Евгения Сергеевна Сафонова 
Кукольная королева

Темные игры Лиара – 1

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63954707
«Евгения Сафонова Кукольная королева»: Эксмо; 2021
ISBN 978-5-04-119323-2
Аннотация

Три ипостаси есть у оборотней. Одна ловкая – для детства, одна крылатая – для юности, и ещё одна, самая сильная, – для поры защищать себя.
Три личины есть у неё. Птица. Кошка. Королева, у которой нет и не будет короны: только ниточки, за которые удобно дёргать кукловодам.
Две тайны есть у неё – и два проклятия, ибо за раскрытие каждой – смерть. И никто не спросит, хочет ли она приключений и дальних странствий, когда незнакомцы придут в её дом. Потому что кто-то давно решил это за неё.

Евгения Сафонова
Кукольная королева

Иллюстрация на переплете Анны Лужецкой
Дизайн обложки и внутреннее оформление Кати Тинмей

© Сафонова Е. С., 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается
моей маме  и Анне Полянской ,
а также всем, кто ушёл слишком рано,
и всем, кому хочется шагнуть вслед за ними.

Мам , мне жаль, что ты
не возьмёшь эту книжку в руки.

Ллио , мне жаль, что мы
не смогли поработать над ней вместе.

Книга первая
Зеркала и дороги

Сказки – больше, чем правда, не потому, что в них рассказывается о существовании драконов, а потому, что они говорят нам: драконов можно победить. 
Г. К. Честертон

Он пришёл на закате, когда умирающий свет патокой переливался через горы.
Он спешился у плетня, и подошвы его сапог коснулись дорожной пыли без единого звука.
Он оглянулся: деревенские улочки вымерли. Даже если б стрелки часов не приближались ко времени вечернего чая – здесь, на окраине, всегда было безлюдно.
Он положил руку на калитку, толкнул легонько. Скользнув в щель, ступил на мощённую камнем дорожку и бросил через плечо:
– Я позову.
Двое наёмников уже спрыгнули наземь. Держа руки на эфесах клинков, они косились за плетень, на деревенский дом с белёными стенами – светлый островок в зелёном море яблоневых крон. А он поднимался на дощатую террасу по невысоким ступеням крыльца, и ветер нёс ему в спину обрывки шёпота:
– Те самые Фаргори…
– …так самоуверен…
– …знает, что никто не увидит?
– Если и увидит, то пожалеет…
Он коротко стукнул в дверь.
Шагов хозяйки дома он не услышал. Не мог услышать. Но скоро его стук удостоили настороженным откликом.
– Кто там?
В вопросе звенели нежные переливы альвийских флейт.
– Боюсь, мой ответ вам не понравится, – он улыбнулся, – Ваше Высочество.
Тишина за дверью обернулась полной противоположностью звука.
– Ваше Высочество… – Он прижался щекой к некрашеной двери; дерево было тёплым и сухим, оно грело, словно стынущая печь. – Обойдёмся без шума. Мне нужна ваша дочь. Отдайте её, и вас никто не тронет.
– Принцесс в этом доме нет, – её голосом можно было колоть лёд. – Я из семьи сидроделов Фаргори, что живут здесь испокон веков. Убирайтесь, пока я не…
– Ваша выдержка достойна восхищения, но в этой игре вам выпали плохие карты. Никто не выйдет из дома, пока я того не захочу. Если не откроете дверь, я открою её сам.
– Вы угрожать явились? Я громко кричу, и стоит мне крикнуть…
– Даже если вас услышат, это изменит лишь то, что сегодня умрёт парой человек больше. Или десятком. Какая разница. – Он отступил на шаг. – Я не шутить явился, Ваше Высочество. Чем скорее вы это поймёте, тем лучше.
Когда она заговорила вновь, голос её звучал глухо.
– Оставь мою дочь, и я пойду с тобой. Куда угодно. Тебе нужна я, не она. Таша ничего не знает, клянусь, она…
– Таша? О, нет, я пришёл не за ней. Речь идёт о младшей. Лив.
– Лив? Но…
Она запнулась, и его улыбка стала шире.
– Неожиданно, правда? – сказал он, когда молчание затянулось. – Отдайте нежеланную дочь – будете жить. Вы бы и сами хотели, чтобы она исчезла, признайтесь.
– Кто ты? – она почти шипела. – Откуда знаешь…
– Я знаю больше, чем вы думаете, Ваше Высочество. Все ваши большие и маленькие тайны. Но ваши вопросы останутся без ответов.
– Зачем тебе Лив?
– Что я говорил насчёт вопросов? Впрочем, одно исключение могу сделать… из уважения к вам. Скажем так, я задумал одну забавную игру, и вашей дочери в ней отведена весьма почётная роль. – Он подал знак двоим за плетнем. – Так откроете?
Две тени прочеканили шаги по каменной дорожке, прохрустели по рассохшимся ступенькам, чтобы встать за его спиной.
– Нет.
Яблони шелестом взволновались на ветру.
– Благодарю, Ваше Высочество. – Он склонил голову. – Вы меня не разочаровали.
Он не шепнул таинственные слова. Рука его не взметнулась в замысловатом пассе. Казалось, он не сделал ровным счётом ничего, но дверной засов с той стороны поднялся вверх.
Когда дверь распахнулась под порывом неощутимого ветра, за ней никого не было.
Он шагнул в пустую прихожую: коврик на дощатом полу, рогатая вешалка у бревенчатой стены, три двери в жилые комнаты. Взглянул под ноги. Мыском сапога поворошил серый ком сброшенного платья.
– Перекинулась… значит, в прятки играем? – Он кивнул на дальнюю дверь. – Она там.
Клинки выскользнули из ножен почти беззвучно. На серебряном покрытии блеснула закатным багрянцем тонкая рунная вязь.
Две тени скользнули вперёд одновременно с тем, как дверная ручка провернулась невидимой ладонью.
Всё случилось быстро – разговоры и предупреждения остались позади. Она просто атаковала, они просто защитились; когда чёрная волчица упала к ногам наёмников, с лезвий ртутными шариками скатилась кровь.
Ни визжать, ни скулить она не стала. Даже от ран, нанесённых «нечестивыми» клинками.
Вместо неё завизжал кто-то другой.
– Мама!.. 
Когда девчонка, метнувшись из-под кровати, кинулась на наёмников с кулаками, с его губ сорвался смешок.
Смелая девочка. Глупая девочка. Ведь не оборотень, не маг: просто маленький человечек, которому мать велела спрятаться и сидеть тихо…
Хотя толку-то.

…а за много вёрст от светлого дома и яблоневых садов, по облитой закатной глазурью дороге бежала рысью каурая кобылка.
Безлюдный тракт убегал в пылающий горизонт, и компанию всаднику составляла лишь тихая песня цикад. Мужчина, сгорбившийся в седле, казался дремлющим – до мгновения, когда цветущая лебеда на обочине тихо всколыхнулась. Очень странно всколыхнулась: двумя полосами, которые на миг пролегли и тут же сгладились в травяном море.
Лошадь повела мордой по ветру. Встревоженно стригнула ушами воздух. Всадник не встрепенулся, даже не выпрямился – лишь чуть повернул голову.
Вглядевшись в заросли лебеды, вымахавшей в человеческий рост, он медленно протянул руку за спину, к ножнам с мечом.
Лебеда глухо, бесконечно злобно зарычала в ответ.
Лошадь понесла в миг, когда трава выплюнула две мохнатые тени. Лошадь понесла, когда звери уже взвились в прыжке. Лошадь понесла безнадёжно поздно…
…но всё это было далеко.
А здесь и сейчас в доме смолк детский крик.

Вскоре трое всадников пустили коней галопом: по ниточке просёлочной дороги к ленте тракта, уползавшей за кромку пшеничных холмов, прочь от яблонь, шепчущихся вокруг мёртвого дома.
Он не оглядывался. Он смотрел в небо. И хотя разглядеть в вышине маленькую белую птичку не представлялось возможным – знал, что она там.
Скоро птичка по имени Таша вернётся домой…
– Что ж… – он улыбнулся своим мыслям, – до встречи, девочка моя.
Новая игра началась.

Глава первая
Книжные дети

За один неполный оборот часовой стрелки до момента, разделившего их жизнь на «до» и «после», в канун дня, на исходе которого незнакомцы явились в их дом, Таша и Лив лежали в саду и трясли небо.
Вечер был прозрачным и сладким, как леденец: липы на заднем дворе только вчера обсыпало медовыми звёздочками цветов. Росистую траву на полянке между яблонями примял лоскутный плед. Листва шептала колыбельные двум девочкам, что смотрели на звёзды, смешно вздёрнув ноги к небу – словно хотели подошвами мягких туфель коснуться двух лун, в этот час висевших почти рядышком.
– Ещё одна! – Лив довольно указала туда, где в черноте исчез росчерк упавшей звезды.
– Успела загадать? – улыбнулась Таша.
– Ага!
– И сколько желаний осталось?
Лив смешно наморщила нос, припоминая свой немаленький список:
– Шесть.
Таша посмотрела на дом. Свет с террасы просеивался сквозь яблоневые кроны, разливался по каменной дорожке до калитки, лизал золотыми лучами край тропы, уводившей к их любимой поляне.
Отсюда маму не видно, но наверняка она уже готовит им травяной чай на сон грядущий.
– Придётся постараться, если хотим сегодня управиться, – сказала старшая из сестёр Фаргори.
Поёрзав на пледе, Лив старательно засучила ногами в воздухе. Как и Таша. Со стороны могло показаться, что они пинают звёзды, и догадки эти были бы недалеки от истины.
Увидев их впервые, немногие могли предположить, что они родня. Старшая дочь Мариэль Фаргори уже прожила свою шестнадцатую весну, а младшей едва исполнилось девять, но и при такой разнице от сестёр ожидаешь большего сходства. В чертах их лиц не было ничего общего. Лив унаследовала вишнёвые глаза матери, её худенькая косичка отливала той же обсидиановой чернотой, что и локоны Мариэль, а светловолосая сероглазая Таша пошла в бабушку (так говорили, во всяком случае). Однако все сомнения отпадали, стоило хоть раз увидеть, как Таша возится с малышкой, которую многие считали ребёнком совершенно невыносимым.
Такое мнение имело под собой основания. Но крошка Лив слишком любила маму и старшую сестру, чтобы изводить ещё и их.
Приближение Гаста Таша услышала задолго до того, как его шаги зашуршали по тропинке.
– Что-то ты припозднился, – сказала она, когда друг застыл на краю полянки.
– Ну прости. Сперва у кузницы старика Лира долго торчал, потом дядя нравоучительствовал. – Краем глаза Таша видела, как Гаст недоумённо следит за их пятками. – Что вы делаете?
– Трясём небо, – поведала Лив со всей серьёзностью ребёнка, который едва способен усидеть на одном месте хотя бы пять моментов, а обычные полчаса школьного урока считал изощрённой пыткой.
Гаст посмотрел наверх, туда, где по небесному шёлку рассыпалась колкая звёздная шелуха.
– Мы загадываем желания на звёзды, – пояснила Таша невозмутимо. – Но их падает куда меньше, чем Лив хочется. Зато если небо потрясти, они точно на местах не удержатся.
Смеяться Гаст не стал. За десять лет дружбы – с момента, когда они случайно сели за одну школьную парту, – он давно привык к её выдумкам.
– Твоя идея? – просто спросил он.
– Чья ещё.
– Я не такая умная, как Таша, – грустно сказала Лив. – А то сама бы придума… ай, ну вот, ещё одна упала, а я не успела ничего загадать! Ты меня отвлёк, дурак!
– Чай готов!
Мамин голос глухо прозвенел в синей темноте, приглушённый яблоневыми просторами, отделявшими полянку от дома.
Четыре пятки, облитые тонким шевретом летних туфель, одновременно ударились о плед.
– Не обзывайся. – Сев, Таша легонько щёлкнула сестру по носу. – Завтра ещё по крайней мере пару звёзд свалим, стрекоза.
Та не утешилась, и всё время, пока Таша сворачивала лоскутное покрывало, стояла надувшись.
– Гаст-балласт, – буркнула Лив.
– Я кому сказала?
– Наш Гаст патласт, ушаст, бородаст…
– Лив!
– Не вижу ничего плохого в бороде, – сказал Гаст, смущённо почесав слегка щетинистую щёку: зимой на ней впервые показались редкие светлые волоски, пока не знакомые с бритвой.
– Борода может быть красивой, а вот твои поросёночьи шерстинки – точно нет!
Отряхивая плед от земли и травы, Таша не видела лица друга. Зато прекрасно слышала, как тот скрежещет зубами.
К детям нужно быть снисходительным (особенно когда тебе восемнадцать, ты уже почти закончил школу и, выходит, почти что взрослый), но порой это дамнарски сложно.
– Мелкая ты ещё, чтоб в мужской красоте разбираться, – процедил Гаст наконец.
– Будь я мальчиком, ты бы мне сейчас врезал, да? – проницательно заметила Лив.
– Таша б мне не дала. Но на подзатыльник ты напрашиваешься.
Хихикнув, довольная Лив уцепилась за руку сестры; Таша только вздохнула стоически.
– Лучше скажи, ты брался за задание по истории? – спросила она, направившись к дому, одной рукой прижав покрывало к груди.
– Неа. – Гаст на ходу сорвал с ближайшей ветви недозрелое яблоко. – Всё равно одна добренькая отличница даст мне списать.
– На этот раз – не дам.
– Кажется, я это слышал уже примерно… сто раз?
Выпустив ладошку Лив, Таша ткнула нерадивого друга под рёбра – судя по громкому ответному «ай», плотный лён рубашки не смягчил удар.
После она не раз вспоминала тот вечер. Детские препирательства, детские проблемы, казавшиеся тогда такими важными. Незагаданные желания. Невыученные уроки. Незначительные, трогательные пустяки, ничем не предвещавшие грядущего.
Самое страшное в жизни редко предупреждает о себе. Оно приходит без приглашения, в самый обычный день, когда ты не успеваешь и даже не собирался прибраться к его визиту. И никогда не спрашивает, готов ли ты его принять.
К такому невозможно быть готовым.
– Кажется, я не раз высказывала своё отношение к тому, что кто-то обрывает яблони без спроса, – сказала мама, когда они поднялись по деревянным ступенькам на террасу. Гаст как раз дожёвывал огрызок вместе с косточками, невесть каким образом не морщась от невыносимой кислоты. – Добрый вечер, Гаст.
Обе стрелки настольных часов приближались к двенадцатому делению из шестнадцати. Многие отправляли детей спать в одиннадцать, как только темнело, но Мариэль Фаргори придерживалась иных взглядов на воспитание. На террасе ночь расступалась, развеянная магическим светильником посреди стола: шарик ровного золотистого света в резной меди ажурной оправы. Вокруг дымились чаем глиняные кружки и тлели в курильнице травы, отпугивая назойливую мошкару. Пахло дымом, мёдом и майским днём – Таша не помнила точный состав смеси, но туда входила бузина.
– Да ладно, тётя Мариэль. – Гаст ответил той обезоруживающей улыбкой, что сводила с ума бо́льшую часть деревенских девчонок. – Всего одно яблочко. Таша разрешила.
Мама тоже улыбнулась – только глаза остались холодными.
– Пейте. – Скользнув по лицу старшей дочери, её взгляд потеплел. – Не буду вам мешать.
– Золото, а не мать, – сказал Гаст, когда Мариэль ускользнула в дом, а они расселись по соломенным креслам вокруг стола. – Моя в жизни не ушла бы. Как же так, дать сыну спокойно поболтать, а она не узнает, о чём… – друг отхлебнул из своей кружки: Мариэль, осведомлённая о грядущем визите, накрыла на троих. – Видно, деликатность у вас в голубой крови. К некоторым маленьким врединам не относится.
– Просто тебя подозревают в чём-то нехорошем, – умудрённо заявила Лив. – Нас подозревать не в чем, а твои грязные секреты нашей маме неинтересны.
Таша промолчала. Взяв печенье из плетёной корзинки, откинулась на спинку кресла и посмотрела на море яблоневой тьмы, шелестевшее вокруг островка магического света.
Даже днём отсюда виднелись только зелёные кроны да крохотный кусок дороги за калиткой. Сады Фаргори являлись главной достопримечательностью уездной деревеньки Прадмунт, в остальном совершенно заурядной; и если обычно достопримечательности украшали собой центральную площадь, то здесь знаменитые сады раскинулись почти на отшибе. В детстве Таша представляла, что это заповедные альвийские леса, и нет вокруг ни деревни, ни сенокосных полей, а их белёный каменный дом на самом деле – дворец Королевы Лесной: мама ведь так похожа на королеву…
В одном соседи бы с ней согласились – аристократического высокомерия Мариэль Фаргори было не занимать. Аристократической красы, впрочем, тоже. Многие находили, что бывшая королевская фрейлина странно смотрелась в семье деревенских сидроделов, но восстание шестнадцатилетней давности причудливо перетасовало придворные судьбы.
Тот факт, что Мариэль только рада жить в стороне от сельской жизни, никого не удивлял. И почти не вызывал неприязни. У обитателей Прадмунта было немного причин гордиться своей малой родиной – помимо той, что сидр Фаргори вот уже полвека пили при дворе, и даже новый король не отказался от привычки, заложенной предыдущей династией. Причуда судьбы, закинувшая к ним настоящую столичную аристократку, добавляла к этим причинам ещё одну. Фрейлина – это, конечно, не королева, но всё равно голубая кровь; и ей прямо-таки положено быть высокомерной, иначе какая ж она аристократка?..
– Что ты сегодня забыл у кузницы? – спросила Таша, отряхнув штаны от крошек.
Гаст безмятежно хрустнул ореховой печенюшкой:
– Выкраивал момент, чтоб испортить мехи старика Лира.
– Зачем?!
– А нечего было рожу кривить, когда я просил себе гвоздь на удачу выковать. Что ему, жалко один паршивый гвоздь? А мне б перед выпускными экзаменами так пригодился!
– Не жалко, если б его сын не ходил с синяком под глазом, который там возник не без твоего участия.
– Лир-младший сам напросился. Нечего было язык распускать.
– Лир тебя обидел? – полюбопытствовала Лив, болтая ногами под столом.
– Если б меня. – Гаст покосился на Ташу. – Он твою сестру назвал… нехорошим словом, в общем.
– А чем Таша его обидела?
– Тем, что больно хороша для безмозглого страшилы вроде кузнецкого сынка.
Подумав над этими словами, Лив серьёзно кивнула.
– Ты его правильно стукнул. Таша не виновата. Хотя даже если б была виновата, его всё равно надо было стукнуть, – подумав, резюмировала она.
– Вот и я о чём.
– А дядя чем докучал в этот раз? – Таша решила сменить тему, от которой щёки расцветали сердитым румянцем.
Запустив пятерню в свою непослушную русую шевелюру, Гаст взъерошил вихры на затылке.
– Как обычно. Безобразничаю, учусь спустя рукава, на кого ж отец деревню оставит, когда Пресветлая приберёт… – он неподвижно смотрел на тёмное чайное зеркальце, обрамлённое жжёной глиной. – Так тошно иногда, Таш. Всё уже за меня решили.
– Как будто тебе плохо. Станешь старостой, как твой отец. Будешь всеми здесь командовать. Если кое-кто не прекратит вредничать, отомстишь за детские обиды и заставишь кое-кого стричь свою роскошную длинную бороду.
Лив, от которой намёк не укрылся, скорчила рожицу.
– Отец никем не командует. Это дядюшкина прерогатива. – Гаст рассеянно сжал кружку в ладонях. – Может, мне и правда плохо. Может, я не хочу всю жизнь в Прадмунте провести. Сколько родители на своём веку в город выбирались – на пальцах пересчитать можно… А я хочу мир повидать. И приключений.
Тёмные глаза на родном добродушном лице – орех, мох и сумрачная болотная зелень – смотрели так тоскливо, что Таше сделалось не по себе. Она слишком привыкла видеть в них безалаберную беспечность.
– Приключения ему подавай…
– Как будто ты от них отказалась бы. – Когда Гаст поднял взгляд, в него уже вернулся привычный шальной огонёк. – Скажешь, не мечтала победить какое-нибудь чудище, как в сказке – по-настоящему? Мне можешь не врать, я сам с тобой в колдунов и паладинов в этом саду играл. И в великие деяния Ликбера тоже.
Таша вспомнила, как они увлечённо фехтовали палками на заднем дворе. Тайком от мамы. Та одобряла разве что игры, где Таша изображала пленённую в башне принцессу, но самой Таше это казалось ужасно скучным. Сидеть без дела, пока кому-то достаётся всё веселье? Уж лучше она сама сразит злого колдуна. Благо Гасту нравилось заматываться в занавеску (ткань была тёмно-серой, но они притворялись, что она чёрная) и зловеще хохотать.
Нет, Таша не отказалась бы от приключений, если б те преподнесли ей на блюдечке – красиво сервированными и с приправой в виде обязательного счастливого конца. Пуститься в дальние странствия. Сразиться с коварными злодеями за правое дело. Побывать в альвийских лесах и Подгорном королевстве, станцевать со Звёздными Людьми и выпить с цвергами (в конце концов, ей уже шестнадцать, можно разок позволить себе что-то покрепче чая). А потом, совершив славный подвиг во имя спасения Долины, выслушать благодарность от самого Его Величества – на балу при столичном дворе, в окружении сиятельных особ всех четырёх провинций…
Мечты вновь завели её туда, куда ход ей был категорически заказан, – и, виновато моргнув, Таша повернула голову.
Через кухонное окно видно было, как мама сидит над расчётными книгами. Тёмные кудри оттеняют благородную бледность кожи, морщинки у рта и меж бровей не портят строгой красоты точёного лица, простое хлопковое платье не скрывает безупречную осанку, не сломленную ни годами деревенской жизни, ни ударами рока.
– По-моему, про приключения куда лучше читать, чем проживать их самому, – сказала Таша, заканчивая мгновенный спор с самой собой. Потянулась за книгой, ждавшей своего часа в ящике дубового комода, лак с которого слез ещё до её рождения. – К слову об этом. Мы остановились на том, как Рикон победил виспа, но угодил в плен злых прислужников магистра Ларнека, и…
– Я тут вообще-то тоскую о своей незавидной судьбе.
– Поэтому я решила напомнить, что у любителей приключений судьба бывает куда более незавидной. – Таша открыла страницу, отмеченную тонкой латунной закладкой. Разгладила плотную бумагу, по которой ровными печатными строчками струились странствия и испытания, победы и поражения, любовь и ненависть, облечённые в текст. – «Рикон открыл глаза. Он лежал ничком на холодных камнях. В темнице не было окон, и трудно было сказать, день сейчас или ночь. Как давно он здесь? Как сюда попал? Последнее, что он помнил – жуткая боль, когда заклинание врага достигло цели…» 
Боковым зрением она видела, как с каждым словом лицо друга разглаживается.
Спустя пару страниц Гаст снова пил чай – вместо того, чтобы мрачно греть руки о глину, – и с неподдельным интересом слушал о страданиях пленного паладина вместе с притихшей Лив.
Сказкам лучше оставаться сказками. Хотя бы потому, что в сказках про борцов с чудовищами обычно не рассказывают о крови чудовищ на клинках. Или крови неосторожных героев.
Они разошлись две главы спустя, в час, когда спали не только дети – многие взрослые. Впрочем, бояться в Прадмунте было нечего, а Гасту, как и сёстрам Фаргори, позволяли многое из того, что не позволяли другим. Поэтому Таша проводила друга до калитки и какое-то время смотрела, как он не торопясь бредёт прочь по просёлочной дороге, залитой лунами и ночной синью: голубая Никадора уже взошла, золотая Аерин лишь начинала убывать, и их смешанный свет рассеивал черноту прохладными льдистыми лучами.
К дому Таша возвращалась, думая о своём. Например, что её судьба и так напоминает сказку. Во всяком случае, начало одной из них. Этот сюжет Таша встречала в книжках не раз; только вот жизнь и книжки – разные вещи, и её история – по очень многим причинам – не закончится тем, чего от подобной истории она сама бы наверняка ждала…
В спальне, натянув ночную рубашку, Таша села на несуразно большой кровати. Обняв руками колени, уставилась в окно – за стеклом звала, манила звёздная высота.
…она проживёт в этой деревне всю свою жизнь. Спокойную, долгую жизнь. Будет выбираться в город пару раз в год по делам, как мама. Не увидит даже хвост тех приключений, которые пережила Мариэль, прежде чем стала Фаргори. Унаследует семейное дело, станет делать сидр, выйдет замуж (куда же без этого?) – и, конечно, за одного из местных…
Будущее представилось отчётливее, чем когда-либо, взяв за горло холодной лапой удушающей тоски.
Крылья… расправить бы крылья, прямо сейчас, сбежать в небо – от непрошеного страха, от непрошеных мыслей, от странной жажды, даже нет – знания, что где-то ждёт тебя нечто иное, новое, большее…
Тихий стук предварил миг, когда мама скользнула в дверь.
– Грустишь? – она подошла к постели: как всегда, бесшумно, как всегда, безошибочно угадав её настроение.
– Немного, – сказала Таша глухо и честно.
– Из-за этих разговоров о приключениях?
Конечно, маминому слуху не могла помешать какая-то там стена и закрытое окно.
– Не нужны мне приключения, – откликнулась Таша после секундной заминки. Снова честно. – Я… я просто по небу соскучилась.
Не нужны ей ни балы, ни подвиги. У неё свои маленькие приключения, с ветром в крыльях и травой под мягкими лапами.
Мама кинула за окно оценивающий взгляд, словно взвешивала на глаз лунный свет:
– Уже поздно. Я буду волноваться. Давай завтра, до вечернего чая, ладно?
Таша кивнула – и была благодарна уже за то, что мама всерьёз подумала, не отпустить ли её сейчас. Несмотря на все опасности ночи.
Кому как не Мариэль Фаргори понимать желание ощутить себя крылатой.
– Я была бы счастлива, если бы ты увидела больше, чем эту деревню, – сказала мама вдруг. – Если бы познала другую жизнь. Ту, которой я сама для тебя желаю. – В том, как она обняла дочь, скользнула та же печаль, что полутоном окрасила её голос. – Наверное, втайне я надеюсь, что ты ещё её увидишь… однажды.
Таша прекрасно знала, какой жизни желала для неё мать. Как знала истинную причину, почему Мариэль Фаргори никогда не пьёт с ними чай, если в дом заглядывает Гаст, и то, почему в глубине души она против этих чаепитий – но, любя дочь, скрепя сердце впустила в их жизнь её единственного друга. Знала даже то, почему перед сном мама всегда сперва заходит к старшей дочери; знала – вот уже третий год.
Ни Гаст, ни Лив ничего не замечали. А Таша никогда не сможет открыть им глаза. И не хочет.
– Даже если не увижу, мне всё равно. Мне и здесь хорошо, с вами.
Мама улыбнулась; теперь – без тени холода. Коснувшись губами макушки дочери, пожелала добрых снов.
Когда она ушла, привычно оставив светильник на тумбочке включенным, Таша зарылась лицом в подушку: спать без света она не могла, но засыпать лампа слегка мешала. Накрылась лёгким одеялом – в каменном доме было прохладно даже летом.
Она ещё ворочалась, когда в коридоре послышались знакомые семенящие шажки. И ничуть не удивилась тому, что дверь вновь отворилась.
Лив влезла на кровать бесцеремонно, не удосужившись проверить, спит ли сестра.
– Та-аш…
Повернув голову набок, Таша сонно приоткрыла один глаз.
– Таш, ты злишься, что я Гаста обижаю?
Сестра тоже была в ночной рубашке – старой, Ташиной. Та оказалась ей чуть великовата, и маленькие детские ладошки тонули в дутых рукавах. Распущенные волосы струились по белой ткани чернильными струйками, огромные глаза на курносом личике сейчас отливали не вишней даже – черносливом.
По уму Таше следовало отвернуться, преподав урок, который Лив заслужила. Но лицо сестры, с ногами забравшейся на постель, было неожиданно несчастным.
– Немножко.
Иногда она думала, что всему причиной неизбывное чувство вины за свою ложь, третий год окутывавшую Лив счастливым неведением. Как бы там ни было, сестра вила из неё не то что верёвки – канатные лестницы: Таша просто не могла на неё сердиться. Если и сердилась, то куда реже, чем следовало.
– Я больше не буду, – серьёзно сказала Лив.
– С чего это?
– Не хочу, чтобы ты решила, что я слишком вредная, и меня разлюбила.
Таша фыркнула и, вытянув одеяло из-под коленок сестры, приподняла его край в знак примирения: Лив охотно заползла внутрь.
– Я тебя никогда не разлюблю, стрекоза. Но если будешь вредничать поменьше, очень меня порадуешь. – Когда Лив улеглась рядом, Таша обняла её, как обнимала потрёпанного плюшевого зайца, лишь пару месяцев назад отправленного в сундук под кроватью. – Спи давай.
Они так и уснули вместе. Не в первый раз.
Но на очень долгое время – в последний.

* * *

– Быстрее, – бросает Герланд, пока они бегут – вниз, вниз, вниз, по бесконечной лестнице, белой, как всё в королевском дворце. 
Эхо дробит и перекатывает их шаги, как и отзвуки криков, пробивающиеся сквозь стену: потайную лестницу специально строили так, чтобы с неё можно было подслушивать, папа говорил. Джеми очень старается не отставать, но маленькие ноги всё равно перебирают ступеньки слишком медленно. Как пятилетке угнаться за взрослым? Его бы взяли на руки, будь здесь мама с папой, но они остались наверху, защищать королевскую семью – долг рыцарей выше родительского, а дядя Герланд несёт брата – хнычущий комок в ворохе пелёнок. Один Герланд спустился бы быстрее, гораздо быстрее, а так… младенец в одной руке, холодные пальцы другой сжимают ладошку Джеми, за плащ судорожно цепляется Берри: ей уже девять, почти взрослая, но бегает она немногим быстрее… 
Когда лестница наконец заканчивается дверью, крики уже не слышны. Один Герланд просто прошёл бы сквозь неё, но он не один, и поэтому пихает дверь ногой. 
Огромный холл освещён слабо, совсем не как обычно – когда он встречает высокородных гостей, но Джеми этого хватает, чтобы узнать папу. Папа почему-то здесь, а не наверху, и стоит посреди зала, рядом с кем-то в чёрном. Кто-то в чёрном резко дёргает рукой, и папа падает. Тут Джеми понимает, что кто-то держит меч, который только что выскользнул из папиной груди. 
Джеми смотрит, как папа падает – к другим, что уже лежат на полу. Мужчины, девушки и старики, гвардейцы и простые придворные; кто в мундирах, кто в платьях, кто в ночных рубашках. Кто-то на лестнице, кто-то у самых дверей, в тёмных лужах на белом мраморе. 
Джеми смотрит, как папа падает – к маме. Она тоже на полу: отсюда плохо видно, но маму Джеми узна́ет всегда. 
Когда папа наконец падает, кто-то в чёрном уже рядом, прямо перед Джеми – тенью, метнувшейся к ним быстрее, чем может любой человек. Тень – девушка, она в чёрном, и лицо её тоже в чёрном: волосы, глаза, странные потёки на лице, будто от краски, такого же цвета, как то, что вязко капает с её меча. Только кожа белая, и звёзды, сияющие на дне зрачков, совсем как у Герланда. 
Тень заносит клинок для нового удара, и Джеми не знает, почему тот до сих пор не опустился – наверное, потому, что каждое мгновение кажется ему вечностью. 
Тень – девушка, мятежница, убийца родителей – смотрит на него, белые звёзды горят в её чёрных, чёрных глазах… 

Чей-то возглас вырвал его из холла, погрузив во тьму, какая обычно царит под закрытыми веками.
Кошмар нехотя выпустил Джеми из цепкой ледяной глубины.
Он уставился на лампу, мерцавшую на чайном столике. Осознал, что он там, где и должен быть: в тканевом кресле посреди тёплой гостиной, с книжкой в руках, на затянувшемся вечернем чае.
– …да, я уверен, – говорил Герланд – сидевший напротив, а не тащивший трёх перепуганных детей из залитого кровью дворца, – потому что мне несвойственно выражать вслух то, в чём я не  уверен, и к этому моменту ты мог бы это уже…
Джеми посмотрел на книгу – во сне ослабшие пальцы упали на колени вместе с ней.
Надо же. Заснул. На самом интересном месте (утренние тренировки и ночная зубрёжка не прошли бесследно). И опять во сне отправился в чужую память, – хотя Джеми она каждый раз казалась очень даже своей.
Алексас не уставал шутить, что младший брат нагло посягает на его личное пространство, но при том, что их связывало, обмен воспоминаниями был неизбежным побочным эффектом.
– …я не понимаю, зачем сперва созывать узкий круг, – настаивал Найдж. Его голос и вырвал Джеми из сна: из троицы Основателей – альва и двух колдунов, которых чаепитие собрало за одним столом, рассадив по соседним креслам, – лишь Найдж повышал тон в спорах. – Ты не хуже меня понимаешь, что нас вряд ли предал кто-то из…
Свыкнувшись с тем, что холод королевского дворца остался за гранью сна и пропастью минувших лет, Джеми поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее.
Сам он восстание не помнил. Это Джеми был розовым комком, хныкавшим в ворохе пелёнок, пока его брат бежал с Герландом от мятежников, а в дворцовых коридорах выреза́ли придворных, ещё вчера даривших маленькому Алексасу улыбки и сласти. И предпочёл бы не помнить, – поэтому поспешил вернуться к чтению, где Рикон как раз повстречался с виспом, стражем болот.
«…тварь, державшая в руке зелёный фонарь, улыбнулась ему. Чудовищная ухмылка жутко смотрелась на лице, что Рикон привык видеть в зеркале. 
– Я знаю, чего ты боишься, Рикон, – сказал монстр, принявший его облик. – Псы магистра Ларнека уже идут за тобой, но самый большой твой страх – стать таким же, как он…» 
– …Джеми!
Он уже привык пропускать беседы старших мимо ушей, но зов Герланда был не той вещью, которую можно игнорировать.
Пришлось неохотно выныривать из манящей реальности книжных страниц в окружающую действительность.
– Я понимаю, что сказочные небеса предпочтительнее, – когда воспитанник удостоил его безраздельным вниманием, сказал Герланд, и серебристые альвийские искры блеснули в его зрачках призраками далёких звёзд, – однако порой полезно спускаться на нашу бренную землю.
Джеми непроизвольно вжал голову в плечи.
Пылающий камин жарко натопил маленькую гостиную, полную гобеленовой ткани и резного дерева, но холодок зимней ночи, сквозивший в голосе альва, кого угодно заставил бы поёжиться.
– Особенно уместно здесь слово «наша», – скептически подметил Алексас. – Не припоминаю, чтобы альвы считали Подгорное королевство своей землёй.
Джеми удержался от ответа, – в который раз порадовавшись, что брата больше никто не слышит.
– Повторяю. – На миг за спиной Герланда нетерпеливо дрогнули огромные прозрачные крылья и тут же вновь скрылись за кромкой зримого, будто слившись с белёной стеной. – Через три дня собираем очередной совет. Ваше с Алексасом присутствие желательно.
В книжках Джеми встречал выражение «мраморные черты», но лицо Герланда точили даже не из мрамора – из белого льда. В глазах альва темнело сумеречное небо, пронзительно-холодное, а чёрные кудри словно выткали из красок ночи: странная, нечеловеческая, почти пугающая красота Звёздных Людей. Джеми гордился, что их с Алексасом спас и воспитал один из них, но иногда…
Иногда они с братом всерьёз опасались опекуна. Не без причин.
Прикрыв книгу, дабы не было соблазна отвлечься (только страницу пальцем заложив), Джеми посмотрел в окно – просто чтобы оттянуть момент истины.
Из окон особняка открывался прекрасный вид на главную улицу округа Хёх: единственного «людного» округа Камнестольного, великого града цвергов. Сами цверги именовали свою столицу Хапстаддэрштайн, но Джеми предпочитал распространённый аллигранский перевод. Фонари цветного стекла на высоких ножках, светлая брусчатка, по которой звенели копытами железные кони, дома серого камня в два-три этажа и пёстрые витрины лавок; где-то над курящимися дымоходами смыкались каменные своды гигантской пещеры – так высоко, что подгорная тьма скрадывала их, маскируя под мглу ночного неба. Там же пряталась хитрая система воздуховодов, позволявшая жителям подземья не задохнуться.
Здесь селились все люди, по какой-то причине задержавшиеся в Подгорном королевстве, и от наземных городов Хёх отличала разве что вечная темнота. Другие округа щеголяли типичной архитектурой цвергов с затейливой резьбой по стенам невысоких домишек… но туда людям лучше было не соваться.
– Пора всерьёз участвовать в делах сообщества, – сумеречный взгляд Герланда резал той же непреклонностью, что и слова. – Даже если ты считаешь, что не готов.
– Но я готов! – выпалил Джеми. – Готов участвовать! Правда!
Подумав, честно добавил:
– Наверное…
День Джеми Сэмпера, колдуна-недоучки шестнадцати лет от роду, не задался с самого начала.
На утренней тренировке ему удались лишь шесть боевых каскадов из семи. Учителя могли сколько угодно уверять, что в его возрасте и это освоить – гениально, а заклятия выше пятой ступени просто истощат его магический резерв: Джеми подобное не утешало. Если ты за что-то взялся, делай всё, что требуется, без всяких скидок. Не можешь сделать – не берись. Никаких отговорок в духе «не дорос», «болен» или «устал».
Джеми предпочитал брать пример с солнца. Солнце, может, тоже человек. Может, ему тоже бывает плохо. Может, ему тоже иногда вставать не хочется. Только солнце никто никогда не спрашивал, может ли оно светить: для него не существует «хочу» или «могу», есть одно лишь «нужно». Вот оно и светит вопреки всему…
После настало время уроков литературы и языкознания, а потом Алексасу, любимому до зубовного скрежета старшему братцу, пришла пора отправляться на тренировку по фехтованию. Джеми не оставалось ничего, кроме как два часа наблюдать за его потугами.
У Алексаса дело тоже не особо спорилось. Нет, он мог побить, пожалуй, любого смертного, причём вне зависимости от возраста, умения и весовой категории… но сражаться с альвом – дело неблагодарное, а щадить их Герланд никогда не собирался, даром что был их опекуном. Так что по завершении тренировки Алексас в который раз зализал раны с помощью баночки целительной мази, после чего выразил желание прошвырнуться в город.
Джеми согласился. Он уже третий день мечтал добраться до книжной лавки (порой считал себя достойным немного отвлечься от магических трактатов за развлекательной литературой), а потому следующие полдня братья самым бесстыдным образом отдыхали. И если поход за новым томом «Правил паладина» Джорданесса занял около получаса, львиную долю оставшегося досуга отняло общение Алексаса с премиленькой девушкой, которую он встретил по пути в таверну. Вот что в нём только девушки находят?.. Казалось бы, смазливый самоуверенный щёголь. Долговязый. Вечно растрёпанный. Ещё и веснушчатый… Но девушки странно смотрели на многое – это Джеми давно уяснил.
Понять их он даже не пытался, просто принял какие-то вещи, как факт.
Прогулка с очередной красоткой завершилась сговором об очередном свидании под балконом; и на этом Алексас, весьма довольный собой, продолжил путь к кружке крепкого цвергского пива и приятной застольной компании, где и провёл оставшийся час до вечернего чая. На взгляд Джеми, совершенно бездарно.
– Какой энтузиазм. – Найдж, развалившийся в кресле слева, спрятал ухмылку за чашкой. А может, и улыбку, – не понять: она с губ колдуна почти никогда не сходила, из-за этого молодое лицо под ёжиком растрёпанных русых волос казалось ещё моложе, и даже тёмно-серые радужки делались светлее. – Видишь, Герланд, а ты ребёнка попрекаешь.
– Сам ты ребёнок, – буркнул Джеми. – По магическим меркам.
– Сначала до бакалавра дорасти, там и поговорим, кто ребёнок.
Джеми на подколку не обиделся. Хотя сам Найдж, уже лет пять игравший роль его второго наставника, звание бакалавра магических наук защитил не так давно – куда позже, чем той же цели обещал достичь Джеми.
– Если бы этот ребёнок проявлял на собраниях сотую часть того интереса, что он выказывает к вашим урокам и этим… сказкам,  – брезгливость, с какой Герланд посмотрел на «Правила паладина», была куда красноречивее паузы перед словом, – сейчас у меня было бы одной головной болью меньше. К счастью, я привык работать с тем, что есть.
Джеми снова не обиделся. Будь Герланд действительно  против «этих сказок», ему бы просто запретили походы в книжную лавку – и, скорее всего, Джеми бы не осмелился бунтовать. Альв и к походам мальчишек в город относился неодобрительно, но понимал: запирать воспитанников в четырёх стенах немилосердно и невозможно. Так что лишь регулярно проверял ментальные барьеры, защищавшие их разум – без этого случайная встреча с чтецом сознаний могла обернуться неприятными последствиями (дар проникать в чужие мысли среди магов встречался редко, но всё же встречался), – и не менее регулярно наказывал держать язык за зубами – по поводу и без.
Повод был. И немалый. Для окружающих Алексас и Джеми Сэмперы звались Алексасом и Джеми Торнори, и воспитывал их вовсе не Герланд, а небезызвестный магистр Торнори, отставной придворный маг Короля Подгорного. В принципе, почти так всё и было: их дом действительно принадлежал магистру, они действительно в нём воспитывались, а Джеми действительно учился у старого колдуна.
Не так было то, что официально братья были мертвы. Погибли вместе с родителями, королевскими рыцарями, – которые пали, защищая своего короля.
Когда шестнадцать лет назад в королевский дворец ворвались мятежники, уцелели немногие его обитатели. Король Ралендон Бьорк Девятый был убит – вместе с женой, дочерью, советниками и придворными. Новым королём провозгласили Шейлиреара Дарфулла, бывшего Советника Его Величества по финансовым делам, по совместительству недурного колдуна. Шепотки о том, что из него выйдет отличный правитель, ходили задолго до восстания; оно вошло в историю под названием «Кровеснежная ночь», ибо наутро снег столицы был багряным от крови.
От безжалостной толпы, ворвавшейся во дворец, Джеми и Алексаса спасло чудо. Чудо звали Герландом, и оно было альвом, некогда изгнанным из родных лесов. Став чужим для своего народа, Герланд присягнул на верность владыке людей, и до самой резни он служил убитому монарху, сражаясь с родителями мальчишек бок о бок. Потому и спас братьев Сэмперов, спрятав их в Подгорном королевстве, и воспитал, заменив им отца.
Отца, которого Алексас почти не помнил, а Джеми почти не знал…
– Нам всем известно, Гер, как ты любишь одаривать своих сынов похвалами, но предлагаю вернуться к тому, что острее всего требует вынести себя на суд, – устало проговорил магистр Торнори, тонкими руками поправив плед. Хозяин дома не так давно разменял третью сотню лет, и никто не удивлялся как тому, что он подозрительно легко зяб, так и мудрёным оборотам его речей: не все маги могли приспособиться к смене веков. – Всё же я настаиваю на том, чтобы сперва собрать узкий круг. Вероятность того, что мы обнаружим среди нас… то, чего опасаемся, ничтожна, но я хотел бы успокоить свою душу хоть на этот счёт.
– А в чём, собственно, суть грядущего собрания? – стыдливо осведомился Джеми.
– К нам пожалует новый спонсор, дабы обсудить условия союза с глазу на глаз. – Едва ли магистру нравилось повторять то, что Джеми пропустил за книгой и сном, но он не выказал этого ничем. Старый маг вообще умел прятать эмоции за гривой седых волос, что могли так кстати упасть на глаза, пушистой бородой и дежурным благолепием. – Нашим застоявшимся жилам не помешает свежая кровь.
– Ещё выслушаем доклад шпиона в Торговой Гильдии, – добавил Найдж, – кое-какие новости из столицы…
– В общем, ничего интересного, – зевнул Алексас.
– …а ещё попытаемся поймать крысу.
Джеми недоумённо вскинул голову.
– Какую крысу?
– Предателя, дурачок! – голос брата с головой выдал его азарт. – А вот это  уже интересно…
Если возвращаться к тому, что с братьями Сэмперами было не так, определённо стоило упомянуть, что в доме магистра Торнори располагалась штаб-квартира некого тайного общества. Основали его Герланд, магистр и Найдж, тогда ещё юный ассистент прославленного Торнори-энтаро; они дали своему детищу благозвучное название «Тёмный венец» – и с тех пор это общество плело заговоры с целью свержения душегуба и узурпатора Шейлиреара Дарфулла Первого.
Подрывной деятельностью «Тёмный венец» с переменным успехом занимался уже шестнадцать лет. Почти с самого восстания. За эти годы они привлекли под свои знамёна немало людей, цвергов и колдунов, и даже другие сообщества – помельче: многие соглашались, что дробить оппозицию королевской власти глупо, разумнее объединить усилия. Единственная загвоздка заключалась в том, что для свержения узурпатора требовался кто-то, кого можно возвести на престол по праву. Так что главной целью общества был поиск подходящего представителя сверженной династии Бьорков.
Проблема была ещё и в том, что после Кровеснежной ночи Бьорков осталось немного. Все они либо находились одной ногой в могиле – по причине глубокой старости, – либо были вполне довольны жизнью под пятой узурпатора и все без исключения пребывали под пристальнейшим наблюдением новой власти. Вот лже-Бьорков за шестнадцать лет объявлялось немало; заканчивали они обычно ласковым выговором от стражи, позором да скромной заметкой в новостном листке об очередном самозванце и Венец не интересовали. Вывести их на чистую воду для магов труда не составляло, а возводить на трон фальшивку сторонники свергнутой династии не имели ни малейшего желания. Кто-то другой на их месте давно бы сдался, но ведь наверняка тела последних Бьорков сожгли недаром! Узурпатор уважил память предшественников и обеспечил убитым погребение рядом с предками, но вместо тел в королевскую усыпальницу отнесли лишь урны с прахом. Конечно: тело-то, в отличие от праха, опознать не составит труда…
– Видите ли, не столь давно мы обнаружили, что кто-то внёс ничтожные, но злонравные изменения в защитные чары штаб-квартиры. – Магистр рассеянно обводил указательным пальцем костяшки другой руки. – Благодарить следует Найджа, он задумал внести в защиту коррективы, что открыл в минувшем месяце… и обнаружил это. 
– Что ещё за изменения?
– Убрали запрет на несанкционированные переговоры. – Найдж хмуро глотнул из своей чашки; лучи светильника на столе просвечивали сквозь тонкий фарфор. – Как ты знаешь, только Основат… только мы трое в этом доме можем пользоваться зеркалами или открывать другие магические каналы для дальней связи. Раньше могли.
– А теперь…
– А теперь, спасибо нашему неизвестному другу, с этим справится кто угодно. Бери зеркало и болтай с кем-нибудь в столице – ни я, ни Герланд, ни учитель этого не заметим.
Пальцы Джеми непроизвольно вцепились в книжный корешок.
– То есть… кто-то в штаб-квартире…
– Выходит на связь с внешним миром. Тайком от нас. Совершенно верно.
Новость Джеми не понравилась. Даже очень  не понравилась.
Насколько ему было известно, последние дела сообщников проворачивались вполне успешно, но изложенные факты неизбежно вели к одному: некто из штаб-квартиры докладывает о делах Венца кому-то, кто о них знать не должен.
– Посему мы устраиваем облаву. В ближайшие дни будем отслеживать всю магическую активность в здании. – Герланд отставил чашку на стол. – Если после собрания крыска побежит к хозяину – это кто-то из узкого круга. В противном случае через шестидневку собирается совет для широкого…
– И в моих интересах, чтобы подлеца поймали там, – добавил Найдж, – а то ваш прекрасный опекун до конца жизни будет величать меня не иначе как «наивным желторотиком».
– Рад, что твоему чувству юмора не вредит даже угроза тюремных застенок.
– Если кому-то они и грозят, то не мне. Хотя, подозреваю, между тобой и королевскими палачами наша крыска выбрала бы второе, но такой подарок ты ей не сделаешь.
Джеми подумал.
Ещё раз подумал.
– А… наш провал год назад, – сказал он тихо, – то, что в Прэкильской тюрьме ждала засада… не может быть с этим связан?
Казалось, в гостиной стало темнее – так помрачнели двое колдунов, с которыми Джеми делил чай за круглым столом. Лицо Герланда осталось бесстрастным, но для альва то была привычная маска, прятавшая любое проявление чего-то, хоть отдалённо похожего на чувства.
Тот провал был больной темой не только для Джеми. Из пяти человек, отправившихся тогда на задание, в штаб-квартиру вернулись двое, – и при виде одного из них целители лишь руками развели.
– Всё может быть. – Сухие пальцы магистра сомкнулись, сплетаясь в судорожный замок. – Я не устану возносить благодарности судьбе за то, что Алексас всё ещё с нами, но…
– Но я надеюсь, что крыска не причастна к тому, что он с нами не во плоти, – невыразительно закончил Найдж. – Иначе о свидании с королевскими палачами она будет молиться.
– Всецело одобряю.
В мурлыкающий голос Алексаса примешались нехорошие нотки, и голос этот – как всегда – звучал лишь в Джеминой голове.
Если в последний раз возвращаться к тому, что же было не так с братьями Сэмперами, не стоило забывать, что год назад Алексас отправился вызволять кое-кого из тюрьмы – и вернулся с ранами, после которых не выжил бы никто. Год назад Алексасу предложили выбор: либо смерть, либо существование на правах… фактически призрака, но заключённого в чужое тело. Тело человека, что согласится всю оставшуюся жизнь терпеть в своей голове постороннюю личность. А на треть суток Алексас даже сможет брать контроль над этим телом: дышать чужой грудью, говорить чужими устами, фехтовать чужими руками. Жить, пусть каждый момент этой жизни ему великодушно дарил другой.
С тех самых пор Джеми с Алексасом и делили одно тело на двоих – и, пожалуй, это всё же было самым не таким из всего, что было с ними не так.
– Засим объявляю вечер завершённым, – резюмировал Герланд, поднимаясь с кресла. Даже это простое движение в исполнении альва завораживало стремительной текучестью. – Отбой.
Выслушав указ «не распускаться», Джеми следил, как опекун покидает гостиную, без единого звука ступая по гулкому паркету (на самом деле не совсем по  нему). Затем и магистр, напомнив про завтрашний урок, с кряхтением встал, чтобы опереться на Найджа; шаги хозяина дома сопровождало приглушённое ворчание про дрянные старые кости.
– Кому отбой, а кому читать, – пожал плечами Джеми, когда комната опустела.
В ответ его руки небрежно отбросили книгу на стол – не по его воле.
– Кому читать, а кому под чужой балкон, – уточнил Алексас.
Теперь – наконец-то – вслух.

* * *

Последний день привычной жизни Таша скоротала не лучше и не хуже обычного. Завтрак, чтение, прятки с Лив. Полуденный чай, чтение. Обед, чтение, уроки. Впереди ждала целая шестидневка каникул по случаю сенокоса, но завтра Таше предстояло почти весь день провести на лугу, а домашнее задание она предпочитала делать, пока время не поджимает.
Мудрость, непостижимая для оболтусов вроде Гаста.
Потом Лив убежала в деревню, играть с однокашниками (в отличие от старшей сестры, её в компанию деревенских отпускали без проблем), а сама Таша отправилась в конюшню. Принц, любимый льфэльский жеребец снежно-белого окраса, встретил хозяйку радостным фырчанием.
– Сегодня никуда не поедем. Сам погуляешь, – сказала Таша ласково, пока конь тёрся мягкой мордой о её щёку в знак приветствия. Скормив ему пару кусочков сахара, девушка полезла за щёткой: та ждала своего часа в сундуке, как и другие коноводские принадлежности вроде расчёски и скребницы. – А пока поухаживаем за твоей породистой шкуркой.
Она почистила Принца и, выпустив его в сад, принялась прибирать денник, когда её окликнули:
– Лэй закончила в доме. Может и здесь закончить за тебя.
Сгрузив в садовую тележку очередную порцию мокрой соломы, Таша уткнула острие лопаты в деревянный пол. Оглянулась на маму – та стояла в дверях конюшни, прислонясь плечом к проёму открытых ворот.
– Обычно ты против того, чтобы кто-то за меня ухаживал за моим питомцем, – напомнила Таша.
– Я обещала отпустить тебя полетать. Лучше сделать это, пока Лив не вернулась.
– А Принца…
– Я сама в денник заведу. И корм дам. – Мама качнула головой. – Иди, до вечернего чая всего пара часов. И так опоздаешь, знаю я тебя.
Прислонив лопату к стене, Таша стянула холщовый халат, который накинула поверх домашнего платья, и без возражений проследовала к выходу.
Она не поцеловала маму, проходя мимо. Даже не обняла – руки были грязные. Просто не видела необходимости прощаться.
Ещё одна вещь, которую после она не могла себе простить.
На садовой дорожке, вызолоченной светом медленно гаснущего дня, она разминулась с тётей Лэй: та жила неподалёку и за умеренную плату прибиралась в их доме. Заодно и готовила – мама, конечно, освоила кулинарию, но хлопотать над очагом предпочитала в исключительных случаях. Для односельчан не считалось зазорным прислуживать в домах соседей побогаче. Всё лучше, чем уезжать из деревни и искать работу на стороне, в недружелюбном городе.
Минимальный порядок женщины семейства Фаргори поддерживали сами – подметали, складывали разбросанные вещи, убирали книги и игрушки. Но Мариэль никогда не позволила бы своим девочкам ползать по полу с грязной тряпкой, не говоря уже о том, чтобы ползать самой.
Кивнув соседке, слушая, как удаляются её грузные шаги, Таша прошла в дом. Смыв грязь, заперлась в спальне. Убедившись, что за окном никого нет, настежь распахнула деревянную раму. Разувшись, через голову стянула платье.
Никто не увидел, как из опустевшей комнаты вылетела птичка ланден, с торжествующим клёкотом взвившись в блёклую небесную лазурь. Небольшая и быстрая птица, похожая на белую ласточку, только перья с золотистыми кончиками – словно в солнечный свет обмакнули.
…три ипостаси есть у оборотней. Одна ловкая – для детства, одна крылатая – для юности и ещё одна, самая сильная, для поры защищать себя… 
Строки из старинного трактата о нечисти Таша в своё время заучила наизусть и вспоминала их сейчас, ловя крыльями ветер.
Крылья были первой из двух тайн, которые Таша хранила ото всех, кроме мамы. Даже от Лив – сестра едва ли сумела бы молчать. И если опальную аристократку прадмунтцы могли приветить, то семейку оборотней они не приветили бы точно.
Две тайны, два дара, два проклятия…
Таша долго парила над реками, поросшими лесом по пологим берегам, и лугами, по которым катились малахитовые волны высоких трав. Парила, наслаждаясь ветром в перьях, пока сумерки не рассыпали по небу осколки звёздного света. Время вечернего чая давно миновало, как и время её возвращения, но домой она не торопилась – как всегда. Мама была права: слишком неважным всё казалось здесь, в этой спокойной, бескрайней выси. И тайны, и проблемы, на земле не дававшие покоя – всё казалось далёким, мелким, как и сама земля, и люди, ждущие где-то внизу, и…
…близость к грани Таша ощутила безошибочно. Грани, когда птица в голове готова взять верх над человеком.
Главная, проклятая, извечная проблема любого оборотня.
Взрезав крылом воздушный поток, Таша нехотя повернула обратно.
Когда дикие луга внизу сменили скошенные, а впереди показались игрушечные кубики домов, неровным овалом разбросанные вокруг центральной площади, ланден сложила крылья и устремилась вниз. Прадмунт сиял во тьме разноцветьем светящихся окон; пронзительная синева небес в зените оборачивалась пастельно-розовой кромкой у горизонта. Поймав ветер у шпиля водонапорной башни, Таша вновь взмыла над черепичными крышами, устремившись к деревенской околице.
Вскоре под крыльями её зашелестели яблоневые сады.
Таша не надеялась увидеть Лив с мамой на террасе. В конце концов, стынущий чай не будет вечно ждать, пока его выпьют. Но когда она подлетела к дому, то не увидела даже света в окнах, – хотя поздний час определённо располагал к тому, чтобы зажечь лампы.
Тогда Таша ещё не знала, что это значит.
Понимала лишь, что ничего хорошего это предвещать не могло.
Она стремительно облетела дом; спикировав в открытое окно, приземлилась на пол. Спустя три удара сердца вскинула голову – уже не птичью.
Поднявшись с пола, Таша шагнула к двери непослушными ещё ногами. Одеться она не потрудилась: мысль об одежде в тот миг просто не пришла ей в голову.
– Мама? – провернув ключ, Таша вышла в прихожую. Зрачки расширились, вбирая малейшие проблески света в недружелюбной темноте. – Лив?
Ответная тишина завораживала безмолвием.
Почему никого нет? Только эта тишина и… запах? Сладкий, тёплый…
…тошнотворный…
Кровью тянуло из-под приоткрытой двери в детскую – и, приблизившись, Таша наконец расслышала то единственное, что нарушало тишину помимо бешеного стука её собственного сердца. Мерные хрипящие отзвуки, очень похожие на те, с которыми кто-то пытается дышать.
Медленно-медленно Таша потянула дверь на себя.
Деревянные пальцы не почувствовали ручку.
Открывать дверь не хотелось – хотелось бежать, бежать из этого дома, а лучше снова улететь; а потом вернуться и понять, что в окнах светло, а сердитая мама ждёт заблудшую дочь на кухне. Убедиться, что тёмная тишина ей привиделась, что в действительности всё так, как и должно быть, что всё это просто…
…пожалуйста, пусть это будет просто сон, пожалуйста, пожалу…
Когда Таша увидела, что ждало её за дверью, стук крови в висках затих. Наверное, потому, что наяву этого точно быть не могло.
Чёрная волчица лежала у постели с прозрачным пологом. Светлый ковёр впитал кровь, окрасившись багровым; в кремовой комнате с резной кукольной мебелью кровь казалась такой неуместной, такой странной, такой…
Таша сама не заметила, как оказалась рядом.
Присев на корточки, она с недоверчивым, отрицающим недоумением коснулась кончиками пальцев жёсткой слипшейся шерсти.
– Мам…
Глаза волчицы приоткрылись, блеснув блёклыми вишнями.
Мир поплыл, расползся, уступил место чужим воспоминаниям и мыслям о…

– Может, всё-таки её… 
– Нет. Ей и так не выкарабкаться. 
Их трое. Двое обтирают «нечестивые», посерёбренные поверх стали клинки. Третий, главный, просто наблюдает – не опустился до того, чтобы руки марать: рубленые черты бледного лица, шрам на щеке – три рваные полоски – и серые, очень светлые глаза. 
– Мне жаль, что так вышло, Ваше Высочество. Но иного пути не было, – в голосе убийцы звучит искреннее сожаление. Безвольную Лив он прижимает к себе с отеческой бережностью – дочь рухнула без сознания, так и не успев добежать до тех, кого хотела ударить. – Идёмте. 
Она знала, что ничего не сможет сделать. Знала это, как только он окликнул её из-за двери – призрак прошлого, пришедший забрать всё, что у неё осталось. Она может лишь наблюдать, как уносят её дочь, чувствовать, как с каждой секундой притупляется боль, как с каждым ударом сердца по капле уходит жизнь. Даже на то, чтобы вернуть человеческий облик, сил нет. 
Она видит, как удаляется, тает во тьме синяя ленточка в волосах Лив, которую Мариэль этим утром вплела ей в косу. 
Только бы Таша не вернулась сейча… 

Странный ветерок холодом взъерошил волосы – и сосущая чернота вытолкнула Ташу в реальность.
Хрипы стихли. Волчица лежала, не шевелясь.
Кажется, потом Таша говорила что-то: происходящее она осознавала слишком смутно, чтобы быть уверенной. Звала, кричала, трясла маму-волчицу за плечо, пачкая пальцы в крови – пусть смутное понимание того, что этот кошмар слишком реален, чтобы быть сном, лишало голоса, скручивало всё внутри в узел, перехватывало дыхание, сбивая его в судорожные, почти икающие вдохи. Когда голоса уже не осталось, просто сидела рядом, надеясь, что кто-то из них двоих всё же проснётся.
Когда не осталось и надежды, – глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом, закрыла мёртвые волчьи глаза.
Безуспешно попытавшись приподнять тело, Таша за передние лапы поволокла волчицу наружу.
Могилу она копала на заднем дворе, рядом с конюшней. Там, где недавно разрыхляли землю: Лив упросила, хотела сама вырастить горох. Когда яма показалась достаточно глубокой, Таша выбралась и столкнула тело вниз. Механическими движениями засыпав могилу, уронила лопату – словно кукла, у которой кончился завод.
Отойдя к яблоням, она сорвала три тонкие ветви. Перевязав их травинкой, добавила ещё одну, образовавшую круг; вернувшись к могиле, положила на мягкую землю своими руками сделанный крест.
Какое-то время Таша просто стояла, глядя куда-то вперёд. Её тонкая прямая фигурка терялась в яблоневой тьме, густевшей под двумя лунами.
Потом перегнулась пополам, упала на колени, скрючилась на земле и зарыдала – до кашля, до боли в горле, кусая руки. Почти без слёз.

Глава вторая
Точка невозврата

– Таша, домой! 
– Мам, ну ещё чуть-чуть! 
Сиреневые сумерки ласкают сонные шершавые стволы; на прощание черёмушник раскрасил сад яблоневым цветом, и ветер сыпет лепестки на каменную дорожку, по которой трусит изящный снежный жеребец с юной всадницей. Таша упрямо направляет коня на тропу, тот с не меньшим упрямством норовит свернуть на травяной ковёр, зеленеющий под яблонями. 
С террасы дома за ними наблюдают две женщины. 
– Балуешь девчонку, Мариэль. – Лэй качает головой: на контрасте с бледным, почти измождённым лицом собеседницы лампа на столе будто ярче высвечивает её румянец. – Мои мелкие носа из дому не кажут, как солнце зайдёт. 
– В наших садах ей ничего не грозит. – Ложечка Мариэль методично, без единого звука кружит по полной чашке. – Лэй, чай стынет. 
– Детям в одиннадцать спать положено. 
– Кем положено? 
Что ответить, соседка не находит – но, опуская чашку, досадливо стучит донышком о столешницу. 
Они странно смотрятся за одним столом: дородная селянка и беглая аристократка в простом льняном платье. И обе сидят так, словно не совсем понимают, что собрало их вместе. Но время от времени Мариэль предлагает соседке выпить чаю после уборки, а та никогда не отказывается. 
В Прадмунте шепчутся, что при дворе аристократы иногда приглашали слуг на чай – великодушный жест в знак признательности за хорошую службу. Та же милостыня, подачка. Лэй твердит, что для соседей дружеские чаепития – это нормально, даже когда один сосед прислуживает другому. 
Её не разубеждают. 
– Вообще рано ей на коня. Ладно, ты ей пони купила – приспичило, чтоб дочурка лихой наездницей была. Но в девять на льфэльского жеребца пересаживать… 
– Таша берёт барьеры в полтора мана . Выше пони прыгнуть трудно. – Свой чай Мариэль пригубливает, словно вино вековой выдержки, словно вместо глины рта её касается фарфор. – Если в настоящих условиях не можешь добиться большего, значит, настала пора двигаться вперёд. 
Лэй лишь хмыкает, прежде чем сменить тему: 
– Как младшенькая? 
– Спит. 
– А вообще как? 
– Прекрасно, – в голосе Мариэль сквозит прохладца осеннего утра. – Таша, всё, домой! 
Та не возражает и, ловко соскользнув с седла, ведёт жеребца в конюшню. 
– Сама рассёдлывает? 
– И чистит, и кормит. – Мариэль всматривается в белоцветную яблоневую даль: с террасы границ сада не разглядеть. – Хорошее нынче лето. Думаю, урожай выйдет неплохой. 
– У Фаргори и в скверные лета дивные яблоки вызревали. Что им будет, альвийским яблоням-то? И сидр всегда хорош, недаром к королевскому двору везут. 
Мариэль молчит – лишь морщинки у сжатых губ проступают отчётливее. 
– А ты всё злишься, смотрю. – Лэй прекрасно слышит ненависть, звенящую в этом молчании. – Не любишь ты наше величество, ой не любишь… 
– У меня есть на то основания. 
– Ты ж не помнишь, кем до восстания была. И кого у тебя в ту ночь убили. 
Голос Лэй звучит простодушно, только блекло-голубые глаза делаются цепкими и колючими, словно чертополох. Мариэль не смущается – или совершенно прячет смущение за отстранённым взглядом и чашкой у губ, скрывающей даже морщинки. 
– Я знаю, что до восстания у меня была другая жизнь. И знаю, что потеряла в тот день… кого-то. Мне этого достаточно. 
За этой отстранённостью блестит сталь, но лицо Лэй смягчается. 
– Тебе бы век Богиню благодарить, что тебя тогда Фаргори приютили, – слова ласкают сочувствием, как густые сливки обволакивают упавший в них нож. – Жива, доченек родила, мужа отхватила всем на зависть. Ещё и дело семейное теперь твоё. В Кровеснежную ночь столько благородных из столицы бежало, вон как ты, а выжило много, думаешь? По мне так Бьоркам с их прихвостнями по заслугам воздали… к тебе не относится – ни ты, ни семья твоя страной не правила. – Лэй прихлёбывает стынущий чай; взгляд её тускнеет, устремившись к тому, что осталось за гранью былого. – Я-то помню то время, Эль. Ты во дворце была, а я здесь. У меня мать умерла, потому что последние крошки хлеба нам с братьями отдавала. Я Шейлиреару по гроб жизни благодарна буду, что мои дети голода не знают, и плюну в рожу каждому, кто его узурпатором обзовёт. Незаконный король, тоже мне… – Она дёргает плечом так резко, что по глиняной стенке взвивается бежевый всплеск: не будь чашка почти пуста, по столу разметалась бы чайная клякса. – По мне так на ком корона, тот и законный. 
– Не лучшая тема для разговора за вечерним чаем. 
Мариэль спокойна. Спокойнее даже, чем прежде, когда она говорила о своих забытых мертвецах. 
Это спокойствие нервирует так, что последние глотки Лэй допивает залпом. 
– Да мне так-то домой пора. – Ножки кресла скользят по полу – резкий звук лишь подчёркивает неловкость, с которой закругляется беседа. – Ещё топать от ваших садов… 
– Не так и далеко. 
Мариэль улыбается, но не пытается остановить соседку, когда та поднимается из-за стола. Просто слушает, как жалобно скрипит крылечко под её весом. 
Уже ступив на мощённую камнем дорожку до калитки, Лэй оборачивается: 
– Ты Таше про отца так и не сказала, да? 
Улыбка сходит с губ Мариэль – это поразительно мало меняет выражение, стынущее на её лице. 
– Нет. 
– А что скажешь? 
Взгляд хозяйки дома бесстрастен: свет не отражается в затенённых ресницами глазах, теряется в чёрной глуби с едва заметным вишнёвым оттенком. 
– Скажу, что нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём только лучше, да к тому же… – Мариэль осекается. То ли вспоминает о чём-то, то ли замечает вытянутое лицо Лэй. – Имеешь что-то против? 
Соседка опускает взгляд, рассматривая свои потрёпанные башмаки. 
– Это… жестоко. 
– Зато плакать долго не будет. – Вместо прощания Мариэль отворачивается, чтобы улыбнуться дочери: та уже бежит к крыльцу. – Хорошо покаталась, малыш? 
– Ох, мам! – Таша птичкой взлетает по ступенькам. Кудри светлым шлейфом летят следом, серые глаза сияют серебром. – Принц такой… такой… и почти уже меня слушается! 
– Не сомневалась, что вы поладите. – Скользнув взглядом по удаляющейся спине Лэй, Мариэль касается медной оправы светильника. Шар золотистого света гаснет, погружая террасу во тьму. – Теперь мыться, пить чай и спать. 
– А я хотела на ночь краеведение поучить… Мам, можно я карту расстелю, можно? 
Мариэль смотрит на дочь, молитвенно сложившую тонкие ладошки. 
Когда она кивает, за показной неохотой прячется удовлетворение – слишком хорошо, чтобы его разглядел ребёнок. 
Таша упрыгивает в дом, воинственно и радостно крича что-то про цвергов, которые сегодня своё получат. Сад шепчет Мариэль то, что слышит она одна, перешагивая порог следом за дочерью: то, что у неё входит в дурную привычку покупать счастье ложью. 
Щелчок двери сменяет скрежет засова, оставляя сад наедине с двумя лунами, льющими бледный свет на звёздочки белых цветов, – и что бы ни шептали яблони, Аерин и Никадора тоже оставляют это без ответа. 

* * *

Когда Таша открыла глаза, небо уже выкрасили блеклые краски предрассветья.
Спросонья она не сразу поняла, что делает на заднем дворе. Без одежды. И почему ладони стёрты в кровь? Почему…
Осознание навалилось в момент – беспощадно, безжалостно. Осознание скрутило её в комок, скрючило рыданиями там же, на росистой холодной земле, заныло в сердце, разрывая его глухой безысходностью.
Мама там, под землей. Мама там – мертва. А Лив…
…Лив…
Другое осознание – непростительно запоздалое – само распахнуло слепленные слезами глаза.
Они увезли Лив. 
Трясущиеся руки оперлись о землю, прошив тело отрезвляющей болью.
Кое-как поднявшись, на подкашивающихся ногах Таша побежала в дом.
Догнать, найти, найти, догнать,  мерным молоточком стучало в висках, когда она, почти задыхаясь, ворвалась в детскую: убий… похитители,  лучше думать «похитители»… должны были оставить что-то, за что можно уцепиться. Она жадно втянула носом воздух – нюх оборотня разложил спектр запахов на компоненты, как парфюмер уловил бы отдельные ноты в мелодии духов. Кровь, пот, промасленная кожа… табак, хмель, лошади – самую капельку…
Нелепыми семенящими шажками обогнув кровавое пятно на полу, Таша тронула лампу на тумбочке.
Странный отблеск, которым темнота под кроватью откликнулась на вспыхнувший свет, заставил девушку рухнуть на колени.
Пальцы на миг скрылись в темноте под деревянным бортиком, чтобы вытянуть оттуда прохладный золотой круг на длинной цепочке. Кулон легко умещался на ладони; Таша решила было, что это часы, но, откинув крышку, вместо циферблата увидела отражение своих безумных глаз. Слева от зеркальца, под выпуклой крышкой притаился педантично сложенный бумажный клочок – Таша сама не знала, как дрожащие руки сумели вытащить и развернуть его, не порвав на конфетти.
«Встретимся в Пвилле. Л.» 
Записку вывели аккуратным сухим почерком, столь же лаконичным, как содержание. Записка заставила Ташу неверяще уставиться на буквы, прыгающие перед глазами, словно их заколдовали.
Удачно. Невероятно. Зеркальце… судя по рунной филиграни на крышке, для связи… и место. Карта Равнинной провинции сама всплыла в памяти; точка с нужной подписью, за которой скрывался небольшой городок на востоке Долины, подтвердила, что Таша не зря учила краеведение.
Кто бы ни назначил похитителям эту встречу, их ждут в Пвилле.
Ташу там не ждут, но она там будет.

Сборы много времени не заняли. Сперва наспех перевязать руки, смазав ладони целебной мазью. Потом надеть первое, что попадётся в шкафу. Выгрести из тайника на кухне кошели с деньгами и украшениями. Покидать в сумку всю снедь, что найдётся. Навесив замок на входную дверь, со всех ног рвануть к конюшне, пока кровь снова выстукивает в ушах «догнать, найти» . Думать ни о чём другом – особенно о могиле на заднем дворе – Таша себе не позволяла. С этого момента она потеряла право плакать.
Оседлав и выведя за калитку сонного Принца, Таша вспрыгнула на коня. Мельком оглянувшись на дом, в котором она выросла и который видела, возможно, в последний раз, хлопнула Принца по боку – тот порысил вперёд, мимо лиственного моря, зелёных волн беспокойной листвы и сердечек незрелых яблок.
Хорошо, что нет у них ни коров, ни кур – могут себе позволить покупать еду у соседей, – и живность не останется взаперти, голодная…
Тропинка меж лугов, уводившая к Долгому тракту, встретила сумрачной тишиной. Осадив коня перед развилкой, Таша посмотрела на улицу, убегавшую к центральной площади: крышу дома Гаста она видела даже отсюда. Дым над трубой не вился – в этот час, когда в небе ещё не проявилась Аерин, рождавшаяся и умиравшая каждый день, спали даже самые трудолюбивые.
Повернуть или нет?..
Принц недовольно топтал дорожную пыль, пока Таша смотрела на черепичный скат, рыжевший над древесными кронами – дом Гаста вместо яблонь окружали вишни, ирга и бузина.
Повернуть. Постучаться. Рассказать всё старосте и пастырю, попросить помощи, поплакать на плече Гаста… Или просто тихо разбудить друга и предложить отправиться с ней – навстречу приключениям, о которых он так мечтал…
Хотелось бы ей, чтобы хоть одна из этих дорог была ей открыта.
Направляя Принца на тропинку, убегавшую прочь из Прадмунта, Таша почти до крови закусила губу.
У неё нет права втягивать в это Гаста. Ни Гаста, ни кого-либо ещё. Хотя бы потому, что убийцы знали то, о чём не должна знать ни одна живая душа, и кто бы ни отправился с ней, рано или поздно он тоже об этом узнает. Никто не может разделить с ней ту единственную дорогу, по которой теперь Таша могла – и должна – идти. Чтобы у них с Лив остался хотя бы шанс выжить, она должна справиться сама. Одна.
Одна, без мамы, одна, совсем…
Рыдания снова сжали горло, но так и не вырвались.
На тракт Принц выбежал рысью: даже сейчас Таша не решилась с ходу срывать коня в галоп, дав ему размяться и разогреться. Фыркнул, когда Таша осадила его, снова колеблясь.
А если записка не имеет отношения к Лив?..
Таша смотрела на тракт, вьющийся за горизонт среди туманных лугов с редкими перелесками и пятнами мелких озёр. Оглянулась через плечо, словно грунтовая дорога могла подсказать, в какую сторону ей ехать.
Если сейчас Лив везут вовсе не в Пвилл…
…если, отправившись туда, она только потеряет бесценные дни…
Чувствуя, как её начинает трясти, Таша судорожно дёрнула головой, снова посмотрев на дорогу перед собой. Разглядев зорким глазом оборотня среди дорожной пыли что-то чересчур синее, чтобы оно могло быть органичной частью пейзажа, подвела Принца ближе.
Ленточка. Синяя ленточка, выпавшая из чьей-то худенькой косички. Слишком далеко, чтобы её могло отнести туда ветром.
Особенно в безветренный день.
Когда Таша всё же направила Принца на юг, в сторону Равнинной, тот припустил по тракту ровной мягкой иноходью, которой славились льфэльские жеребцы.
Иных зацепок у неё в любом случае нет. Даже если Лив не в Пвилле, там должен быть кто-то, кто знает наёмников. Видел. Слышал. О том, что будет дальше, Таша пока не задумывалась, но почему-то была уверена, что выход найдётся.
В конце концов, иного выхода, кроме как найти его, у неё нет.
Таша скакала сквозь свежий летний сумрак, пока по её левую руку медленно разгорался рассвет.
Всё просто: текущая цель – доехать до Пвилла. И гнать мысли, что эта погоня – глупость, что выследить похитителей невозможно, что даже если она их выследит… нет, сказано же, гнать. Вместо того, чтобы видеть проблемы в задачах, лучше видеть задачи в проблемах. Задачи эти надо решить, одну за другой, по мере поступления – и всё будет хорошо. Пусть пока непонятно, как, но будет. Не может же мир быть устроен так странно, бессмысленно и несправедливо, чтобы вышло иначе.
О прочих несправедливостях – уже свершённых и доказанных – она подумает потом.

* * *

– Вижу, ты так и не усвоил второй блок Норлори, – констатировал Герланд, пока Алексас поднимался с дощатого пола.
– Просто вы сегодня на редкость быстры, – буркнул юноша, пытаясь оценить размеры будущего синяка на скуле.
– Не всё же тебя щадить. – Альв вскинул клинок, и зеркала по стенам фехтовального зала повторили его движение. – Раз ты забыл, то второй блок Норлори защищает от высоких ударов, если те следуют за рубящей атакой в корпус. Каким был мой, который ты пропустил. Итак, встаёшь в «нисходящий смычок»… нет, руку с мечом поднимаешь вот так… да, вот так. Теперь смотри: я бью поверх твоей руки – запястье в пронации, удар горизонтальный, проходит слева. Чтобы защититься, подними руку…
– Я знаю, – огрызнулся Алексас, приняв клинок учителя на лезвие ближе к эфесу.
– Ты это будешь говорить противнику, когда тебя зарубят?
Вспыхнув, Алексас безукоризненно провёл удар в верхнюю часть лица, но меч прошёл сквозь голову альва, словно вместо неё встретил один лишь воздух. Альвийские штучки, чтоб их!.. Звёздные Люди и привычные законы материальности были понятиями не то чтобы несовместимыми, но совместимыми скверно.
– Неплохо. Да, этот удар является оптимальным ответом: из такой позиции противнику сложно быстро вернуться в защиту. – Отступив на шаг, Герланд бесстрастно откинул кудри с гладкого лба. – На сегодня всё. Чтобы до завтра отработал Норлори, я проверю.
Алексас смотрел, как учитель покидает зал. Подошёл к одной из зеркальных стен и смерил мрачным взглядом собственное отражение.
Сплюнув в сторону, вернул тренировочный меч на стойку.
– Сила и разум,  – произнёс он, закрывая глаза, – ключи от всех дверей. 
Никаких завихрений пространства. Никаких полётов и провалов в сияющие порталы. Но когда Алексас посмотрел перед собой, вместо фехтовального зала его окружали светлые стены гостиной, в которой они так часто пили вечерний чай.
Штаб-квартиру «Тёмного венца» защищали филигранно сложные чары, в народе известные как «феномен разделённых пространств». Суть их заключалась в том, что в одном особняке мирно сосуществовали два разных здания: словно в одну коробку вложили другую, лишь немногим меньше по размеру, но неведомым образом не занимавшую ни капли того пространства, куда её поместили. В итоге обе коробки можно было наполнять и использовать по своему усмотрению, так, будто они просто стояли рядом. Даже проберись в дом посторонние, они оказались бы в домашней обители магистра Торнори: в штаб-квартиру могли попасть только избранные, знавшие пароль. Пароль, в свою очередь, позволял перемещаться между зданиями, даже находясь внутри одного из них.
Надо сказать, братьям Сэмперам повезло, что они находились в городе на легальном положении. По законам Подгорного королевства политических преступников не выдавали властям Срединного, но при опознании шпионами, коих в Камнестольном хватало, преступников вполне могли захватить тайно. Иные члены Венца все годы, минувшие с Кровеснежной ночи, провели преимущественно в штаб-квартире, ибо лишь туда королевским ищейкам вход был гарантированно заказан.
– Всё-таки ты невыносимый гордец, – высказался Джеми, пока Алексас шёл по узкому коридору, расписанному пейзажами лесов и холмов: магистр Торнори в своё время обустроил дом с уютом. Гулкий каменный пол чуть слышно отвечал его шагам. – На уроках ведёшь себя абсолютно несносно.
– У меня плохое настроение.
– А, ну да. Уже две ночи убил на медовые речи, а на балкон тебя так и не пустили…
Алексас, не ответив, хлопнул дверью спальни, которую последний год они снова делили на двоих – как в детстве. Достав из шкафа баночку с лекарством, подошёл к зеркалу на стене, чтобы щедро натереть скулу прозрачной мазью.
– Однажды я его одолею, – сказал Алексас, когда по комнате поплыл острый аромат пронзительно-пряных трав.
– Одолеть альва может разве что амадэй какой-нибудь. Герланд сам говорил.
– Я помню. И я всё равно его одолею.
– Когда-нибудь и я магистра одолею. Может быть, – добавил Джеми с сомнением. – Ничего, тяжелее всего в учении!
Алексас промолчал, наблюдая в зеркале, как свежая ссадина подживает на глазах. Когда от наглядной оценки за урок осталась лёгкая краснота, перевёл взгляд выше, на отражение портрета рядом с кроватью.
Нарисованные лица родителей одобрительно посмотрели на него в ответ.
До того, как тело Алексаса погребли в фамильном склепе Торнори, он поразительно походил на отца. Высокий, широкоплечий, даже глаза одинаковые – пронзительно-синие, с жёлтым ободком вокруг зрачка, похожим на крохотную золотую корону. Отец носил усы и бородку, Алексас от них отказался – по мнению Джеми, зря: с усами и бородой выходил вылитый паладин со старинных гравюр. Зато младший Сэмпер уродился в мать, получив в наследство кудри, веснушки, светлые васильки в глазах и невыносимую женственность черт. Хоть рост ему достался отцовский, но эта материнская тонкая кость…
Иногда Джеми с отвращением думал, что обряди его в платье, и из него вышла бы симпатичная девочка. Тем хуже, что симпатичная.
Не считая воспоминаний брата, родителей Джеми знал только по портрету. Зато Алексас помнил и отца, и мать, и их убийцу: девушку с окровавленным мечом, не альвийку, но с альвийскими искрами в бесстрастных тёмных глазах. Он постоянно её вспоминал – чтобы не забыть до поры, когда сможет найти. Что найдёт, Алексас не сомневался: убийца могла быть только полуальвом, а таковых по Срединному разгуливало совсем немного.
Именно поэтому Алексас так стремился одолеть Герланда, а Джеми силился освоить все боевые каскады. Пусть младший Сэмпер убийцу родителей не помнил, зато прекрасно знал, кто повинен в Кровеснежной ночи – и на чьих руках в конечном счёте вся кровь, что пролилась тогда во дворце.
– Ладно. К сегодняшней ночи готов, – когда Алексас отвёл взгляд от портрета, в голосе его не было и тени сентиментальности. – А тебе пора на урок.
– Ты опять под тот балкон собрался?!
– Пристрастия друг у друга мы пока не позаимствовали. Если тебя погружение в новую книгу приводит в экстаз, мне для этого требуется погружение несколько иного рода.
Фыркнув, Джеми перехватил контроль над телом и побрёл в кабинет магистра.
Учитель дремал в кресле, окружённый книжными стеллажами, ароматом бумажной пыли и косыми тенями: они тянулись к стенам, точно хотели уползти от тёплого света в центре комнаты. Когда Джеми аккуратно затворил дверь, магистр Торнори открыл глаза – одновременно с тем, как щёлкнул замок.
– А, Джеми. – Магистр давно научился отличать ученика от его соседа по телу. Если верить Найджу, перепутать их с Алексасом было сложно; Джеми это не удивляло. – Садись.
Другое кресло само собой выдвинулось из-за письменного стола, чтобы дорогой воспитанник мог занять место напротив. Учитель для этого лишь едва пальцами шевельнул – Джеми завистливо шмыгнул носом.
Ничего, однажды и он так сможет. А пока…
– Слышал я, что вчера ты едва не лишился сознания, – сказал магистр, пока зелёные, как яблоневая кожура, глаза изучали лицо ученика. Взгляд, слишком цепкий для добродушного старика, многих заставлял робеть. Джеми и сам когда-то его побаивался, пока не понял, что эта цепкость никогда не прячет недобрый интерес; не с ним, во всяком случае. – На вашем уроке с Найджем.
Джеми понуро кивнул.
– И случилось это, когда ты дерзнул сотворить каскад Шелмори-Дэлура, твой интерес к коему я давно заметил, но настоятельно просил тебя не…
– Я бы справился! Честно! Просто это был седьмой каскад подряд, и Найдж меня уже час гонял, и…
– Я не собирался тебя журить. Давно убедился в тщетности любых попыток. – В яблоневых глазах, обрамлённых подёрнутыми сединой ресницами, мелькнула улыбка – там разглядеть её было проще, чем в бороде. – Но дабы в другой раз тебя не пришлось отпаивать зельями и срочно восстанавливать твой резерв, сегодняшний урок мы посвятим тому, как заимствовать магическую энергию извне.
Джеми заинтересованно следил, как учитель складывает ладони ковшиком, чтобы над ними вспыхнуло весёлое рыжее пламя.
– Напомни мне, – сказал магистр, – что такое магия.
– Дарованная нам сила, с помощью которой маг изменяет мир так, как требуется ему.
Ответ Джеми отчеканил, не задумываясь. Учитель слишком часто это повторял, чтобы можно было не запомнить, даже будь он куда менее старательным учеником.
– Верно. – Огонь растёкся вширь, приняв форму диска, чтобы следом превратиться в идеальный шар – с поправкой на всплески беспокойных язычков. – Мы находим нужные слова, дабы мир нас услышал, и нужные руны, дабы присвоить предметам особые свойства. Мы отдаём свою силу, дабы зачаровать артефакты или придать форму той энергии, что разлита вокруг нас. Вот почему, если энергия эта не достигает цели, отражённые заклятия проявляются огнём, льдом или водой… мы сплетаем свою силу с силой стихий, одной или нескольких, и результат этого плетения – то, что мы зовём чарами. Они влияют на мир и заставляют происходить то, что без магии было бы невозможным. Сотворить огонь из воздуха – лишь простейший из трюков. – Магистр коснулся огня ладонью, словно перед ним парил мяч для детской игры. – Как ты знаешь, порой наших сил недостаточно. Порой мы отдаём всё, что у нас есть, и этого не хватает, чтобы переплести ткань мироздания по нашей прихоти, ибо ткань эта отчаянно сопротивляется…
– Десять ступеней, – нетерпеливо кивнул Джеми.
За годы, проведённые под этой крышей, он почти привык, что опекун повторяет и растолковывает давно известное. Таким был его подход: разжевать информацию и положить в рот, затем вынуть и прожевать ещё раз, чтобы повторить процедуру при необходимости и без. Не лениться в десятый раз напомнить базовые свойства боевых каскадов, прежде чем рассказать о новом (вдруг успели забыться). Объяснить, зачем при выходе на поверхность зимой надо непременно надеть шапку. Это делало его превосходным учителем для любого малыша – и слишком скучным для ребёнка выросшего, с хорошей памятью, голодного до новых знаний. Потому Джеми стыдливо радовался, что в последний год Найдж занимается с ним не в пример чаще: магистр души не чаял в младшем ученике, но дела сообщества требовали времени и сил, которых у старого мага становилось всё меньше.
– Да, потому заклятия и поделили условно на десять ступеней. Согласно мощи, с коей они воздействуют на мир. Согласно могуществу, коим требуется обладать, дабы они возымели действие. Дабы отроки вроде тебя не выжигали себя дотла, пытаясь сотворить чары, что подвластны лишь могущественнейшим. – Магистр ожидаемо не воспользовался возможностью сократить лекцию. – Мы не можем творить заклятия сильнее, чем дозволено резервом наших сил. Ты пока не сумеешь открыть портал. Я не сумею обратить горы над нами в прах. Но если мы доберём требуемые для сей цели силы извне, добавив к собственным…
– Вы ведь не о жертвоприношении говорите, надеюсь, – сказал Джеми тихо.
Учитель, осекшись, посмотрел на него пристальнее прежнего.
– Как подобное взбрело тебе в голову?
– Человеческие жертвы помогают расширить магический резерв. Перескочить на следующую ступень. Эффект перманентный. Я читал.
Под острым, словно оценивающим взглядом ему всё же сделалось почти неуютно.
– Нет, Джеми, – сказал учитель наконец. – То, что я покажу тебе, обладает лишь сиюмоментным эффектом. Но, полагаю, ты, как и я, предпочтёшь это эффекту перманентному… с его страшной ценой. – Он аккуратно переложил огненную сферу из руки в руку. – Творя заклятие, маг выплескивает в мир собственную силу. Концентрирует энергию стихий в одной точке. Если тебе ведомо, как, ты можешь забрать эту силу и эту энергию себе.
– Силу чужого заклятия?
– Взгляни на магический эфир моего огня.
Джеми сощурился. К тому, что видел человеческий глаз, добавился ещё один слой – вокруг оранжевого шара задрожал ореол размытого фиолетового сияния, рождённого сплетением алых и синих стихийных нитей, союзом воздуха и огня.
– Теперь забери часть эфира себе.
Джеми поднял растерянные глаза.
– Как?
– В том вся соль и сложность. Способ у каждого свой. – Никто бы не прочёл в морщинистом лице любопытство, но Джеми знал своего наставника слишком хорошо. – Я черпаю эфир, словно ложкой, и глотаю, если это можно описать столь простым словом. Ты можешь сделать то же… попробовать, по крайней мере… но каждому скорее подходит его единоличная метода. Прежде всего очисти сознание, а далее…
Джеми зажмурился, недослушав.
Огонь, магистр, кабинет исчезли. Лишь фиолетовый шар продолжил сиять во тьме перед смежёнными веками: эфир, как и потоки силы, маг скорее чувствовал, чем видел, – особым шестым чувством, недоступным простым смертным. Некоторым магам даже удобнее было рассмотреть эфир с закрытыми глазами, исключительно внутренним взором. Джеми пока легче концентрировался на видимом объекте, хоть это и было не совсем правильным: редкие чары позволяли разглядеть себя обычным зрением.
Забрать часть себе. Черпать, словно ложкой.
Сказать проще, чем сделать.
Он представил, как тянет руку к шару, чтобы оторвать от него кусочек, но настоящая рука слишком отчётливо напоминала уму, что на деле она мёртвым грузом лежит на колене. Не то… Вдыхая на счёт два, Джеми позволил спокойной пустоте заполнить сознание. Раз, два – вдох. Раз, два – выдох.
Вот так.
Не сбиваясь с мерного дыхания, он вернул мысли к текущей задаче. «Единоличная метода»… А что, если попробовать вообще  другой подход? Ведь забирать в любом случае тяжелее, чем принимать. Если представить, как эфир сам тянется навстречу, протягивает от шара тоненькую ниточку – к нему, как эта ниточка обвивается петлёй вокруг руки, стягивается, впитываясь в кожу…
Странное ощущение, будто он вдруг глотнул горного воздуха, вскружило голову. Одновременно с тем, как шар погас, оставляя его в черноте.
Когда Джеми открыл глаза, магистр улыбался: впервые за долгое время так, что разглядеть эту улыбку можно было не только во взгляде.
– Невероятно, – проговорил он. – На первом же уроке – то, что Найдж так и не освоил.
Едва зародившееся чувство триумфа, подкреплённое лёгким опьянением, с каким разливалась в крови чужая сила, тут же сменилось стыдом.
– Вы этого не сказали, – сказал Джеми, сам не понимая, зачем оправдывается. – Что это так трудно.
– Ты не ведал о возможности поражения и не проиграл, ибо не страшился его. Твоя сильнейшая сторона. Ты твёрдо веришь, что при благоприятных обстоятельствах тебе под силу едва ли не всё, что угодно, а если не под силу сейчас, ты всяко овладеешь этим в будущем. Эта вера – то, без чего не может обойтись истинный маг. То, что помогает топить ткань мироздания, словно воск, и лепить из неё всё, что вздумается. – Учитель откинулся в кресле, улыбаясь так, что даже зелень его глаз сделалась ярче. – Ох, Джеми… надеюсь, что проживу ещё столько, сколько требуется, чтобы увидеть твой расцвет. Лучшего ученика, что я взрастил за три сотни лет. Истинного моего преемника.
– Найдж – ваш преемник.
Он сказал это очень тихо. Скорее пробормотал. И магистр, естественно, всё равно услышал.
– Найдж – мой лучший ассистент, он мне как сын, но я не могу передать ему всего, что могу передать тебе. – Он пожал плечами так отстранённо и задумчиво, что Джеми сделалось почти больно. – Он усерден, он умён, он хорош в теории магии, анализе и совершенствовании чар, и это не отменяет того, что многие вещи ему попросту неподвластны. Всё одно что лепить скульптуру из неподатливой глины.
– Вы же не просто так сделали его своим ассистентом.
– Вернейший ученик и лучший ученик не всегда едины. Помощник – это одно, тот же, кого ты хочешь и сможешь однажды назвать равным себе – другое. Каждый на склоне лет задумывается, что он подарил миру после себя, и я за жизнь совершил немало, но что из этого меня переживёт? Что останется под лунами такого, на что я смогу указать Богине при встрече и ответить «вот то, ради чего мне стоило появляться на свет»?
– Сообщество. Венец.
Это Джеми сказал ещё тише: внезапные откровения, к угрызениям совести добавившие мысли о том, о чём Джеми думать совершенно не хотелось, совершенно сбивали с толку.
– Венец – детище Герланда. Я лишь его сподвижник. Я буду рад, коли моё скромное участие поможет сместить узурпатора и вернуть на престол наследников Ликбера, но… – магистр качнул головой, и длинная борода пощекотала его сцепленные руки, – всякий учитель мечтает оставить после себя того, кто превзойдёт его. Я рад, что на закате дней мне выдался этот шанс.
Джеми, вконец стушевавшись, угрюмо потупился.
О смерти кого бы то ни было из Основателей он предпочитал не думать. И в смерть их категорически не верил – не в ближайшие лет двадцать, во всяком случае. Колдуны и альвы живут куда дольше людей, а что до насильственной смерти… Ха. Попробуйте сладить с великим магистром Торнори и Найджем, прекрасным колдуном, что бы там магистр ни говорил. Или с одним из Звёздных Людей…
Правда, подобные мысли Джеми держал при себе. Основателям они не нравились. Особенно Герланду, который в ответ на них всегда плевался чем-нибудь в духе «наивный недоносок».
– Возвращаясь к уроку, – сказал магистр, когда в тишине стало слышно, как на улице грохочут по брусчатке колёса. – Мы не можем забирать силу напрямую у стихий, окружающих нас, или у противника, хотя это решило бы немало проблем. Мы не можем нейтрализовать заклятие, «выпив» его силу досуха. Впрочем, чем сильнее заклятие, тем больше сил выплёскивает маг, тем ярче стихийная энергия и тем больше ты можешь почерпнуть. В бою для этого далеко не всегда выдаётся время и возможность – брать силы из огня проще всего, но не все чары действуют так долго. Однако…
– А можно я попробую открыть портал? Зачерпнув вашу силу?
Краем глаза (он всё ещё не решился поднять головы) Джеми заметил, как учитель в замешательстве теребит бороду.
– Для этого мне надобно сотворить нечто помощнее простого огонька. Умолчу уже о том, что перемещения в пространстве опасны даже для тех, кому хватает резерва на заклятия шестой ступени, ведь…
– Я читал теорию. Учил  теорию.
Чувство «что-то не так» пришло не сразу. Сперва Джеми решил, что отсутствие ответа и повисшее меж двумя креслами молчание – напоминание, что перебивать невежливо.
Лишь потом заметил, что морщинистые пальцы сжались в кулак, стиснув бороду, как спасительную соломинку.
Когда Джеми посмотрел учителю в лицо, яблоневые глаза глядели чуть выше его плеча: куда-то – и в никуда, расширенными зрачками, делавшими их почти чёрными.
– Учитель?..
– Дар, – хрипло выдохнул тот. – Мой дар… дал о себе знать.
Джеми ощутил, как его ногти нервно пытаются прорвать штаны на коленках.
У магистра Торнори был особый дар: он предчувствовал как радости, так и беды тех, кто близок к нему. Правда, если в молодости придворный маг Короля Подгорного безошибочно угадывал, с чем связано то или иное предчувствие, к старости восприимчивость его несколько угасла.
К примеру, год назад магистр ощутил смутное беспокойство за Алексаса, однако не отсоветовал ему рейд в Прэкильскую тюрьму.
– И… что он говорит?
– Грядёт что-то ужасное.
Тени, таившиеся по углам, выплеснули в кабинет зловещую тишину.
– Конечно, – пробормотал Алексас. – Хоть бы раз на моей памяти посулил, что в нашу нелёгкую жизнь наконец-то прольётся бочка мёда. Например, Его Величество очень кстати подавится костью и сдохнет в расцвете лет.
По обоюдной договорённости тот, кто не управлял телом, старался не комментировать происходящее, если только к нему не обращались напрямую. Чтобы не мешать другому жить. Но сейчас непрошеный сарказм пришёлся как нельзя кстати – помог сбросить оцепенение, которым сковала тело холодная жуть.
– И кто… в опасности?
– Все. – Прикрыть глаза, пытавшиеся разглядеть, что таит зубастая тьма грядущего, далось учителю не без труда. – Ты. Алексас. Найдж, Герланд, Бэрри…
– Вы уверены?
Джеми сам понимал, что это звучит жалко. Оскорбительная ниточка, за которую он пытался ухватиться для самоуспокоения.
Только вот учитель и сам жаждал бы ошибиться.
– Нет. В последние годы я не могу быть в нём уверен. Но будь осторожен… будьте – оба. – Наконец разжав пальцы, магистр позволил руке устало упасть на колени. Следом за ней на тёмный лён домашней мантии упали несколько серебряных волосков. – Ступай, я… мне надобно обдумать всё это. Не говори пока никому.
Пояснять, что именно не говорить, не требовалось. Как и то, что урок окончен.
Прежде чем Джеми взялся за дверную ручку, та провернулась сама собой, и колдовство здесь было ни при чём.
– Простите, что вторгаюсь во время урока, – жизнерадостно начал Найдж вместо приветствия, – но я тут смешивал кое-какие компоненты для бальзама и получил неожиданную реакцию, так что решил проконсультироваться, прежде чем… Джеми? – едва не врезавшись в ученика, колдун озадаченно замер на пороге. – Уже уходишь?
– Мы сегодня закончили раньше, чем думалось. – Ответ из кресла был таким непринуждённым, что даже Джеми с трудом вспомнил, сколько боли и страха звучало в словах хозяина дома момент назад. – Представь себе, с первой попытки позаимствовал эфир моего заклятия.
Секундное замешательство, отделившее это известие от улыбки Найджа, от Джеми не укрылось.
Едва ли ассистент магистра мог забыть, что ему заимствование эфира не удалось ни с первой, ни с сотой попытки. Едва ли ему могла понравиться горделивая бесцеремонность, с которой об этом напомнили. Но…
– Ничего себе. – Когда Найдж потрепал Джеми по кудрявой макушке, в голосе его звучала одна лишь гордость. – Ребёнок, а твоё имя точно Джеми? Может, тебя на самом деле звать Ликбер Великий Второй, а я и не знаю?
Таков он был. Никакой зависти. Никакой ревности. Никогда. Хотя Джеми понимал, что Найдж, мальчик-сиротка, которому магистр заменил отца, не мог не ревновать к другому мальчику-сиротке. Более достойному, более талантливому, гордость за которого даже не пробовали скрывать. Тогда как тебе гордиться только именем учителя да званием бакалавра, полученным незадолго до сорока, когда иные уже лиценциаты или даже доминусы…
– Куда мне до Ликбера, – буркнул Джеми, поднырнув под рукой Найджа к выходу, просто чтобы спрятать пылающие от стыда щёки.
Проклятье. Чего он стыдится? Дара, полученного от Богини? Того, что ревности Найдж предпочёл любовь? Того, что его второй учитель слишком хороший, чтобы давать волю нехорошим чувствам? Особенно направленным на дорогого сердцу наставника, который ни в чём не виноват, и дорогого сердцу ученика, который тоже не виноват, что его ценят и любят больше…
– Для начала поздравляю, – сказал Алексас, пока Джеми понуро брёл обратно в спальню, а по его правую руку уплывали за спину рисованные горы. – В очередной раз заставил меня утереть скупую горделивую слезу.
– Можем обойтись без предварительных комплиментов. Что думаешь?
– Однажды, братишка, ты дорастёшь до принятия простой истины: предварительные ласки облегчают любое дело. Чужое самолюбие само себя не погладит. Другие части себя гладить проще, не спорю, но ведь приятнее, когда…
– Ты отвратителен, и я надеюсь, что умру раньше, чем стану таким же. – Джеми пожалел, что зачарованные мётлы убирают дом слишком хорошо, и под ногами не отыщешь ничего, что можно было бы смачно пнуть. – Ты тоже думаешь, что это… что-то ужасное… связано с «крысой»?
– Наверняка. – Старший из братьев Сэмперов помолчал. – Знаешь, я тут подумал… защита штаб-квартиры безупречна. Заклятие замкнуто на жизнях Основателей. Его собственноручно творили Герланд и магистр Торнори. А потом кто-то берёт и так просто меняет альвийские чары…
– На что ты намекаешь?
– «Крыса» наверняка посвящена в секреты охранной системы.
Джеми застыл, уже занеся ногу, чтобы переступить порог спальни.
Это едва не стоило ему расквашенного носа.
– Ты серьёзно? – кое-как удержав равновесие, он шмыгнул в комнату, хлопнув дверью так, словно за ним гнались. – Считаешь, кто-то из Основателей?..
– Да, я тоже не хочу об этом думать, но…
– Да не могут это быть они! В сообществе помимо Найджа с магистром ещё пятнадцать колдунов, кому-то из них в чарах разобраться наверняка под силу!
Старший из братьев Сэмперов снова помолчал.
– Иди читай своего Джорданесса, – сказал Алексас наконец. – Скоро всё узнаем. Надеюсь.
Джеми не стал спорить. Он предпочитал думать о Риконе, которому предстояла финальная схватка с коварным магистром, нежели о том, что один из его близких может оказаться…
Да нет, даже в мыслях звучит абсурдно.
Устало плюхнувшись на кровать, Джеми потянулся за книгой – та ждала своего часа на тумбочке, как и другие. Книги оккупировали примерно все поверхности, куда только может уместиться стопка томов, смешавшая в себе магические трактаты с приключенческими романами.
Подозрительно осведомился:
– И ты не хочешь вернуть себе контроль?
– Предпочту оставить время на вечер.
– Он же поход под чужой балкон.
– Именно.
– А как же «будьте осторожны»? Опасность грядёт, всё такое?
– Опасностей бояться – заговорщиком не становиться.
– Понятно. Сластолюбец паршивый.
– Я тоже тебя люблю.

* * *

Когда тракт уткнулся в дубовые ворота с расползавшимся от них высоким частоколом, ночь уже присыпала небо звёздной пылью.
Завидев впереди жилые огни, Таша заблаговременно перевела коня на шаг. Когда тот восстановил дыхание, она спрыгнула наземь; морщась, стянула замшевые перчатки – мазь подживила руки, но не до конца.
Одежда, которую Таша выдернула из шкафа, оказалась не самой практичной. Практичной одежды там вообще было не так много. Она редко жалела, что мама одевает её не по-крестьянски, но сейчас предпочла бы путешествовать не в плаще тёмного бархата поверх длинного платья из плотного хлопка, не говоря уже об атласных туфлях. Днём солнце палило вовсю, а море разнотравных лугов по обе стороны тракта застыло в безветрии; по пыльной дороге плыло тягучее жаркое марево, скапливаясь в низинах, смеясь над ней миражами отражённого неба, так похожего на лужи. Хорошо хоть Озёрную провинцию испещряли реки и речушки, соединяя друг с другом озёра и озерца. Таша несколько раз сворачивала к ним с тракта: дать Принцу отдохнуть, остыть и глотнуть воды, а заодно выкупаться самой. Первый раз – смывая с кожи землю и кровь, потом – дорожную пыль и усталость.
Льфэльские кони сполна стоили своих денег. Таша не знала, выдержала бы обычная лошадь подобную гонку, а Принц даже не взмылился особо…
По пути им часто пришлось обгонять длинные воловьи обозы: сцепленные друг с другом повозки, где меланхолично посвистывали возницы, скучали нанятые стражники, под брезентом угадывались груды товара, а рядом спали прихваченные в трактирах путники. Путешествовать обозами было долго, но затраченное время с лихвой компенсировала надёжность, относительное удобство и смехотворная цена. Порой Таше приходилось сворачивать к обочине, уступая дорогу громоздкой карете, и по внешним атрибутам угадывать, кто внутри. Пара лошадок и простенький экипаж – торговец или зажиточный горожанин. Четвёрка коней и дорогая отделка – знать или советник. Если бы на обильно позолоченной дверце красовался герб, на крыше восседали стражники, а позади тряслась карета-другая с челядью – встречайте герцога или его семейство. Ну а когда чёрную карету украшает лишь герб, но за ней следуют ещё три экипажа, и на крыше каждого прохлаждается парочка людей в тёмных одеждах, чрезвычайно мирных на вид, – значит, за непрозрачными окнами дымчатого стекла восседает сам князь…
Впрочем, ни герцогов, ни князей Таше в пути повстречать не пришлось. И кареты их она помнила лишь по Осенней ярмарке, на которой в детстве побывала в Нордвуде. В конце концов, князей всего четверо, а за управлением провинциями остаётся не так много времени для разъездов.
Долгий тракт являл собой не самый короткий, но самый безопасный путь через Срединное королевство. Земли вокруг него редко бывали безлюдными: с обеих сторон к тракту лепились многочисленные деревеньки, которые постепенно перерастали в городишки и города. Самые крупные приходилось огибать по объездным путям, но много времени это не отнимало.
Выдернув из сумки дорожный кристалл – палочку розового кварца размером с палец, – Таша неуверенно стукнула в смотровое окошко.
За минувшие часы она немного упорядочила мысли. Долгие поездки располагают к размышлениям по одной простой причине: кроме как думать, больше делать нечего. Но ответа на вопрос, зачем им,  знакомым в лицо, но неведомым им  понадобилось… делать то, что они  сделали, Таша так и не нашла. Она знала, чем их семья могла кому-то помешать, и наёмникам это также явно было известно, но почему забрали не Ташу, а Лив? Почему уби… убрали маму, которая сказала бы им всё, и похитили малышку, ничего не знавшую? Почему…
Сплошные вопросы – и лишь одно знание: дороги назад нет. И не будет.
Смотровое окошко в воротах наконец распахнулось.
– Кристалл, – выждав несколько секунд, ленивым басом подсказал громила-привратник, встречавший путников по ту сторону.
Поспешно вручив требуемое, Таша наблюдала, как громила лениво достаёт из кармана рунную пластину. Касается кристаллом меди, отполированной до зеркального блеска, чтобы там моментально проявилось девичье лицо с педантичной подписью «Тариша Мариэль Альмон Фаргори, Прадмунт, Озёрная»; в почерке будто угадывались завитушки их пастыря, хотя Таше могло и казаться.
Кристалл Таша, как и всякий житель Срединного, получила вскоре после рождения, и до этого дня ни разу не наблюдала, как он действует (Мариэль Фаргори избегала дальних путешествий по той же причине, по которой их семья могла кому-то помешать). Но не удивилась, что лицо на пластине точно копирует её собственное. Кристалл, в конце концов, был магическим, так что корректировал вложенный в него портрет каждый раз, когда владелец брал его в руки.
– Едем куда и зачем? – уточнил привратник, пока глаза, белевшие на загорелом лице, рассеянно вчитывались в её имя.
– Мне вообще в Пвилл, – сказала Таша ровно и вежливо. – Но хочу здесь переночевать. В Приграничном.
Касательно «переночевать» она, конечно, преувеличила. Однако Принцу требовался отдых, хотя бы недолгий.
Ей казалось, что случившееся разбило её, разделило на две Таши. Одна – та, которой положено было плакать, – спряталась где-то глубоко внутри другой. Вторая лишь изредка, очень отстранённо удивлялась, что может думать, сносно держаться в седле, говорить, не сбиваясь в рыдания. Делать всё то, что делала бы на её месте девочка, у которой жизнь не разлетелась осколками, оставив голую, неприглядную раму; раму, что скалилась зеркальными зубьями и острыми кромками резала душу, кровью вычерчивая там «ничего не вернуть, ничего не исправить, никого, кто мог бы помочь».  Потому что помочь себе способна только она. Таша, маленькая девочка с двумя большими тайнами, каждая из которых может стоить ей жизни.
И если разоблачение первой – оборотничества – ещё оставляло мизерные шансы на выживание, то вторая…
Ворота ей распахнули без лишних слов.
– Трактир прямо перед вами, – вернув Таше кристалл, привратник подхватил с земли заряженный арбалет, чтобы его плечом поправить съехавшую на глаза шляпу. – Приятного пребывания в Приграничном… и в Равнинной… и вообще.
Таша повела Принца мимо бревенчатых домов и рыночных палаток, ночью пустовавших, к трактиру, что кутался в плющ за высоким плетнём.
Тракт оброс Приграничными селениями на каждой из границ, которую пересекал. Когда-то в них обитали лишь военные из приграничного гарнизона, теперь – ещё и торгаши. Долгий тракт соединял три королевства и все четыре провинции Срединного, и неиссякаемый поток путников приносил неплохие деньги.
Трактирщики в Приграничных на бедность тоже не жаловались.
Во дворе трактира было тихо и темно, лишь оранжевые лужицы света из окон расплывались на брусчатке. Вывеска с ядовито-жёлтым крылатым змеем ожидаемо гласила «Золотой дракон». Рядом с трактиром приткнулась таверна – оттуда летел звон кружек, обрывки смеха и разговоров, запах стряпни и хмеля, на который живот отозвался недовольным урчанием: со вчерашнего вечера у Таши во рту не было ни крошки, и если она об этом забыла, то её желудок нет.
Стоило пройти за гостеприимно открытые ворота, как откуда-то из темноты немедля вынырнул долговязый паренёк в мешковатых штанах, тут и там украшенных пёстрыми латками.
– Добрый вечер. – Он улыбнулся радостно и немного сонно, заправил под льняную рубаху нательный крест: шесть равных лучей в тонком круге, символ единства стихий, традиционный знак кристалинской церкви. – Идите, а я вашу лошадку в конюшню отведу.
– Я сама его отведу.
– Да не бойтесь, я подмастерье конюха здешнего. Не умыкнёт никто вашего красавца.
– Я не за коня боюсь. Принц не любит чужие руки.
– Бросьте, я с любым слажу.
Мальчишка потянулся к поводу – и отшатнулся, когда конь протестующе встал на дыбы.
– Льфэльские жеребцы все с норовом. – Таша коснулась сознания Принца короткой и ласковой мыслью (простейший трюк из оборотнического арсенала). Дождавшись, пока конь успокоится, погладила мягкую белую морду и нежный нос. – Где конюшня?
Паренёк неодобрительно качнул головой, но, отвернувшись, призывно махнул рукой и побрёл в нужном направлении.
Заведя жеребца в стойло, Таша успокаивающе перебирала пальцами снежную гриву всё время, пока мальчишка опасливо рассёдлывал её коня. Принц недобро косился на него в ответ, но в присутствии хозяйки вёл себя смирно.
– Тебя как зовут? – решившись, спросила Таша осторожно.
– Шероном кличут, – буркнул паренёк, снимая со спины жеребца суконное покрывало.
– Шерон… могу я задать один вопрос?
– Смотря какой.
Таша облизнула губы, но волнение слишком сушило рот, чтобы это могло помочь.
– К вам… у вас сегодня останавливались… трое мужчин? С девочкой лет девяти? У одного на щеке шрам, как от когтей. Девочка темноволосая и темноглазая. Зовут Лив.
Шерон посмотрел на неё: глаза у него были большими, ярко-зелёными, кошачьими по чистоте цвета. Совестливо потупившись, потянулся за щёткой.
– Не велено нам о постояльцах рассказывать.
Непослушными руками Таша достала из сумки кошель. Наугад вынув оттуда серебряную монетку, демонстративно покрутила её в слегка трясущихся пальцах.
Мальчишка тяжело вздохнул.
– А вам до них что?
– Девочка – моя сестра, – после секундного колебания честно ответила Таша. – Они…
– Украли её, да? – прочитав ответ в её лице, Шерон мрачно кивнул. – Я сразу понял, тут дело нечисто! Девчонка бледная, глаза неживые… тот мужик её за руку ведёт, а она перед собой уставилась и ноги так переставляет… как за ниточки кто-то дёргает.
– Мужчина… со шрамом?
– Он, он! Он и не прятался особо, даже капюшон не натянул. Я, видно, как-то не так на него посмотрел, когда лошадь брал. Он как зыркнул на меня… душа в пятки ушла. – Конюший рассеянно взъерошил жёсткие соломенные вихры. – Они тронулись часа два назад. Дальше по тракту поехали. Ишь, не боятся по темноте шастать… слышал, как они друг с другом говорили, прикидывали, когда будут в трактире другого Приграничного. Ну, которое на границе с Заречной. Встреча у них там назначена ночью завтрашней. Громко так обсуждали, при трактирщике нашем и других постояльцах, смеялись даже…
Значит, похитители всё же едут не в Пвилл. Или поедут в Пвилл после того, как отвезут Лив в другое место… хотя это неважно.
Важно то, что Таша их почти нагнала.
– Вам к страже надо! И к магу какому. – Шерон встревоженно мотнул головой. – Может, командиру гарнизона здешнего сообщить? Он с заречными ребятами в Приграничном быстро свяжется, и…
– Нет. – Пальцы, больше не дрожавшие, до боли сжали серебряный кружок. – Никакой стражи. Никакого гарнизона. Это моё дело.
– Но…
– Шерон, мне никто не поможет. Только хуже станет. Поверь. И ты никому не говори. Ни слова. Пожалуйста. Хорошо?
Она сама затруднилась бы сказать, чего в её словах больше: просьбы или приказа.
Паренёк угрюмо уставился в землю.
– Хорошо.
Благодарно кивнув, Таша протянула ему монету, но тот помотал головой:
– Уберите.
– Тебе не нужны деньги?
– Я… просто помочь хочу. Вот что: у вас конь быстрый?
– Ещё какой!
– Они не больно-то спешили. И по тракту поехали, я видел. А вы можете срезать путь через Равнину.
От одного только слова по коже пробежали колкие лапки мурашек.
В Долине было много равнин. Но Равнина – одна.
– Я нарисую, как, – продолжил Шерон. – Если здесь не задержитесь особо, завтра их нагоните. Есть на чём рисовать?
– Нет…
– Ладно, идите, а я попрошу у дяди Рикона… это трактирщик наш, дядя Рикон… попрошу у него, что нужно. Как поедете дальше, я вам карту отдам.
Таша поймала себя на том, что грызёт губы.
На Равнину по доброй воле совались либо храбрецы, либо глупцы.
С другой стороны, в её случае вряд ли можно говорить о доброй воле.
– И как прикажешь тебя благодарить, если деньги тебе не нужны?
– Человек человеку друг, – назидательно изрёк Шерон, прилежно и бережно чистя Принца. – Лучшей наградой будет, если на обратном пути с сестрёнкой заглянете.
Позади послышался странный шелест; обернувшись, Таша настороженно замерла. Открытая дверь конюшни являла отличный вид на двор, через который к зданию трактира хромал некий человек в чёрном.
Он не походил на наёмников из маминых воспоминаний, пусть даже лицо его Таша разглядеть не успела – незнакомец отошёл слишком быстро, предоставив любоваться на его спину. Одежда другая, да и хромотой похитители не отличались. Но…
– Кто это?
– А, это? – приглядевшись, Шерон пожал плечами. – Постоялец наш. Дэй.
Глухой звук, с каким лошади перетирают зубами сено, пьяный шум из окон таверны, шелест его одежд… и лишь намёк на отзвук его шагов. Слишком тихий для простого человека, подволакивающего ногу.
От напряжения Таша почти шевелила ушами.
Приближение посторонних она даже в людском обличье слышала издалека. То, что этот мужчина оказался рядом с конюшней слишком незаметно и слишком вовремя, ей очень не нравилось.
– Подозрительный он…
– Да бросьте. – Шерон уверенно коснулся крестика под рубашкой. – Уж дэя можете не бояться.
Единственным дэем, которого знала Таша, был их прадмунтский пастырь. Самый страшный человек в деревне, даром что священнослужитель. И он немало поспособствовал тому, чтобы Таша приравняла понятие «дэй» к понятию «властолюбивый фанатик». То, что эти фанатики отлично умели маскироваться под добрых дядюшек, лишь осложняло ситуацию.
– Он вчера ночью раненый прибыл, – добавил Шерон. – На своих двоих. Сказал, волки на тракте лошадь загрызли и его чуть не прикончили.
– Волки? На тракте? Летом?
– Ага, странно. Наверно, это были неправильные волки.
– И как же он спасся?
– Ну, судя по тому, что меч он при мне чистил…
– Меч? У дэя?
– Знаете, когда путешествуешь… тем же волкам плевать, чем их еда занимается. А дэи – такие же люди, как все другие. Может, чуть постнее.
Таша молча следила, как незнакомец тяжело поднимается на трактирное крыльцо.
– Нога у него паршивая была. – Шерон старательно водил щёткой по бархатистой шкуре Принца, устало жевавшего сено. – Чудо, что он вообще дошёл. С такой-то раной. Но у него вроде с собой кой-какие мази были, и отлёживался весь день… правда, всё равно хромает здорово. Ему дядя Рикон предложил здесь коня купить, а дэй сказал, мол, денег у него нет.
– И как же он дальше?
– К обозу какому привяжется, видать. – Мальчишка решительно поднял голову. – Спать вам пора. И так времени малёк, если пораньше хотите выйти…
Таша кивнула. Бросила монету на землю.
– Можешь её не брать, но она всё равно твоя, – сказала она, отворачиваясь. – Спасибо, Шерон.
Когда она вышла, за её спиной оставались кони, конюший и тишина.

В трактире, украшенном лиственной резьбой по деревянным стенам, Таша заплатила за ужин и комнату, без вопросов отдав плату за целую ночь. Комнату она снимала впервые (со вчерашнего вечера ей много чего пришлось делать впервые), но в обмене монет на ключ не оказалось ничего сложного, а старик-трактирщик терпеливо ждал, пока она найдёт среди увесистой кучки меди и золота серебряный четвертак. Хотя стариком хозяина заведения можно было назвать с натяжкой: выправка, выдававшая отставного военного, и зоркие светлые глаза нивелировали морщины и седину в волосах.
Лишь когда под ногами хрустнула ступенька, Таша обернулась, вспомнив что-то очень важное.
– А… а может кто-нибудь меня разбудить через два часа?
Трактирщик кивнул без намёка на удивление или любопытство.
– Спасибо. – Поднявшись ещё на ступеньку, Таша вновь обернулась. – А настойки сон-травы у вас не найдётся?
– Найдётся. Служанка занесёт.
Второе «спасибо» вышло уже каким-то неловким, и это подстегнуло Ташу быстрее устремиться к верхним ступенькам.
– Фаргори-лэн…
Тихий оклик заставил настороженно застыть. Даже несмотря на то, что Таша почти сразу вспомнила: её имя старик прочёл в расчётной книге, где она расписалась моментом ранее.
Когда она обернулась в третий раз, трактирщик изучал её долгим взглядом, от которого во рту снова сделалось сухо.
– Вы бы отложили небольшую сумму в отдельный кошелек. Такой увесистый мешочек многих прельстит. Под моей крышей можете не бояться, но в пути всякое случается.
Мягкие слова с ворчащими нотками, почему-то напомнившие о дедушке, отозвались жжением в глазах.
Благодарно махнув рукой, Таша всё-таки поднялась на второй этаж, вертя ключ в пальцах.
Маленькая комнатка оказалась удивительно уютной. Особенно радовали пёстрые ситцевые занавески и фиалки в горшке на подоконнике. Кинув сумку на пол, Таша зашла в ванную; лёгким прикосновением к медному абажуру зажгла светильник на стене, крутанула вентиль, помеченный алым крестом. Тихий щелчок сработавшей магии – и об эмалированное дно раковины плеснулась струя горячей воды.
Когда Таша привела себя в порядок и вернулась в комнату, на столе ждал поднос, взвивающий к потолку горячий дымок. На ужин приготовили куриное жаркое и кружку травяного чая; Таша расправилась с ними наскоро. Снова смазав ладони целительным кремом, прихваченным из дому, рухнула на кровать не раздеваясь.
Уставилась в потолок.
Она никогда не любила ночь. Ночь – время зверей, но люди… днём, в бесконечных хлопотах и заботах, гораздо легче забывать то, что хотелось забыть. Просто откинуть ненужные воспоминания, отмахнуться от них с мыслью, что всегда успеешь подумать об этом потом. Только ночью, когда ты остаёшься один, и нет ничего, кроме четырёх стен, тишины и темноты – всё, от чего ты так долго отмахивался, разом возвращается; и вновь путает мысли, и травит их тревогой, и распускает в чистом потоке яд страхов и сомнений…
…и наступает пото́м .
В дверь коротко стукнули.
– Да!
Вошла служанка.
– Сон-трава, – дружелюбно сказала девушка, поднеся к кровати глиняную кружку. – Здесь три капли, как раз на пару часов хватит. Я вас разбужу, как просили.
Таша пила настойку маленькими глотками, пока служанка собирала тарелки. Напиток отдавал мятой и мелиссой. Откинувшись на подушку, она молча следила, как девушка, ловко балансируя с подносом на одной руке, идёт к выходу.
Стремительно села, когда натруженные пальцы потянулись погасить единственный светильник:
– Нет!
Служанка удивлённо обернулась на вскрик.
– Нет, – повторила Таша – уже тише. – Оставьте свет.
Та лишь склонила голову, прежде чем аккуратно прикрыть за собой дверь.
Таша вновь легла. Огонёк под бумажным абажуром сиял ровно, но всё равно плыл в её застывших глазах. Может, это всё-таки сон, до жути реальный? Может, проснётся она уже у себя в комнате? Дома… и Лив будет посапывать рядышком, и в воздухе будет витать вкусный запах утренней стряпни, и мама будет напевать что-то на кухне.
Мама…
…и пришло время всех потом. 
…ты хочешь выкрасть сестру у трёх головорезов,  шептал безжалостный пакостный голосок по ту сторону сознания; наивная… 
…у тебя даже третья ипостась не проснулась… 
…кошка, которая только и может, что царапаться… 
Таша закрыла слипающиеся глаза, дыша глубоко и размеренно, гася судорогу в горле.
…глупая девчонка: один неверный шаг, одно неверное слово, и… 
…ты одна, никто тебе не поможет, твоя мать мертва… 
…мертва, мертва, мертв… 
Прежде чем наступила тьма, она всё-таки всхлипнула.

* * *

Он шевельнул пальцами, будто перебирая невидимую паутину – картинка трактирной комнатушки растворилась в туманном мареве. Когда в серебристом стекле осталось лишь отражение его лица, отложил зеркальце на стол.
Положив подбородок на скрещённые пальцы, взглянул на каминную решётку: за ней подёргивались тленной серостью умирающие угли.
Фигуры на местах. Игроки на позициях. Подготовка идёт безукоризненно, но дальше… дальше требуется уже истинная виртуозность. Даже несмотря на то, что он знает, как всё будет. Просчитал каждый ход, поступок, решение, и если что-то пойдёт не так (нельзя не допускать такой расклад – он, как и все, имеет право на ошибку, просто цена его ошибок несказанно выше), у него есть все возможности это исправить.
В любом случае он вмешается лишь чуть. И до поры до времени продолжит руководить издалека, наблюдать в основном. Но подкорректировать кое-что, самую капельку… это ведь не нарушит правил.
Остался всего один ход…
Дверная ручка зашуршала осторожно, точно топот мышиных лапок по тафте.
– Входи, Альдрем.
Слуга ступил в комнату тихо и неуклонно. Худой, как жердь, седой, как лунь, морщинистый, как печёное яблоко: квинтэссенция доброжелательного дворецкого, что всю жизнь провёл в чинном подношении постной утренней каши. Из-под тёмного сюртука сверкали белизной кружевные манжеты и вычурный воротник рубашки – лишь чёрные перчатки без пальцев немного выбивались из образа.
– Вы в порядке? – в почтительном тоне сквозила хорошо замаскированная фамильярность очень старого знакомого. – Говорили, что вернётесь днём…
– Решил задержаться. Первые дни самые сложные. Не беспокойся, не повторится. – Он устало потёр слегка ноющие виски: обычный эффект ритуала, к которому ему пришлось прибегнуть вчера и в ближайшее время предстоит прибегать ещё не раз. – Мой морок не выкинул ничего эксцентричного?
– Не более эксцентричное, чем порой выкидываете вы.
– У моей эксцентричности много граней. Если морок проявил те, касательно которых окружающие пребывают в счастливом неведении, тебе предстоит долгая приборка.
– Кровь отмывается легче, чем кажется. Но есть повод возрадоваться, что морок всегда наследует от вас самую… благопристойную часть. – Слуга приблизился, и его шаги эхом отдались от паркета: просторная комната почти пустовала, немногочисленная обстановка была скромной до аскетизма. – Как всё прошло?
Он всегда всё рассказывал Альдрему, даже зная, что тот редко одобряет услышанное – это лишь добавляло остроты. Когда нет благодарного слушателя, которому можно всё рассказать, играть далеко не так весело: просто не получаешь полного удовольствия от того, что делаешь.
Если список развлечений, ещё заставляющих тебя чувствовать хоть что-то, сужается до единственного пункта, тонкой душевной организацией твоего слуги (тоньше, чем ожидаешь от существа, так сильно побитого такой долгой жизнью) можно пренебречь.
– По плану.
– Радостное известие. – Невозмутимостью Альдрема можно было колоть орехи. – Значит, теперь… самое интересное?
– Почти. Самое  интересное я приготовил на финал.
– И вы уверены, что…
– Я знаю.
Слуга склонил голову.
– Отдых вам не помешал бы, – заметил он заботливо.
– Скоро пойду.
– Что-нибудь нужно?
– Подкинь поленьев. И… принеси бренди.
Не кланяясь, Альдрем последовал к двери, оставляя его смотреть на догорающий огонь.
Девочка моя , подумал он – почти нежно.
Она не подведёт. Ни она, ни кое-кто другой. Он знает их достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: оба сделают всё, что до́лжно, всё, что от них зависит. И вот тогда…
Его губы вновь тронула улыбка.
Да. Тогда – завтра – и начнётся настоящее  веселье.

Глава третья
Немного о паладинах

– Я сказала, иди к цвергам! 
Застыв у золотистого пунктира, которым на карте обозначены границы, крошечный всадник складывает руки решительным крестом. 
– Через Равнину? Подумаешь, как страшно! Ты рыцарь, в конце концов, или кто? 
Всадник мотает головой – плюмаж на игрушечном шлеме меланхолично покачивается, – и Таша недовольно поджимает губы. Лёжа на животе поверх одеяла, с высоты дедушкиной (уже своей) кровати она смотрит на карту, разостланную на полу. Керамические куклы разбрелись по ней кто куда: размером не больше фигурок для аустэйна , но сделанные со всей искусностью цвергских мастеров. Прекрасная альвийка в шёлковых одеждах, бледнокожий цверг в самодвижущейся вагонетке, красавица-княжна в золотом платье и рыцарь на белом коне – как Ташин Принц. 
Вышитая по ткани карта такая большая, что Таша может в неё целиком закутаться: долина Аллигран во всей красе. Три королевства – цвергское Подгорное, альвийское Лесное и людское Срединное, золотым пунктиром поделенное на четыре провинции. Мимо ярких нитей лесов, озёр и речушек вьётся бежевая ленточка Долгого тракта. Бурая подкова гор на юге уступает место морской синеве, та в самом низу обрывается пёстрой полосой Радужных Туманов. Эх, побывать бы однажды на море… хотя ловить в этом море, кроме рыбы, всё равно нечего. А заплывёшь слишком далеко – угодишь в Туманы и пропадёшь навеки. 
Будь на карте Внешние Земли, наверное, их бы вышили серым, но на ткани Долину обрамляют только горы. Впрочем, во Внешних Землях одни только жуткие твари и водятся, вроде драконов… 
– Хотя бы нашу деревню покажи. – Таша повелительно тычет пальцем туда, где должен быть Прадмунт. – У границы Озёрной с Окраинной, рядом с трактом. 
Отсалютовав, рыцарь разворачивается и скачет на север, но прибыть на место не успевает. 
– Хватит на сегодня, малыш. – Мама заглядывает в комнату, предварив вторжение коротким стуком, не дожидаясь ответа. – Время к полуночи. 
Безропотно скатившись с кровати, Таша подхватывает кукол на руки. 
– Всё равно они со мной не считаются, – бурчит она, пристраивая игрушки в шкатулку с четырьмя отсеками. Те не сопротивляются и, вернувшись в футляр, перестают двигаться: уснувшая магия Подземного Народа моментально превращает их в куски простой раскрашенной глины. – Пусть посидят, обдумают своё поведение. 
Она не видит, как меняется лицо её матери, когда на губах Мариэль проявляется тонкая улыбка. 
– Ты их королева, – говорит хозяйка дома. – Тебе должны повиноваться. 
Таша запирает шкатулку на ключ. Водрузив кукольное обиталище на прикроватную полку, скатывает карту. 
– Можно мне завтра на озеро? – не поднимая глаз, спрашивает она. 
– На озеро?.. 
– Ребята собрались к Кристальному. Гаст, Лайя и остальные. 
Меж тёмных бровей Мариэль ложится морщинка. 
– Малыш, ты знаешь моё мнение о твоих прогулках с деревенскими. 
– Я… мам, я не буду говорить просторечных слов, и манеры дурные у них перенимать не буду, просто… 
– Не в этом дело. Не только в этом. – Мариэль прикрывает дверь. Наклоняется поднять с пола сложенную карту, но прежде ласково касается Ташиных волос. – Ты пока не владеешь собой до такой степени, чтобы менять облик исключительно по собственному желанию. Что будет, если ты обернёшься кошкой у них на глазах? 
Пока она кладёт тканевый свёрток на подоконник, насупленная Таша поднимается с колен. 
– Несправедливо это, – бормочет она, вытягивая из ящика с бельём ночную рубашку. – Почему я не могу быть просто девочкой, как все? Или чтобы они все были оборотнями? 
– Что поделаешь, малыш. Что поделаешь. 
Переодевшись, Таша смотрит на мать: будто подозревает, что та произнесла далеко не всё, что хотела бы. Ничего не спросив, вскарабкивается на кровать, чтобы нашарить в изголовье плюшевого зайца. 
Кровать слишком велика, а комната слишком проста для маленькой девочки. Вместо резной мебели, которой Мариэль потрудилась заставить детскую – старое дерево без особых изысков, вместо нежно-кремовых стен – безыскусная побелка. Наверное, поэтому Таша никак не может полюбить новую спальню, хотя живёт здесь уже месяц. Когда ты оборотень, а твоя сестра нет (и не должна узнать о твоей не-очень-маленькой тайне), вам лучше жить в разных комнатах. Мама думала переселить сюда Лив, но Таша настояла, что переберётся сама: знала, что сестрёнке здесь будет неуютно. Да и двухлетней малышке уместнее остаться в детской. 
Пришлось соврать маме, что бывшая комната дедушки с бабушкой Таше очень даже нравится. И совсем она не боится, что однажды ночью откроет глаза и увидит призрачное лицо деда – такое, каким Таша видела его в этой постели в последний раз, полгода назад, в канун его смерти. Иначе мама переставила бы сюда колыбель без всяких колебаний. Между двумя дочерями она всегда выбирала старшую. 
Впрочем, у папы на этот счёт могло быть другое мнение. Обычно так и бывало. 
Странно, что мама не стала дожидаться его возвращения. 
– А когда папа вернётся? – говорит Таша, как только Мариэль касается её макушки поцелуем на сон грядущий. 
Мама выпрямляется. В том, как она смотрит на дочь, сквозит что-то очень странное, и Таша крепче прижимает к себе зайца, будто игрушка может влить в неё смелость через рыжий плюш. 
– Он же говорил, что пару шестидневок у дяди Зоя погостит, а его почти уже два месяца нет. Может, послать за ним кого-нибудь? 
Мариэль опускается на край постели – изящно, как и всё, что она делает. Даже нервные движения пальцев, которыми теперь она теребит рукава своего платья, сплетают изящную паутину рвущейся лжи. 
– Я должна была сразу тебе сказать, – спустя очень, очень долгое молчание произносит она. – Альмон, он… не приедет. 
– Не приедет? Почему? – Мариэль снова молчит, и Ташины руки стискивают зайца так, будто хотят задушить. – Это из-за меня? Папа злился на меня, он… он перед отъездом кричал, что видеть меня не хочет, что я отродье нагулянное, что… 
– Нет, малыш. Это не из-за тебя. Только не из-за тебя. – Мариэль рвано, коротко выдыхает. – Альмон просто задержался в пути, прибыл в Нордвуд ночью, и… и в одном из переулков встретился с плохими людьми, и… – глядя в непонимающие глаза дочери, она опускает нервные пальцы на Ташино плечо: точно готовится держать её, когда та наконец поймёт. – Папы больше нет, малыш. Его нет. 

* * *

Таша открыла глаза за миг до того, как над её ухом затрезвонил колокольчик. К сожалению, сразу вспомнив, где она – и почему.
– Встаю, встаю…
Когда знакомая служанка, блаженно позёвывая, удалилась, Таша села в кровати. Посидела какое-то время, обняв руками колени, уставившись в полумрак невидящим взглядом.
Вскочив рывком, чуть отодвинула ситцевую занавеску на окне.
За дощатыми крышами, за частоколом Приграничного, за рядком берёз, поникших вдоль Тракта тонкими веточками, ждала Равнина. Казалось бы, просто большое поле, поросшее одуванчиками.
Казалось.
Никто не помнил, как и когда появилась Равнина. Даже альвы. Она была всегда – как Криволесье и Зачарованный Лес, как те леса, где обитали Звёздные Люди, и горы, под которыми жили цверги. Древние, странные, необъяснимые земли, сам воздух которых пропитан магией. Их прозвали Ложными, ибо ничему, что ты видел там, нельзя было доверять. В Ложных Землях всё казалось возможным, но ничто не являлось тем, чем казалось; людская магия либо вовсе не действовала, либо искажалась, столкнувшись с магией куда более могущественной. Точно о Землях было известно лишь одно – ни одна нечисть и нежить не осмеливалась на них задерживаться. Ложные Земли не держали зла, но говорили, что пришедший на них со злом с ним же там и останется.
Что ж, если это единственный путь, придётся рискнуть. В конце концов, пусть Таша и оборотень, но особого зла за собой не помнит…
Только тут она поняла, что одуванчики заливают Равнину тусклой желтизной – не закрываясь даже в ночи.

Наспех умывшись, Таша смазала лекарством поджившие руки. Перевязав ладони чистыми тряпицами, натянула перчатки поверх; закидывая сумку на плечо, почти тоскливо оглядела комнату, подарившую ей пару часов блаженного забытья.
Первое, что она увидела, когда спустилась вниз, – русоволосую макушку дэя, который любезно беседовал с трактирщиком. Потом дэй обернулся, и Таша замерла в замешательстве: воображение вчера дорисовало ей пожилого брюзгу с брюшком и чётками в пухлых пальцах, но незнакомцу на вид было чуть за тридцать. Ни чёток, ни тяжёлых одежд – серебряный крест, чёрная фортэнья и широкий шёлковый пояс, концы которого почти касались земли.
– Доброе утро.
Голос был учтивым, спокойным, тихим. Лишённым всякого пафоса, окрашивавшим слова дивным певучим выговором. Таша почти видела, как эхо этих слов сияет золотистыми искрами.
Вместо ответа она попыталась опуститься на колени, чтобы поцеловать святейшую руку – привычка, которую прадмунтский пастырь накрепко вбил в головы своей паствы, – но дэй легко удержал её за плечи.
– Не надо. Я же не святой. – Подняв взгляд, Таша увидела, что дэй улыбается. – Меня зовут Арон Кармайкл.
У него было удивительно привлекательное лицо. Ямочка на подбородке, родинка на щеке, манящее благородство в простоте правильных черт. Зеленоватые лучистые глаза. Таше не раз приходилось слышать про «лучистые глаза», однако в жизни таковых видеть не доводилось: глазам не свойственно лучиться, не отражая лучи извне. Но его глаза действительно  сияли, в них искрился тёплый внутренний свет, и за этим светом таилось что-то очень… располагающее.
Такому человеку любой без вопросов, с радостью отдал бы свой кошелёк, если б только потребовалось.
– Таша… Тариша Фаргори.
– Фаргори-лэн. – Дэй отпустил её, и Таша потупилась: нечего смущать человека пытливым взглядом. – Позвольте мне сразу перейти к делу.
– Делу?
– Видите ли, я направлялся в Заречную по одному поручению, но по дороге…
– Волки. Я слышала.
– Вот как. Полагаю, вы также держите путь в Заречную?
Таша кивнула, не видя причин скрывать.
– К сожалению, средств на коня у меня нет, а дело моё не терпит отлагательств. Я должен быть в тамошнем Пограничном сегодня, и буду вам очень признателен, если вы согласитесь меня подвезти.
От изумления Таша всё-таки подняла глаза.
– Заплачу, сколько потребуется, – смиренно добавил дэй. – В пределах разумного, конечно. А юной девушке опасно путешествовать одной, тем более ночью.
Таша растерянно поправила ремень сумки, норовившей сползти с плеча.
Подвезти, значит… только вот с чего он ждал её в непробудную рань? Почему решил ехать именно с ней? Услышал, как она договаривается с трактирщиком? Узнал, откуда она едет? Но трактирщик не будет рассказывать то, о чём запрещает говорить конюху.
А если он заодно с…
– Извините, святой отец, но вынуждена отказать, – ответила Таша чуть резче, чем собиралась. – У меня нет времени на…
Выражение, которым её резкость отразилась на его лице, заставило её запнуться.
Глаза напротив не то чтобы омрачились, нет: не было в них и намёка на мрак, досаду, злость. Просто свет их стал невыразимо грустен – и эта грусть кошачьими когтями прошлась по сердцу.
– Я должна…
…а с другой стороны, почему нет? Принц выносливый. Похитители не торопятся, да и обгоняют её ненамного. Дэй на злодея не похож, к тому же Ложные Земли – не самое подходящее место для злодейств. Вдвоём ехать, конечно, не очень удобно, но как-нибудь справятся. Наверное, для путешественников это нормально, за плату брать попутчиков. Просто Таша не знает. Первый раз странствует, как-никак.
А раз так…
– Хотя, – беспомощно проговорила Таша, – если вы быстро соберётесь…
– Мне нужно лишь зайти за вещами. – Дэй чуть склонил голову. – Сердечно благодарю, Фаргори-лэн.
Таша мрачно следила, как дэй хромает вверх по лестнице: стараясь не обращать внимания на отчаянные крики голоса разума о том, что его хозяйка сошла с ума.
Она была не единственной, кто следил за её новообретённым попутчиком без особого воодушевления.
– Господин Рикон, что вы с ним не поделили? – поинтересовалась знакомая служанка, вынырнув невесть откуда. – Как его завидите, так злее града становитесь.
– Будь я молоденькой девушкой, никуда бы с первым встречным не поехал, – буркнул трактирщик. – Да тем более ночью.
– Так то ж дэй, господин. Они уж точно люди порядочные.
Таша провела рукой по лбу, будто это могло разогнать сонную паутину, опутавшую сознание, стиравшую грань между грёзой и явью. Казалось, Таша так толком и не проснулась. Может, и в самом деле не проснулась?.. Это бы объяснило, почему она взвалила на себя ещё и дополнительную обузу.
Но нет, она не спит.
Осознание этого факта и злость на треклятую сердобольность заставили Ташу досадливо кинуть ключ на стойку.
– Хотя, – добавила служанка, – я к такому дэю на исповедь ни в жисть не пошла бы.
– Это ещё почему?
– Пока каяться буду, в мыслях раз десять согрешу.
Трактирщик только крякнул.
– А что? И лицом хорош, и поджарый, и плечи вон какие, и ряса эта его так обтягивает… и кажется на редкость приличным человеком. Даже для дэя.
– Кажется ей, – горестно заметил старик. – Грешки, тёмные пятна… у каждого есть. Когда их не замечаешь, то их скрывают. Когда их скрывают – хотят казаться не тем, кем ты есть. А когда кто-то хочет казаться не тем, кто… А, бабы! – возвращая ключ на законное место, трактирщик надел колечко на гвоздь так зло, что до Таши донёсся сердитый звон. – Всё равно не поймёте.
Посмотрел на Ташу – с извинением – и сухо велел служанке:
– Марш в комнату. А то отправлю полы драить, раз тебе делать нечего, кроме как болтать.
В молчаливой обиде поклонившись, девушка скрылась в подсобке.
– Счастливого пути, – трактирщик уткнулся в гостевую книгу, – Фаргори-лэн.
Разговор был окончен.

Когда Таша с дэем вышли из трактира, небо лишь начинало предрассветно сереть. Двор окутывала сизая прохлада.
– Подождите, святой отец, я схожу за конём.
– Мне не трудно вас сопроводить.
Пожав плечами, Таша направилась к конюшне, слушая, как шуршат сзади чёрные одежды. Заглянула в длинное здание, ударившее по ноздрям запахом навоза, соломы, лошадей и овса.
Легонько толкнула Шерона, безмятежно спавшего рядом со входом.
– Я уезжаю, – коротко бросила Таша, когда конюший открыл глаза.
До стойла они с мальчишкой шли вместе. Скормив Принцу яблоко, Таша успокаивающе поглаживала жеребца по морде, пока Шерон его седлал; затем повела коня к выходу, где, прислонившись к стене, ждал дэй.
– Госпожа, а карта?
– Ох, точно! – Таша благодарно обернулась: Шерон, нагнав её, радостно размахивал бумажным обрывком. Она протянула руку, однако мальчишка не спешил выпускать листок из пальцев.
– Я вам объясню! По Равнине прямо-прямо поскачете, видите? Там одна только тропа и есть. Выскочить должны у деревушки Потанми, прям у самой границы. Поедете мимо неё по дороге на запад, вот она, и окажетесь прям на тракте. Оттуда до Приграничного пара часов, не больше. Раза в два быстрее доберётесь, чем… Вам помочь, святой отец?
Шерон наконец соизволил заметить дэя.
– Благодарю, – откликнулся тот, – помощь я уже получил.
– Святой отец ждёт меня, – вмешалась Таша, сунув карту в сумку.
– Вас? Зачем?
– Фаргори-лэн любезно согласилась подвезти меня до границы с Заречной.
Шерон уставился на Ташу – глаза конюшего смахивали на зелёные блюдца. Вместо пояснений Таша, отвернувшись, молча вывела Принца на улицу: она и сама знала, что поступает глупо.
Понять бы ещё, почему ей совершенно не хочется брать свои слова обратно…
Приторочить вещи к седлу много времени не заняло.
– Я не хотел бы отсиживаться за хрупкой девичьей спиной, Фаргори-лэн, – мягко вмешался дэй, когда Таша поставила ногу в стремя.
– Принц не любит чужие руки, святой отец. И слушается только меня.
– В самом деле?
– Хорошо. – Таша устало отступила в сторону: доказать наглядным примером всегда быстрее и проще. – Заберётесь – будете править.
Сразу забираться дэй не стал. Вначале, подволакивая ногу, обошёл коня кругом. Чуть склонив голову набок, заглянул Принцу в глаза.
Дружелюбно похлопав непривычно спокойного жеребца по шее, вспрыгнул в седло – полы фортэньи легли на бока Принца чёрными фалдами, открыв чёрные же штаны.
– Фаргори-лэн, вы наговариваете на своего коня, – заметил дэй, протянув Таше руку.
Она промолчала. Только покашляла удивлённо, прежде чем принять помощь и устроиться за задней лукой седла.
Шерон зачем-то провожал их до самых ворот, не переставая настороженно поглядывать на дэя. За частоколом Приграничного лента тракта круто забирала влево, на запад, обходя одуванчиковую ловушку Ложных Земель. Вдоль дороги грустно шумел берёзовый перелесок. Сама Равнина казалась не такой и большой – прищурившись, Таша могла даже разглядеть берёзы на том конце, тёмными чёрточками таявшие в предутренней мгле.
– Благодарю, сын мой, – кивнув Шерону, дэй крепче сжал поводья. – Вперёд.
Медленно и осторожно Принц двинулся к Равнине.
Шерон смотрел, как белоснежный конь касается копытами листьев одуванчиков – чтобы миг спустя исчезнуть без следа.

Таша не увидела, как Принц ступил на Равнину. Лишь почувствовала, как ударил в лицо холодный ветер, заставив зажмуриться.
Когда она открыла глаза, всё вокруг тонуло в белёсом тумане.
Принц встал, тревожно всхрапнув. Вязкая белая стена, взявшаяся из ниоткуда, доставала коню до груди. Таша оглянулась, но частокол Приграничного пропал: вместо него стелилось то же вкрадчивое туманное море, скрывая горизонт. Колкий ветер скользил поверх него, не разгоняя, не тревожа.
Если на тракте была предрассветная пора, здесь царила тёмная серость. Не ночь, не утро, не рассвет.
– Это… Равнина?
– Да, – голос дэя был спокоен.
– А где же Приграничное?
– Далеко.
Дэй тронул белую гриву, и Принц послушно потрусил вперёд, постепенно ускоряя шаг.
Стало быть, помимо прочих интересных свойств, Ложные Земли могли к тому же мгновенно перемещать тебя в пространстве… что ж, ясно теперь, каким образом Равнина позволяла срезать путь.
Долгое время тишину нарушал лишь приглушённый стук копыт: туман и невидимые одуванчики скрадывали звуки.
– Фаргори-лэн?
– Да?
– У вас очень… цепкие пальцы.
– Это комплимент?
– Простите, если разочарую, но чистая правда. И это вызывает у меня сомнения, останется ли на моих плечах к концу путешествия живое место. Держитесь за пояс, так гораздо удобнее.
Таша кашлянула: ей и за плечи взяться стоило некоторой заминки.
– Откуда путь держите, святой отец? – спросила она, чтобы поддержать беседу.
Гладкий шёлк пояса выскальзывал из-под пальцев. Пришлось обвить талию дэя и сомкнуть ладони в замок, прижавшись к его спине. Понять бы ещё, что в этом смущает больше: столь фамильярная близость с незнакомым мужчиной – или со священнослужителем. Таша привыкла держать дистанцию и с теми, и с другими.
Жаль, что ножны с мечом дэй приторочил к седлу. Он их вроде через плечо носит, вот и вцепилась бы…
– Из Озёрной. Я пастырь в деревеньке у озера Лариэт.
– Лариэт… это у самых гор, кажется?
– Верно.
Некоторое время Таша терпеливо ждала ответных вопросов.
– Фаргори-лэн, я придерживаюсь мнения, что собеседник сам расскажет то, что хочет и может, – наконец заметил дэй. – Если же он молчит, значит, на то есть причины.
Тонко подмечено.
– Я… из Прадмунта.
– А. Так вы из той самой семьи Фаргори…
– Которые делают тот самый сидр, да.
– Вашей семье и вашей деревне есть чем гордиться.
– Вы бы это нашему пастырю сказали. – Таша зевнула. – Он так не думает.
Серость, со всех сторон – непроглядная серость. Ни света, ни темноты: только серый цвет, только туман и странные скользящие тени. Сознание тоже туманилось – утопленниками в памяти всплывали ненужные воспоминания, ненужные мысли, ненужное…
…зачем ты спешишь, зачем едешь туда,  шептал тонкий голосок на грани сознания; даже если наёмники будут в том трактире, даже если ты их нагонишь, тебе с ними не справиться, не спасти Лив, не уйти живой… 
…и святоша наверняка их дружок… 
…глупая, глупая, глупая… 
– Осторожно!
Таша открыла глаза в миг, когда дэй поймал её соскальзывающие руки – прежде, чем она успела упасть с коня, – и судорожно вцепилась в чёрный шёлк.
– Вы задремали, Фаргори-лэн.
– Кажется…
Сердце металось перепуганной кошкой в тёмной коробке.
– Расскажите о вашей деревне, Фаргори-лэн.
– Не думаю, что вам…
– Ошибаетесь. Мне будет  интересно. Я весь внимание.
С другой стороны, разговор – хороший способ прогнать сон. На это он и рассчитывает?..
– Ну… Прадмунт…
– Вы не больно-то жалуете своего пастыря, Фаргори-лэн, – дэй облегчил ей задачу.
– Я не обязана его любить, святой отец.
– А уважать?
Таша помолчала, обдумывая ответ.
Оскорбление церкви и её слуг – богохульство. Оскорбление своего пастыря – тем более. Будь Таша дома, за любые её сомнительные слова последовала бы кара – если бы, конечно, кто-то услужливо донёс о них пастырю; а когда ты бросал эти слова не в кругу семьи, это было почти гарантированно.
Но она далеко от дома, дэй – не их пастырь, и что-то подсказывало Таше, что все её слова останутся между ними двумя.
– Он упивается своей властью. Тем, что может поставить на колени любого, – всё-таки сказала она. – Он просто… фанатик.
– Если он искренне верит в то, что делает, это уже заслуживает уважения.
– Верит? Да это не вера, это…
– Фанатизм – крайность, но крайность прежде всего веры, которая и должна быть в дэе. Если вам встретится один из тех ханжей в рясе, коих, к сожалению, немало… или один из тех, кто пользуется своим положением, дабы вершить отвратительные, страшные дела – с такими же девочками, как вы, или с мальчиками, или с совсем детьми… вы поймёте, что есть вещи похуже фанатизма.
Когда Таша поняла, что она здесь не единственный богохульник, она досадливо осознала, что спутнику вновь удалось лишить её дара речи.
– Зимой пришлый колдун изнасиловал мою сверстницу, – вымолвила она потом. – А на исповеди наш пастырь советовал ей утопиться. Переродиться, чистой смертью смыв грязь с души. Она говорила.
– Но наверняка кое-кто из селян был согласен, что это едва ли не лучший исход. Нравы деревенских жителей всегда оставляли желать… большей широты. На обесчещенной девушке для них лежит вечное клеймо. Сами знаете.
– И что?
– Представьте теперь, что ждало бы эту девочку в будущем.
Представить было нетрудно: начало этого будущего Таша уже видела.
Косые взгляды. Шёпот за спиной. Жалость. Смех. Презрение. Одиночество – ведь все брезгуют взять в жёны «нечистую». Непонимание – ведь ты ни в чём не виновата. Ненависть – ко всем этим чистым  людям. Уйти – страх, неизвестность и один шанс из ста, что найдёшь своё место; остаться – пустой дом, потрескивание углей в тишине, сводящей с ума, похороны, на которые никто не придёт…
– Так она утопилась? – спросил дэй, когда молчание затянулось.
– Она сбежала, чтобы не позорить семью. И не терпеть такое отношение. Подалась в большой город, думаю.
– Надо полагать, родители не особо рвались её искать.
– Нет. С тех пор её никто не видел.
– Вы знаете, что с ней сталось?
– Нет.
– Тогда не факт, что умереть для неё не было бы лучшим вариантом.
Таша не нашлась, что возразить.
– Пожалуй, – помолчав, сказала она, – лучше поговорить о другом.
Какое-то время ответом ей служила лишь туманная серость.
– Рассвет скоро, Фаргори-лэн, – бросил дэй. – Там будет легче. Поверьте.
И почему кажется, что он говорит не только о погоде? Даже не столько  о погоде…
Что ж, попутчик Таше определённо попался интересный. И их недолгое путешествие обещало выйти… занимательным.

Когда сквозь серость наконец пробилось солнце, выяснилось, что уже за полдень. С первыми же лучами туман рассеялся, будто его и не было, открыв белые одуванчиковые просторы с сиреневыми крапинками чертополоха. Ветер потеплел и повеял сладким, небо засияло безупречной лазурью – лишь где-то на горизонте дрейфовали ватные кручи облаков, наползая на бледную четвертинку Аерин.
Таша не сразу вспомнила, что из трактирного окна одуванчики выглядели вовсе не белыми.
Она не знала, как дэй умудрился не потерять тропу в тумане, но сейчас они скакали по ней. Тропка была прямой, как натянутая нить, почти столь же узкой, но видной отчётливо – и Ташу это только насторожило. Не так часто путники захаживали на Равнину, чтобы её протоптать.
– Пора сделать привал, – произнёс дэй.
– Я думала, когда мы минуем Равнину…
– Боюсь, к этому времени ваш конь успеет порядком выдохнуться.
– И где тогда… привалимся? – Таша оглядела окружающие просторы: картина была не то чтобы безрадостная, но вот её бескрайность не особо веселила.
– За рекой.
– За какой… а.
Река, казалось, возникла впереди только потому, что её упомянули. Вместе с шумом бегущей воды, которого – Таша готова была поклясться – до этого не доносилось. Скорее не река, а речушка, через которую кто-то перекинул резной каменный мост коромыслом: под такими в сказках обычно сидели тролли…
Ах да. Никаких троллей. Ложные Земли не держат зла.
Цокот копыт колокольчиком зазвенел по мосту, и Таша увидела, как вода весело струится по камням жидким хрусталём – речка была совсем мелкой, едва ли по колено.
– Мы же хотели сделать привал, – напомнила Таша, когда Принц благополучно порысил по другому берегу.
– Не у самой реки.
– Почему? Мы бы заодно…
– Не стоит пить из реки, текущей по Ложным Землям. Ни человеку, ни коню. В конце концов, здесь ничто не является тем, чем кажется, верно?
Возможно, Таше лишь почудилось по скользнувшей в словах интонации, но у неё возникло смутное ощущение, что дэй видел как раз не реку, а то, что казалось рекой.
В какой-то момент шум воды за спиной пропал – так же резко, как появился.
– А вот теперь привал.
Дэй осадил Принца там, где у обочины дороги примостились два плоских булыжника: больших и круглых, похожих на низкие каменные табуреты. Единственных на всю округу. Откуда они здесь взялись, оставалось загадкой. Впрочем, на Равнине загадок было так много, что Таша уже почти не удивлялась.
Присев на камни, оба поели. Таша сжевала медовую лепёшку, которую выудила из сумки, дэй же – пару пресных из своей котомки. Вида они были не слишком аппетитного, однако даже их поиск довольно-таки затянулся; в процессе дэй выложил на камень буханку ржаного хлеба, и Таша признала, что лепёшки предпочтительнее. Решилась было предложить попутчику свою снедь, но, уже разомкнув губы, застеснялась невесть чего. Прислушалась к тонкому голоску разума, напомнившему, что еда им с Лив и самим пригодится – и, сердито дожевав лепёшку, которая не слишком охотно лезла в горло, скатилась с камня, чтобы растянуться на ковре из одуванчиков.
В воцарившейся тишине слышно было, как шуршат на ветру зелёные листья и пофыркивает Принц, хрумкая пушистые белые шарики соцветий.
Заложив руки за голову, Таша украдкой взглянула на дэя. Тот сидел, глядя куда-то вдаль, подперев подбородок ладонью. От него веяло… умиротворением: светлым, почти ощутимым, словно лёгкий аромат свежих духов.
Странно, но в его присутствии Таше действительно было спокойнее. Ком, поселившийся в груди день назад, растворился. Бездна тревог исчезла, уступив место тихой глади привычных мыслей. Или это просто выглянувшее солнце подняло настроение? Хотя, наверное, на Равнине и солнце вполне может выглянуть потому, что у тебя настроение поднялось…
Интересно, они так и будут молчать?
– Не самое подходящее место для разговоров. – Ветер донёс ответ на незаданный вопрос. – Тут и мысли порой материальны, не то что слова.
Таша удивлённо вскинула брови. Вспомнив, что почти привыкла ничему не удивляться, отвела взгляд; сощурилась, глядя на рыхлое облако – оно клевером скользило по небесной прозрачности, подкрадываясь к солнцу, плавно меняя очертания по пути.
Закрыла глаза.
Пожалуй, оставшееся привальное время лучше скоротать во сне. Его Таше не хватало куда больше, чем бесед.
В конце концов, теперь весомых причин болтать у них нет.

Когда они наконец покинули Ложные Земли и копыта Принца коснулись широкой пыльной дороги – две колеи, добротно изъезженные телегами, разделённые узкой полоской ромашек и подорожников, – Таша оглянулась на то, что они оставили позади.
Широкую, мирно цветущую Равнину вновь окрасила желтизна. За ней ровным рядком сияли берёзовые кроны, вызолоченные вечерним солнцем. За берёзами не видно было ни тракта, ни Приграничного – одни лишь бескрайние луга с редкими перелесками. И никаких следов реки.
Чудеса, да и только.
– Древняя магия – странная вещь, – заметил дэй, будто вновь неведомым образом угадал её мысли.
– Не поспоришь. – Отвернувшись, Таша вгляделась в пёстрые крыши небольшой деревеньки впереди. – Это Потанми, надеюсь?
– Скоро проверим.
– Как?
– Думаю, нам должен попасться указатель.
Указатель действительно вскоре попался. Вместе с сенокосным лугом, раскинувшимся рядом. Таша издали услышала отзвуки музыки и певучих голосов; когда они подъехали к лугу, жители Потанми копнили сено. Селяне как раз прервались на передышку, но, завидев пришлых, девушки оборвали песню, а парни убрали от губ деревянные дудочки. Поднявшись на ноги, седовласая деревенская староста прокричала усталым путникам приглашение присоединиться к их отдыху и не побрезговать пшенкой с маслицем. И коню, если надо, корма дадут…
Вскоре Принц с высочайшего позволения старосты уже общипывал сенные валы в сажень высотой, а Таша уплетала пшенную кашу под жалостливыми взорами деревенских баб (дома соседки тоже любили поохать про её худобу да бледность). Дэй от пшенки отказался, однако колодезной водички с ломтем свежевыпеченного хлеба вкусил с нескрываемым удовольствием.
– Откуда и куда путь держите, святой отец? – учтиво вопросила староста.
Говорила она, характерно акцентируясь на букве «о». Таша думала, такой говор присущ скорее жителям Заречной, но могла и ошибаться. А, может, сказывалось то, что Потанми находился неподалёку от границы.
– Из Озёрной в Заречную.
В Прадмунте тоже сенокос,  некстати вспомнилось Таше. Они с Гастом и Лив сейчас тоже должны быть на лугу: кидаться сеном друг в дружку, петь и танцевать, бегать с ребятами по ягоды и на озеро. И мама должна ждать дома…
Пшенка резко утратила вкус – но слёз не было.
– А девочка – ваша?..
– Племянница, – без промедления отозвался дэй.
Хотя Таша понимала, что честное «случайная попутчица» обрекло бы их на обстрел косыми взглядами, ответ заставил её почти поперхнуться.
– Красавица она у вас. Из благородных лэн?
Видимо, туфли и бархатный плащ – даже в нынешнем состоянии, порядком изгвазданном, – произвели должное впечатление. После секундного промедления дэй кивнул; кивнув в ответ, староста задумчиво откинула за спину седую косу.
– Маришка, – крикнула она потом девушкам поодаль, что прицельно перебрасывались шутками с молодыми людьми. Обернулась юная темноволосая особа в алой юбке с оборками:
– Да, бабушка?
Внучка старосты была такой же высокой, но куда более фигуристой. И, разумеется, менее морщинистой.
– Порадуй песней знатных гостей. Из легенд старинных… или из своих. Маришка у нас песни складывает, – пояснила женщина с нескрываемой гордостью. – Видать, в племянницу мою, тётку-менестреля пошла… та и квинлу свою ей завещала. Все певцы, кто к нам забредал, Маришку в ученицы забрать порывались, да я не отпустила. У меня больше никого: детей богиня раньше срока прибрала, из внуков она одна… вот как я в новое перерождение отправлюсь, пускай идёт, если хочет. Недолго ждать осталось.
– Не девичье это занятие по тавернам разгуливать, дома-семьи не имея, – буркнула сухонькая старушка рядом с Ташей, прячась от солнца под льняной шалью. Впрочем, её никто не слышал и не слушал.
Маришка ломаться не стала, лишь попросила принести квинлу. Какой-то мальчишка со всех ног побежал в деревню, чтобы вскоре уже передать инструмент хозяйке – бережно, как хрустальный венец. Беречь было что: пять струн тянулись к колкам по грифу чёрного дерева, среди лаковых цветов на деревянном корпусе летела ланден, любовно прорисованная до мелких золотых пёрышек на хвосте.
Подкрутив колки, Маришка приласкала пальцами струны, отозвавшиеся нежной россыпью звуков, и низкий бархат девичьего голоса вплёлся в переливы мелодии естественно, как дыхание.

Паладины огня… это то, что мы знали всегда:
Кто подарит нам ветер, когда божества не хранят?
Кто коснётся плеча, когда нет ни меча, ни коня,
И найдёт, и удержит, всегда возвращая назад?

Паладины мечты… в ураганах – звездой-маяком
Неизменно светя, чтобы мы успевали на свет.
Ты не видишь лица, да и голос тебе незнаком,
Только это – тот голос, в котором ты слышишь ответ.

Паладины любви… и нужны ли любые слова?
Или просто улыбка, и просто костёр, и рука…
Подойди. Посмотри. В его взгляде – туман и трава,
И дороги, и солнце. И радуга. И облака.

Паладины огня… и пути, и полётов во сне:
Это те, кого ждёшь, это те, кто спускается вниз
И живёт среди нас, предпочтя своё небо – земле,
Чтоб вершины и ветер – всем тем, кто тоскует о них.

Когда голос истаял в вечернем воздухе, напоённом заворожённой тишиной, дэй первым сомкнул ладони в негромком хлопке. Звук вернул Ташу в реальность, заставил вынырнуть из сияющей пустоты, куда унесли её бархатные волны певучих нот, и, задумчиво склонив голову, захлопать тоже. Там и притихшие крестьяне зашевелились, подхватив аплодисменты, огласив луг восторженным шумом.
Не хлопала лишь староста: была слишком занята тем, что промокала рукавами мокрое лицо.
– Что за плодины такие? – смущённым шёпотом осведомилась Ташина соседка.
– Орден странствующих рыцарей, – ответила Таша, не задумываясь. – Они отрекались от семьи и давали обет безбрачия. Совершили много славных дел, но орден распался двести лет назад.
Она пытливо следила за Маришкой: та лишь сейчас отвела руку от затихших струн. Показалось или нет? В конце концов, Таша всего-то пару раз на неё глаза подняла…
– Хороша песня, – наконец выговорила староста. – Я её раньше и не слышала…
– Ты не могла, бабушка, – отстранённо ответила девушка. – Я её только сейчас сложила.
– Сейчас? И с чего тебя про паладинов петь потянуло?
– Видно, так нити судьбы сплелись.
Объяснение всех вполне удовлетворило. Все ведь знали, что каждый менестрель немного пророк: в колыбели его в лоб целует светлый дух музыки, и этот же дух после нашёптывает, как и когда сложить новую песнь или исполнить уже сложенную. А духам ведомо кружево, в которое Богиня сплетает людские судьбы – это тоже все знали…
Когда крестьяне, попрощавшись со зваными гостями, покатили сенные валы туда, где нужно ставить копны, Принц уже нёс своих седоков в сторону тракта. Сидя за спиной дэя, Таша оглядывалась на крашеные крыши, что медленно растворялись в лазурном горизонте, – и всё ещё слышала отзвуки песни, на диво крепко врезавшейся в память.
Таша тоже знала о сложных взаимоотношениях менестрелей с духами. Это-то и заставляло её теперь кусать губы. Баллада о паладинах, что вполне могла оказаться пророчеством, была нежной и влекущей, была прекрасной и щемящей, была достойна звучать в залах княжеских дворцов…
И, кажется, Маришка пела её, не сводя взгляда – тёмного, как гриф её квинлы, – с Ташиного лица.

* * *

– Серое или зелёное? – спросила Бэрри.
Алексас, без стеснения развалившийся на кровати названой сестры, оценивающе посмотрел на вешалки в её руках.
– Я видел у тебя в шкафу синее, – сказал он. – С бисерной вышивкой.
– Думаешь? – девушка смерила сомнительным взглядом шёлк и бархат, струившиеся с вешалок к дощатому полу. – Оно не слишком… вычурное?
– Вы идёте на представление самого старого, знаменитого и вычурного театра во всём Аллигране.
– Да, но это же не сама «Ларва», а труппа «Ларвы».
– Которая даёт гастроли, да ещё в Подгорном, чрезвычайно  редко. В следующий раз подобная оказия подвернётся нескоро. К тому же «Ларве» щедро отдали Витражный зал окружной ратуши, а на его отделку не скупились.
– Просто я знаю Найджа. – Бэрри вернула платья в шкаф, слегка вычерненный подпалинами. Свет радовался редкой возможности пробраться в недра гардероба: распахнутые дверцы манили золотом и серебром, бисером и хрустальными бусинами, искрившимися под лучами люстры. – Он наверняка пойдёт в какой-нибудь затрапезной мантии, а я рядом с ним…
– Нет, он приоденется в приличную флеоновую рубашку и бархатную куртку. Синюю, к слову.
– Ты откуда знаешь?
Алексас, загадочно улыбаясь, лениво закинул руки за голову.
– Ты и ему советы давал, – утвердительно изрекла родная дочь Герланда.
– Что поделаешь, если вам предстоит столь исключительное мероприятие, а я во всём Венце единственный обладатель хоть сколько-нибудь пристойного вкуса.
Бэрри, смеясь, вытащила синее платье. Бархатный корсаж, на котором распускались бисерные цветы лоури, переходил в пышную юбку из десятка слоёв сетчатой ткани – от сизого до сиреневого и василькового, вместе складывавших оттенок зимних сумерек.
– Мне кажется, будь у разбитых надежд цвет, он выглядел бы так, – сказала Бэрри, приложив платье к груди, придирчиво разглядывая своё отражение в зеркале на туалетном столике.
– Оно цвета твоих глаз. Хотя, полагаю, для многих сообщников твои глаза и разбитые надежды суть одно и то же, – добавил Алексас.
– Не преувеличивай мою желанность.
– Не заставляй меня говорить, что не будь ты нашей сестрой, я бы первый прикончил Найджа во сне, дабы подобная красота досталась единственному, кто в этих стенах по-настоящему её достоин.
Бэрри снова рассмеялась. Отзвуки этого смеха раскатились по спальне бубенчиками из хрусталя.
Порой Алексас задумывался, как звучал бы смех Герланда, если бы он хоть раз его слышал. Наверное, иногда наставник всё же смеялся, просто он этого не помнил. Смех альв приберегал для родной дочери.
– Хотела бы я однажды побывать в самой «Ларве», но и на гастрольное представление выбраться – счастье, – сказала Бэрри. В зеркале, по которому ползла одинокая длинная трещина, Алексасу хорошо было видно её лицо, узкое, с чертами на грани между безупречностью и неправильностью. Треугольная ямочка на верхней губе такая глубокая, что почти разбивает её на две половинки. Чёрные волосы подчёркивают снежную бледность лба, чуть раскосые глаза – копия отцовских, с одним лишь отличием: в них не горят серебристые искры. – Как думаешь, это когда-нибудь закончится?
– Что?
– Шейлиреар. Наша борьба. Мы сможем однажды выйти из тени? Не прятаться? Не бояться королевских ищеек?
Когда в отражении её глаза – почти молящие – нашли его собственные, Алексас сел на постели, чувствуя, как невольно тает на лице привычная маска шутовской самоуверенности.
Герланд явился ко двору Ралендона Бьорка уже с Бэрриэл на руках. Тогда дочь альва была грудным младенцем. Алексас родился четырьмя вёснами позже, но всегда, сколько себя помнил, воспринимал Бэрри как младшую – ещё одну. А та и не возражала. Их отношения могли стать смешными после смены тела, но Бэрриэл казалась немногим старше Джеми и никогда не пыталась лишить Алексаса звания защитника и советчика.
Неуютнее всего чувствовал себя Найдж. Алексас долго думал, почему они с Бэрри всё-таки сошлись и почему Герланд это позволил. Маги старились медленнее простых смертных, так что выглядел ассистент магистра молодо, но порой тринадцатилетняя разница в возрасте всё же давала о себе знать.
С другой стороны, они с Джеми тоже вряд ли производили впечатление дружной семьи, а дочери альв позволял больше, чем кому бы то ни было.
– Я верю, – произнёс Алексас как можно мягче, – что однажды нам нечего будет бояться.
– А Джеми?
Вопрос был неожиданным. Впрочем, под цепким взглядом сизых глаз Алексас честно прислушался к внутреннему голосу.
– Говорит, что полностью с тобой согласен. Сам иногда чувствует себя каким-нибудь паршивым оборотнем или эйрдалем, которому… как ты там сказал?.. а, которому приходится всю жизнь скрываться от честных людей.
– Почему сразу паршивым?
Алексас прикрыл глаза: такие разговоры лучше было вести без посредника.
– А какие же они ещё? – изумлённо выпалил Джеми, перехватив контроль. – Это же нечисть. Двуличные твари, которые могут и хотят только одного – убивать.
– Откуда ты знаешь? Ты лично хоть с одним встречался?
– Эйрдали пьют наши жизни и души. Оборотни в своей жажде крови когда-то вырезали целые деревни. Мне этого достаточно. – Джеми сердито свесил ноги с кровати. – Магистр говорил «убей оборотня, как только узнал, – пока он не убил тебя». Найдж потерял отца…
– …из-за оборотня. Я помню. – Скучающе перебросив платье через спинку кресла, Бэрри села за стол. Потянулась за латунным гребнем для волос, ждавшим подле малахитовой шкатулки с украшениями. – Это был один оборотень, Джеми. Один ублюдок, которого наняли убить важную шишку в окружном совете. Отцу Найджа не повезло его охранять, вот и всё. На месте этого оборотня мог оказаться человек. Или колдун, как ты. – Частые зубья скользили сквозь блестящие пряди так легко, точно те были намаслены. – Не стоит судить весь род по одному представителю.
– Ты их так защищаешь, будто для тебя это личное.
Девичья ладонь, размеренно чесавшая струистый тёмный шёлк – волосы окутывали хрупкую длинную шею, узкие плечи, талию, тонкую даже в свободном домашнем платье, – замерла.
– Это и есть личное, – глядя на отражение своего лица, сказала Бэрри. – Для альвов мы такие же паршивые твари . Люди. Полукровки, как я. Для тех, кто верен узурпатору, паршивые твари  – весь Венец. Найдж. Алексас. Ты. – Медленно-медленно она опустила гребень на стол: тот коснулся дерева с едва слышным стуком, тихим и мягким, как удар сердца. – С обеих сторон баррикад друг на друга смотрят с одним и тем же выражением лица. Всё зависит лишь от того, на какую из них тебя закинула судьба.
Джеми промолчал.
Родной дочери Герланда не повезло во многих отношениях. В том, что она слишком походила на альвийку, чтобы свободно разгуливать по улицам, и даже сегодняшняя вылазка в оперу являлась риском для неё. В том, что она была лишь наполовину альвом, а само существование полукровок – нонсенс, который Звёздные Люди отрицали. Ещё бы, для альвов смертные – низшая раса, ниже деревьев и животных, и признать, что иные из них готовы разделить ложе с кем-то хуже скота…
Братья Сэмперы никогда не спрашивали Герланда, кем была мать его ребёнка. Бэрри тоже. Даже Джеми хватало на это такта и понимания, что для них это не самая приятная тема.
Задумавшись, Джеми не заметил, как названая сестра оказалась подле постели – и вздрогнул, когда тёплые бледные губы внезапно коснулись его щеки.
– Это, видимо, Алексасу за помощь? – непонимающе уточнил он.
– В том числе. – Бэрри легко выпрямилась, привалившись к столбику балдахина, и улыбнулась, но улыбка вышла не слишком весёлой. – А тебе – за всё, что ещё предстоит узнать и понять.
Джеми смущённо прижал пальцы к щеке, точно пытаясь стереть с неё тёплый след поцелуя:
– Знаешь ли…
Вторжение Герланда предварил короткий стук в дверь. Ещё одна привилегия Бэрри, которой альв не баловал Алексаса: навещая воспитанника, Герланд не утруждал себя вознёй с дверной ручкой, предпочитая просто проходить сквозь дерево.
– Опера отменяется, – объявил альв с порога.
Прежде чем Бэрри отвернулась, Джеми успел заметить, как тепло исчезает из её глаз.
– В городе видели кеаров, – пояснил Герланд, когда они с дочерью оказались лицом к лицу. Так мягко, как только мог звучать голос, привыкший колоть и резать, но не уговаривать. – Обстоятельства изменились. Прости.
– Пап, – тихо сказала Бэрри.
– Риск слишком велик.
Джеми вжался в постель, страстно желая слиться с тенью от балдахина.
Что означает появление кеаров, он знал не хуже Бэрриэл. Личные рыцари Его Величества охраняли короля и его семью, а также выполняли особые поручения коронованной особы. Нашивки кеаров носили родители Джеми, пока не погибли, исполняя свой долг. Если припомнить нехорошие предчувствия магистра и то, что в Венце завёлся предатель, появление личных рыцарей узурпатора в Камнестольном свидетельствовало лишь об одном: их берут в клещи, и покидать безопасные стены штаб-квартиры в такой ситуации – не лучшее решение.
Только попробуй объяснить это девочке, у которой эти клещи беспощадно раздавили заветную мечту и редкую возможность выбраться в большой мир.
– Пап, мы же договорились. Найдж наведёт иллюзию, чтобы меня нельзя было…
– Это не игрушки, Бэрри. Сама знаешь.
– Джеми с Алексасом постоянно выбираются в…
– Джеми – воспитанник магистра Торнори. Алексас ходит в его теле и представляется его именем. И даже им не стоило бы разгуливать под носом у кеаров. – Приблизившись, альв коснулся стеклянными пальцами опущенных ладоней дочери. – Когда наше дело увенчается успехом, сможешь бывать в «Ларве» хоть каждый день, а пока…
– И когда это будет? – девушка отступила на шаг, тряхнув руками брезгливо, точно намочившая лапы кошка. – Когда мне хоть что-то будет можно? Пока одни только «нельзя». «Тебе нельзя в оперу, Бэрри». «Тебе нельзя на совет, Бэрри». «Тебе нельзя лезть в дела сообщества, Бэрри». Почему?
Люстра тревожно мигнула – магический огонёк в ней засиял ярче, почти слепяще. Кудряшки Джеми взъерошил сквозняк, взяться которому было решительно неоткуда.
Начинается,  тоскливо подумал Джеми, слыша, как жалобно трещат резные столбики, державшие бархатный полог.
– Ты не даёшь мне помогать тебе, ничего не рассказываешь, держишь в стороне от всего! Я просто сижу здесь затворницей, почему?! Почему Алексасу с Джеми можно, хотя они младше, а мне нет? Потому что у них между ног есть то, чем меня обделили?
– Бэрри…
К чему всё идёт, Джеми понял давно: наблюдать за истериками названой сестры, как и за их последствиями, ему было не впервой. Так что он призвал магический щит как раз вовремя, чтобы деревянные щепки, которыми брызнул ближайший столб, не воткнулись ему в лицо.
Чего он не учёл, так это того, что на голову ему рухнет лишившийся опоры балдахин.
Когда Джеми кое-как выпутался из-под пыльного бархата, Бэрри смотрела на него. На дне её зрачков сияло звёздное серебро – в глазах полукровок оно проявлялось, лишь если те использовали стихийную магию, разлитую в крови Сказочного Народа.
– Уйди, – не глядя на маловажную помеху семейному разговору, процедил Герланд.
Джеми послушался как никогда охотно.
– Ещё легко отделались. Хотя не исключаю, что в продолжение беседы она снова подпалит шкаф. Или зеркало добьёт, – резюмировал Алексас, когда из коридора они безотлагательно нырнули в дом магистра Торнори. – Вернись в спальню, будь добр.
Джеми уныло кивнул, пытаясь сориентироваться, куда именно их закинули чары. Опознав коридор первого этажа, побрёл к лестнице.
– Стало быть, магистр рассказал Герланду, – продолжил Алексас, пока Джеми переставлял длинные ноги по узким каменным ступенькам, изгибавшимся винтом. – О своих предчувствиях.
– Думаешь?
– Если бы в городе действительно объявились кеары, мы бы уже были не здесь, как и Бэрри. Зеркальный проход у фехтовального зала не просто так сделали, – устало напомнил брат. – Нас бы первыми отправили подальше от капкана дорогого узурпатора.
– Герланд… солгал?
– Как будто ему впервой.
Джеми медлил с ответом до самой спальни.
– Но магистр… может ошибаться, – мучительно признал он, когда они с братом оказались за надёжным пристанищем закрытой двери.
– Контроль верни. – Раздражённо стряхнув пыль с рубашки, Алексас подошёл к платяному шкафу. Тот был немногим меньше гардероба сестры – и без всяких подпалин. – Герланд не подставит Бэрри под удар, даже если тот лишь возможен. Но излишне паниковать и отсылать её в Адамант он тоже не будет. Бросить штаб-квартиру на произвол судьбы Герланд не может, и у него под боком Бэрри в большей безопасности.
– Потому ей и не дают участвовать в делах сообщества? Для её же безопасности? – глазами, подчинявшимися не ему, Джеми следил, как брат придирчиво раздвигает вешалки в поисках сменной рубашки. – А почему тебе в таком случае не сказали безвылазно сидеть дома?
– Ею он дорожит больше, чем мной.
Слова прозвучали без зависти, без злости. Простой констатацией факта. Злиться на этот факт Алексас перестал давным-давно. Или, может, ему казалось, что перестал: обмануть себя куда проще других.
В одном Алексас себя не обманывал – насчёт причины, по которой он так рано и так рьяно начал рваться на задания. В надежде увидеть в лице Герланда одобрение, которое однажды сменит нечто большее. Нечто, похожее на то, что проявлялось в его глазах, когда он смотрел на дочь.
Глупая, глупая Бэрри…
– Тебе, братишка, не помешало бы искать встреч не только с девушками из печатных строчек, – сказал Алексас, даже не пытаясь сменить тему более изящно. – Я в шестнадцать лет не стал бы краснеть лишь потому, что названая сестра чмокнула меня в щёку.
– При чём тут это?
– При том, что я с ужасом думаю о твоей первой брачной ночи. Без боя супружеский долг ты точно не отдашь.
– Смейся-смейся, – буркнул Джеми. – Вот дорасту до магистра, найду способ дать тебе другое тело, разберусь с узурпатором и…
– И?
– И стану паладином!
Хохот Алексаса долго звенел под потолком, отражаясь от ажурного плафона металлической люстры.
– Что, прямо как твой любимый Рикон? – вымолвил Алексас, когда смог перевести дух. Он наконец выдернул из шкафа свежую рубашку из чёрного флеона – знаменитая цвергская ткань была гладкой, как шёлк, но плотнее и куда практичнее. – Работёнка как раз для тебя, не спорю. Одна маленькая деталь: паладины уже двести лет как перевелись.
– Орден – формальность! Паладином можно и нужно быть по сути, а не по званию, и я буду! Буду странствовать по Долине, и благодарные люди дадут мне кров! Буду очищать Аллигран от нечисти, от гнусных эйрдалей и мерзких оборотней, что прячутся под масками добропорядочных господ, буду спасать дев, попавших в беду, и…
– Попадись мне этот твой Джорданесс!.. – Алексас тоскливо бросил рубашку на кровать. – А дальше ты с этими девами что будешь делать? Ты ведь обет безбрачия дашь, не забывай.
– Это только для тебя любовь от постели неотделима! Ты и сейчас выряжаешься, потому что опять на балконный штурм собрался, не отрицай!
– И не думал. Завтра вечером уже совет, мне может быть немного не до того.
– А вот Рикон в «Правилах» любил свою Лайю, но любовью чистой и…
– Да-да, – скептически улыбнувшись, Алексас изобразил ладонью нечто похожее на смыкающиеся челюсти. – Повзрослеешь, поймёшь.
– Если это значит стать таким, как ты, я лучше не буду взрослеть.
– Знаешь, порой мне кажется, что тебе всё ещё семь.
Джеми обиделся и замолчал.
Надолго, впрочем, его не хватило.
– Сюда-то тебе снова зачем? – не вытерпел он, когда Алексас, прихорошившись, вновь переместился в штаб-квартиру.
– Шейный платок утром в тренировочном зале забыл, – невозмутимо откликнулся тот, оглашая шагами широкий гулкий коридор: в отличие от обители магистра, здесь стены без окон отделали деревянными панелями.
– У тебя в шкафу ещё десять штук.
– Тот лучше подходит к зелёной куртке.
Джеми только фыркнул.
У лестницы, разбегавшейся пролётами выше и ниже, Алексас приостановился, чтобы привычно склонить голову перед королевским семейством. Последний портрет Бьорков висел здесь, неустанно напоминая обитателям дома, за что они борются. Его написали уже после свадьбы принцессы, так что на картине юная и счастливая Ленмариэль Бьорк стояла между мужем и отцом; забавно, но в тонких девичьи чертах прослеживалось куда больше общего с королём, чем с королевой. Ленмариэль гордо вскинула голову, увенчанную серебряным венцом наследницы трона, её руку держал муж – Тариш Морли, последний княжич старой династии, до восстания правившей Заречной. Белокурый принц-консорт дивно смотрелся подле темноволосой и темноглазой принцессы: день и ночь, свет и тьма, две контрастные части неразделимого целого.
Алексас смутно помнил обоих. От короля и королевы его отделяла длинная дистанция придворных церемоний, барьер, неумолимо встававший между взрослыми и детьми, монархами и слугами – важными, особенными, исключительными, но всё же слугами. Те, кому лишь предстояло однажды наследовать трон, существовали куда ближе к маленькому Алексасу Сэмперу. Ленмариэль осталась в памяти облаком цветочных духов, изящными нервными пальцами, карамельной сладостью – принцесса любила угощать конфетами милого сынишку папиных кеаров. Тариш – звонким смехом, твёрдой рукой на макушке, серебристым взглядом, где светилось то же обещание, что принц дал ему вслух: «Ты станешь славным рыцарем, мальчик». 
Их не разделила даже смерть. В новое перерождение Ленмариэль и Тариш отправились в один и тот же час, в одну и ту же ночь, выкрасившую багрянцем коридоры королевского дворца.
Когда писался этот портрет, едва ли кто-то из светлейшего семейства знал, что пару месяцев спустя никого из них уже не будет в живых.
– Алексас…
– М?
– То, что говорят про последних Бьорков… это ведь неправда?
Когда Алексас отвернулся от портрета, ресницы его слегка дрожали.
– Естественно, это ложь, – сказал старший из братьев Сэмперов, продолжив путь к залу, где он столько раз получал синяки, что и самый педантичный педант сбился бы со счёта. – Король Ралендон был хорошим правителем и прекрасным человеком, повинным лишь в том, что слишком доверял своему Первому Советнику. Бьорки должны сидеть на престоле. Им даровал корону сам Ликбер Великий, от него они ведут свой род, а Ликбер был ниспослан нам Богиней, в этом нет сомнений. Власть Бьорков определена нам свыше. Что за странные вопросы?
– Да я и сам всё это знаю, но… – Джеми неловко закашлялся, – конечно, я ненавижу Шейлиреара, но… иногда я сомневаюсь, что «Тёмный венец»… что мы, то, что мы делаем… что это правильно.
– Не сомневайся. Мы на правой стороне.
– Просто Бэрри сказала… а, ладно, ты прав. Лезут в голову глупости всякие. – Брат вздохнул. – Иди уже на свой штурм.
– Благодарю. Без твоего великодушного разрешения никак не осмелился бы.
– Вот отберу контроль в самый неподходящий момент, будешь знать, насколько я в самом деле великодушен.
Проходя мимо зеркала в тяжёлой дубовой раме, ждавшего своего часа у входа в фехтовальный зал – часа, которому лучше было никогда не наступать, – Алексас не стал смотреть, как то отражает его улыбку. Джеми мог чувствовать, как растягиваются их общие губы, но серебряное стекло издевательски честно явило бы скрытую в этом горечь.
В конце концов, Джеми ещё слишком юн, чтобы понимать: в жизни всё далеко не так однозначно, как в книжках. И слишком хороший, чтобы успешно преодолевать обострённое чувство справедливости ради общего блага.

Глава четвёртая
Тайны и истины

Дэй простился с Ташей у ворот приграничного трактира, рассыпавшись в благодарностях и отсыпавшись горстью медяков.
– Мне было нетрудно, святой отец. – Держа Принца под уздцы, Таша склонила голову. Небо над ними уже густело летними сумерками. – Удачи вам с вашим делом.
– Как и вам… с вашим. – Дэй поднял ладонь в благословляющем жесте. – Да хранит вас Богиня, Фаргори-лэн.
Таша, сглотнув, кивнула – отогнав смутное ощущение, что ему точно известно, что за дело  ей предстоит. Ступив за деревянные ворота, направилась к конюшне, оставляя дэя за спиной.
Поначалу угрюмый бородатый конюх, рассёдлывавший Принца, не особо радовался нежданной гостье в своей вотчине. Но Таша, придерживая коня, с такой льстивой беззаботностью болтала о лошадях, трудностях работы конюха и как превосходно её собеседник с этой работой справляется, что вскоре в бороде его помалу проявился намёк на улыбку.
– Хотела спросить, – заметив это, Таша рискнула заговорить о главном, – вы не видели троих…
…это походило на поцелуй холодного ветра, на рывок нитки, привязанной к руке. Просто что-то вдруг заставило Ташу обернуться – и встретить взгляд серых, светлых, внимательных глаз.
На смуглой щеке их обладателя белели три полоски рваного шрама.
Она замерла, чувствуя себя птицей, застывшей в вершке от силка, но убийца её матери просто скользнул по ней равнодушными глазами. Мельком посмотрев на Принца и конюха, он продолжил путь мимо открытых дверей конюшни. Двое наёмников – один длинный, как жердь, другой приземистый, но оба в не слишком уместных летом кожаных куртках – следовали за ним на почтительном и слегка опасливом расстоянии.
Он не приглядывался к ней. Он даже не остановился. Просто для Таши то мгновение, на которое они встретились взглядами, растянулось в вечность.
– …троих кого?
Удивлённый голос конюха вывел Ташу из оцепенения – очень вовремя.
Попрощавшись мелкой монеткой и торопливой благодарностью, она выскочила из конюшни – как раз вовремя, чтобы увидеть, как все трое скрываются за дверью таверны. Поесть решили, стало быть… а Лив наверняка в комнате оставили, чтобы лишнее внимание не привлекать…
…неужели догнала, неужели – шанс? Так быстро, так просто…
Удержаться от того, чтобы не побежать в трактир вприпрыжку, стоило Таше немалых усилий: ей привлекать лишнее внимание тоже было ни к чему.
За комнату она расплатилась деньгами, полученными от дэя. Почти вырвав ключ из рук хозяйки, торопливо шмыгнула по длинному коридору в поисках нужной двери. Смешно, но до этого момента Таша так и не задумалась, что будет делать, когда погоня подойдёт к концу; лишь сейчас на ум пришла одна импровизация, и оставалось надеяться, что она сработает.
Прикрыв за собой дверь, Таша швырнула сумку на кровать. Распахнув окно, скинула плащ и платье. Опустилась на колени.
Сосредоточилась.
Три удара сердца…
…мир человека и мир зверя были разными реальностями. Для зверя видимое, так важное для людей, почти утрачивало значение – куда весомее становились звуки и ароматы. След служанки, прибиравшейся в комнате, висел в воздухе блеклой розоватой дымкой. Запахи коридора, оставшегося за дверью, пёстрыми линиями вползали в щели косяка. Шорох мышиных лапок под кроватью слышался в другой тональности, нежели ржание лошадей, быстрые шаги прислуги звучали парой октав выше басовитого шлёпанья конюха…
…Таша, возьми себя в руки.
Маленькая белая кошка когтистой лапой поддела дверь, которую Таша предусмотрительно оставила прикрытой, и выскользнула в пустой коридор. Вихрь запахов обрушился на нос, швырнув её в пёструю пучину ароматов – разделить их на отдельные потоки далось не без труда. Много людей, очень много… Иные запахи Ташу порядком удивили: например, две туманные дорожки, песочная и голубая, сладкие и гнилостные, как тлеющие цветы. Таша знала запахи всех жителей Прадмунта, она видела запахи людей, оборотней, колдунов, и никогда – даже отдалённо похожие на эти.
Хотя куда больше её заинтересовал до боли знакомый сиренево-золотистый облачный след.
Таша боялась, что придётся бежать до самой лестницы наверх (здесь её построили в конце коридора, а не в холле), но след привёл к запертой двери на первом этаже. Мысленно возблагодарив Богиню – высота сильно усложнила бы дело, – она скользнула обратно, считая комнаты. Вернувшись в свою, лапой прикрыла дверь; вспрыгнув на подоконник, выскочила на задний двор.
Пробежавшись по широкой полосе утоптанной земли между зданием трактира и сарайчиками, надёжно отделявшими двор от улицы, Таша отсчитала пять окон – и, вскарабкавшись на карниз шестого, влезла в открытую форточку.
Цветочное облако золотистой сирени сияло на одной из кроватей, окружая детскую фигурку, безучастно лежавшую на спине. Вокруг клубились другие запахи – грязно-синяя полоса, жирная болотно-зелёная линия. К следам наёмников примешивались полутона старой кожи, потные разводы, хмельные спирали… и острый, перебивающий все остальные отзвук страха. Такого, что шерсть на загривке дыбилась. Третьего следа – главаря – в комнате не нашлось; это казалось странным, но, видимо, он по каким-то причинам не стал заходить внутрь.
Впрочем, главное, что от всех врагов рядом с Лив остались только запахи.
Спрыгнув на пол, белая кошка подбежала к двери, чтобы возле неё выпрямилась уже девушка.
Комнату заперли на ключ. Ожидаемо. Лив тихо посапывала на постели – бледная, с синяками на осунувшемся личике – и не проснулась ни от оклика, ни от касания. Даже когда Таша легонько потрясла её за плечо. Проклятье… Шерон сказал, Лив шла с похитителями по доброй воле; значит, без магии дело не обошлось. Таша слишком хорошо знала сестру – сама бы та борьбу не прекратила ни за что.
Что они с тобой сделали, стрекоза,  отчаянно думала она, распахивая окно.
В коридоре послышались шаги. Таша не знала, чьи, но узнавать не хотела. Подхватив сестру дрожащими руками, кое-как вскарабкалась на подоконник – голову кружила нервная лихорадка. Лив немилосердно трясло, но сестра даже не подумала открыть глаза. Хорошо, теперь осторожно спрыгнуть наземь…
На заднем дворе по-прежнему не было ни души, и прогулку Таши в несколько экстравагантном виде (не каждый день можно увидеть обнажённую девушку на улице средь бела дня) никто не лицезрел.
В комнате она задержалась не дольше, чем необходимо, чтобы натянуть одежду и оставить ключ на тумбочке. Трактир снова пришлось покидать через окно, и, пробираясь к конюшне со спящей Лив на руках, Таша чувствовала, как больно бьёт её по бедру враз потяжелевшая сумка. Когда враги вернутся из таверны? Если ей удастся вывести Принца и уехать незаметно… конь устал, конечно, но далеко скакать не придётся: только бы обратно до Потанми дотянуть, а тамошние жители наверняка дадут им приют.
А вот дальше…
Завернув за угол, Таша на всём ходу врезалась в кого-то. Едва не уронив Лив, она подняла испуганные глаза, но то были не наёмники.
– Простите, – пробормотала Таша под внимательными взглядами молодых людей в модных бархатных куртках и отступила на шаг, перехватывая сестру поудобнее. – Простите, я…
– От кого бежишь, милая? – тот, в которого она врезалась, склонил голову набок. – Может, мы чем поможем?
Их было двое. Вьющиеся волосы, бледные, красивые до одурения лица… и запахи. Те самые сладкие, нечеловеческие запахи тлеющих цветов.
– Твоя сестрёнка? – в голосе незнакомца таял солнечный мёд очарования, от него щемило сердце и сладко ныло под ложечкой. – Что с ней? Ей плохо?
– Не бойся, – его друг склонился ближе, обдав Ташу фиалковым дыханием; льдистые глаза, синие и яркие, как витражное стекло, оказались прямо напротив её собственных. – Мы не обидим вас. Не знаю, кто тебя так напугал, но мы сможем вас защитить.
Таша крепче прижала к себе Лив.
– Мне не нужна…
– Помощь? Ещё как нужна, – сказал первый. Рыжий и зеленоглазый, он почти ничем не походил на темноволосого приятеля, но глаза его были такими же яркими – словно бутылочное донышко, обточенное речной водой. – На тебе лица нет, девочка. Может, проводим тебя в нашу комнату, и ты расскажешь, что случилось?
– Просто… дайте пройти, – её голос прозвучал отвратительно жалобно. – Пожалуйста.
Они лишь смотрели, улыбаясь, надёжно перекрыв узкий проход между стенкой конюшни и зданием трактира. Почему они кажутся такими невозможно красивыми, если черты их далеки от картинной правильности? Крючковатый нос у одного, слишком тяжёлый подбородок и узкие губы у другого… Что-то внутри кричало, что надо бежать, бежать от них со всех ног – наверное, Ташина внутренняя кошка, у которой дыбилась шерсть на загривке от одной тени их запахов; но их улыбки были такими сочувственными, взгляды – такими участливыми, что ноги отказывались двигаться, и губы сами размыкались, желая рассказать, желая попросить…
– …Таша!
Звучание собственного имени заставило её вздрогнуть.
Того, кто ждал её за спинами незнакомцев, Таша увидела одновременно с тем, как они обернулись.
– А я-то думаю, куда вы пропали, – сказал дэй. – Иди сюда.
Он стоял у дверей конюшни, держа Принца под уздцы. Так спокойно и уверенно, будто и правда давно ждал её.
Если б не тлеющие цветы, Таша вряд ли бы сделала то, что сделала. Но тошнотворный, ужасающий аромат подстегнул её пройти мимо незнакомцев, безмолвно расступившихся, и подойти к дэю, недоверчиво вглядываясь в его лицо.
– Святой отец?..
– А разве не похож?
Он тоже говорил шёпотом. Только куда более ироничным.
– Что вы…
– Хотите спасти сестру? Тогда времени на объяснения нет. Наёмники обнаружат пропажу очень скоро.
Таша лишь потрясённо глотнула губами воздух. Не понимая, откуда он знает то, что знает, как вывел Принца без её ведома, почему оказался здесь так вовремя, – и не будет ли безопаснее вернуться к тем двоим, что остались у неё за спиной, чьи запахи так и кричали «опасность».
Самые смертоносные хищники – отнюдь не те, которые заметны издалека.
– Таша, вы должны… я прошу вас… довериться мне.
Глядя в тёплый серый свет в его глазах, она нервно переступила с одной дрожащей ноги на другую. Покосилась на трактирный двор, где в любую секунду могли показаться знакомые наёмники, которым наскучило набивать брюхо выпивкой и едой.
…хотя, если подумать, так ли важно, откуда дэю известно о её беде? Важно то, что он хочет помочь. Будь он заодно с наёмниками, уж точно не стал бы помогать Таше уехать подальше от них. Да и не может, просто не может человек с такими глазами желать тебе зла.
И, учитывая, что помощь им с Лив ой как пригодится…
Прочтя немой ответ в её лице, дэй без лишних слов вспрыгнул на коня.
Принц покорно стоял на месте, пока Таша усаживала безвольную Лив перед седлом. Сама она снова устроилась сзади, сомкнув пальцы на чёрном шёлке; когда дэй, держа перед собой спящую девочку, подстегнул коня лёгким толчком в бок, тот устало потрусил к плетню.
– Втроём мы далеко не уедем, – пробормотала Таша, пока они, выехав в услужливо открытые ворота, двигались мимо рыночных ларьков. – Принц…
– Далеко и не надо. С наступлением темноты сделаем привал.
– Если только… э, святой отец, нам к другим воротам! Там же выезд в Заречную!
– Именно.
– Но я хотела отправиться…
– Фаргори-лэн, вы всерьёз полагаете, что сейчас можете так просто вернуться домой?
В голосе дэя скрывалась насмешка, и Таша, промолчав, опустила глаза.
Об этом задуматься она тоже не успела.
– Не будем радовать ваших врагов предсказуемостью, Фаргори-лэн. Когда похитители не найдут вашу сестру там, где оставили, они кинутся в погоню. Втроём на выдохшемся коне мы от них не уйдём.
– Я думала…
– Спрятаться в Потанми тоже не выйдет. Ни там, ни в других придорожных селениях. Это не те люди, которых остановит кучка крестьян… Откройте ворота, будьте любезны, – бросил он привратнику, что послушно выскочил из будки.
– И что вы предлагаете? – осведомилась Таша, пока Принц неохотно рысил по тракту прочь от Приграничного.
– Провести ночь в Криволесье.
Таша уставилась на лесную полосу, что зловеще темнела на горизонте справа от них; от тракта её отделяла широкая полоса лугов, заросших клевером и жёлтыми маками.
Криволесье. Ещё одна из Ложных Земель.
– Святой отец, вы спятили?
– Не думаю.
– Это же Ложные Земли! Ночью туда даже нечисть не захаживает!
– Самого леса нам бояться не стоит. А вот нечисть и прочие неприятные представители рода нечеловеческого туда, увы, порой всё-таки заглядывают… но этой ночью вас никто не тронет.
– С какой стати? По доброте душевной?
– Вот видите. Если вы так думаете, ваши преследователи рассудят так же. Но со мной вы в безопасности.
– Хотите сказать, вы защитите нас от нечисти? – Таша обратила скептичный взгляд на меч, который дэй снова приторочил к седлу. – Простите, если разочарую, святой отец, но…
– Фаргори-лэн, кажется, мы договорились, что вы мне верите?
Вопрос был риторическим – и заставил Ташу сердито фыркнуть.
Какое безумие на неё нашло? Как она могла с ним куда-то поехать? Сейчас он их с Лив в этом самом Криволесье и… нет, тихо, Таша, тихо. Будь дэй заодно с наёмниками, ему достаточно было не пустить тебя на коня. Потянуть время, пока подельники не вернутся из таверны, а то и подать им сигнал, чтобы вернулись поскорее. И уж точно не следовало услужливо выводить Принца из конюшни, попутно отгоняя от тебя неких подозрительных молодых людей.
Только вот его собственной подозрительности это ничуть не отменяло.
Принц свернул с тракта, и среди маков свилась золотистая ленточка пыльной дороги: она бежала навстречу лесу и багряному зареву, оставшемуся от солнца, что уползло за стену далёких гор.
Ладно,  подумала Таша, пока Криволесье, приближавшееся с каждым перестуком копыт, распахивало гостеприимные могильные объятия. Яблоки по осени собирают. Увидим. 
Если что, без боя я не сдамся. 

* * *

– Малой в комнате нет, – доложил Хэмил, подсаживаясь обратно за стол: длинное сухощавое тело наёмника согнулось, как складная линейка.
Он откинулся на спинку стула, ответив только кивком. В отличие от тех, кто сидел с ним за одним столом, он не пил, но удовлетворение разлилось в крови куда лучше дрянного вина, что подавали здесь к ужину.
Рыбка подцепила наживку. Как и ожидалось.
– И что теперь? – спросил Дэйв, попыхивая самокруткой. Табак слегка вонял болотом, вплетаясь в пестрядь запахов, окутавших просторный зал и пропитавших бревенчатые стены и столы из доброго крепкого дуба. – Обоз?
– Обоз, – коротко подтвердил он. – А потом отправляетесь в Пвилл.
Сам он не пил, но слишком хорошо читал лица собеседников, чтобы понять – даже такой нетребовательной публике, как его наёмники, вино сгодилось лишь чтобы залить им острую свиную рульку. Рульку в Равнинной всегда готовили отменно, но откуда в Приграничном взяться приличной выпивке.
Он встретил взгляд Хэмила: просто чтобы увидеть, как тот отводит глаза. Бородач Дэйв был у наёмников главным, но пересекаться взглядами с ним тоже не рискнул. Чутьё хищников работало слишком хорошо, чтобы не распознать хищника куда матёрей.
Найти их было не так сложно, но и не легко. Не каждый согласится без лишних вопросов похитить ребёнка. Убить оборотня – уже проще, но не в его собственном доме. Впрочем, выбором он был доволен, пусть та, что теперь спала под своими яблонями, и заслуживала лучшей смерти.
В других обстоятельствах он бы казнил её сам. Быстро, без боли.
– И что нам, просто в Пвилле сидеть и ждать, пока вяз грушами разродится? – смущение и страх Хэмил привычно спрятал за нахрапом и злостью. – С чего вы, драть, вообще взяли, что девки туда намылятся?
– С того же, с чего взял, что эта фитюлька кудрявая сумеет нас нагнать, – так добродушно, как только может звучать голос законченного головореза, проговорил Дэйв. – И сестру вытащить.
– Если б мы, драть, не хотели, дрын бы она её вытащила.
Он почти не слушал, глядя на лица за соседними столами. Сытые, пьяные, разморенные едой, вином и дорогой. Кто-то из них, наверное, ехал тем обозом, за которым теперь увяжется его наёмная парочка.
В том, что ехать им осталось недолго, он не сомневался. Дородный Дэйв дымил, как сырой костёр, долговязый Хэмил не мог произнести и фразы без того, чтобы не ругнуться, но дело своё они знали.
– Пвилл так Пвилл, – не дождавшись ответа, сказал Дэйв. – На месте посидеть нетрудно. Особливо после такого пути.
– Мы б, драть, за это время могли ещё пару дел провернуть, – заявил Хэмил, ёрзая по своей кожанке, которую он постелил на скамью. – Будем, драть, штаны без толку протирать, денег в кошелях больше не станет.
– О деньгах не беспокойтесь. За каждый день, проведённый там, получите больше, чем сможете потратить, обещаю. – Когда он встал, с губ его сорвался смешок. От него не укрылось, что руки Хэмила, оголённые задранным рукавом рубашки, при этом пошли гусиной кожей. – Мне пора. Приду, как закончите с обозом.
– Весточку кинуть, что мы закончили? – понимающе уточнил Дэйв.
– Не беспокойтесь. Об этом я узнаю без вашей помощи.
Проходя под луковыми венками, свисавшими с балок под потолком, он улыбался.
Хороший день. День, когда они подобрались друг к другу так близко, что даже встретились взглядами. Не его вина, что взглядами дело и ограничилось: иначе всё могло закончиться, так толком и не начавшись.
Впрочем, это – как и многое другое – ему только на руку.
На другом конце двора конюх, всё ещё соображавший, с чего он без вопросов отдал незнакомому дэю чужого коня, хмуро посмотрел, как открывается и закрывается дверь таверны. Дверь, из которой так никто и не вышел: словно тот, кто перешагивал порог, растаял в воздухе, как только сидевшие в зале потеряли его из виду.

* * *

– Святой отец, может, всё-таки соизволите ответить на пару моих вопросов, не заподозрив меня в недоверии?
Спёртый воздух Криволесья, казалось, забродил. Он пах палыми листьями, сырой землёй и – почему-то – сладким душком гниющих яблок. Дорога узким туннелем пролегала меж стволов, гладких, словно шлифованный мрамор, отвесно уходивших в небо. Где-то наверху стволы распушались ветками, смыкая кроны сплошным лиственным пологом, и вокруг царил неестественный для сумерек мрак. В стороне от дороги прела листва, но сама дорога была абсолютно чиста, как и тропки, редкими ниточками уползавшие от неё в чащу.
Что дорога, что тропинки – они были какими-то… ненастоящими. Будто их добавили в лес в последний миг, на скорую руку чиркнув пыльные полосы. Забыв о том, что протаптывать их некому, а тропы могут покрыть мхи и засыпать листва.
– Задавайте свои вопросы. – Дэй бережно удерживал Лив, держась в седле слишком уверенно для простого священнослужителя. – Может, я отвечу.
Вначале Таша планировала придержать вопросы до привала, но некоторые вещи стоило прояснить поскорее.
– Вы чтец сознаний, да? Слышите мои мысли?
– Было бы глупо отрицать.
Действительно: только эта догадка объясняла всё.
Так он правда  знал, о чём она думает…
– Сильный?
– Скажем, недурной.
Понятно. Сильный.
– А я, случаем, не отрываю вас от некоего дела в трактире Приграничного?
– Вы и ваша сестра были моим единственным делом.
– Вы же говорили…
– Когда на меня напали волки, я уже возвращался из Заречной. Собирался подлечиться и продолжить путь в родную деревню. Но потом услышал ваш разговор с мальчиком-конюхом и решил помочь.
– И после этого вы требуете, чтобы я вам доверяла? Да вы с ходу меня обманули!
– «Провинность есть в моём деянии, но не преступление».
Что возразить на цитату из Священного Писания, Таша не нашла.
– Может, не стоит? – лишь осторожно заметила она, когда дэй направил Принца на одну из тропок, уводивших в чащу.
– Место для ночлега лучше искать подальше от большой дороги.
– Большая дорога? – Таша с сомнением оглянулась, но не стала развивать мысль. – А вы действительно сможете защитить нас от… неприятных представителей рода нечеловеческого? Против нечисти простой клинок не поможет.
– Я знаю.
– Так ваш меч посеребрённый?
– Нет.
– Тогда, осмелюсь предположить, вы с ними магией разберётесь.
– К сожалению, не могу сотворить и простейшего заклятия. Даже свечу зажечь.
Это Ташу удивило: прежде она не слышала о чтецах-немагах. Чтение мыслей было разновидностью особого Дара, что давался каждому волшебнику вкупе с умением творить заклинания. Кто-то заставлял предметы летать, кто-то отличался сверхъестественным везением, а кто-то слышал, о чём думают окружающие.
С другой стороны, маги всегда неохотно раскрывали свои секреты – а чтец, даже не способный колдовать, оставался магом.
– И как же…
– Увидите. – Дэй осадил Принца. – Что скажете?
– О чём?
– Об этой полянке.
– Была бы милой, если убрать окружающее Криволесье, – сказала Таша честно.
Полянка, к которой привела тут же оборвавшаяся тропка, действительно была милой: ровный круг пушистого мха, окружённый шестью древесными стволами. Ни папоротников, ни листвы, лишь в самой серёдке чернеет след от давнего костра. На таких любят танцевать феи… если верить рисункам из книг сказок.
– Стало быть, здесь и остановимся.
Таша покорно соскользнула наземь. Скинув плащ, она подхватила Лив, чтобы уложить сестру на плотный бархат; дэй тоже спешился и, прихрамывая, подвёл Принца к кострищу.
Когда он, отстегнув от седла ножны с мечом, взялся за потёртую кожаную рукоять, Таша ожидала зловещего металлического скрежета, но клинок выскользнул разочаровывающе беззвучно.
– А говорили, что не маг, – сказала Таша, пока дэй, отмерив пять широких шагов, очерчивал просторный защитный круг.
– Это не магия.
– Разве нам может помочь что-то кроме магии?
– Да. – Лезвие меча, прорезая зелёный мох, сияло во тьме лёгким золотистым светом. – Самое обыкновенное чудо.
– Хотите сказать, чудеса и магия – разные вещи?
– Когда магия становится обыденностью, да. – Замкнув круг так, чтобы Таша оказалась ровно посередине, дэй вернулся в центр. Воткнув меч в землю, он извлёк из недр объёмистой сумки шерстяной плащ. – Поберегите свой, наземь лучше постелите этот.
Таша послушно взяла из его рук отрез колючей чёрной ткани.
– Судя по тому, что меч у вас светится – если он и не посеребрён, то явно не прост. – Как и хозяин,  добавила она в уме.
– Не прост, – кратко подтвердил дэй. – Будьте здесь.
– А вы куда?
– Хворост для костра нам не помешает.
– И как вы вернётесь в круг? Или он пропускает своего создателя?
– Защитный круг, в котором мы с вами стоим – магия столь древняя, что уже перестала быть магией. Ему не нужно заклятий. Необходима лишь чуточка веры.
– Веры?..
– Как вы знаете, некогда нежить и нечисть приходила только туда, куда их приглашали. В противном случае они просто не могли переступить порог дома.
– Но это же сказки, старые легенды! Те же эйрдали…
– Тш, – дэй приложил палец к губам. – Здесь слова материальны, помните.
– …я читала о них, и им плевать, приглашали их в дом или нет! Они просто приходят и всё!
– Они приходят, потому что люди перестали верить в то, что они не смогут прийти.
– А раньше, значит, верили? Просто верили, и вера спасала их от нечисти?
– Сказки ведь не на пустом месте возникли, Фаргори-лэн. Раньше люди многое принимали за должное. Просто верили в какие-то вещи, не докапываясь до причин, следствий и обоснований. Нечисть тоже. И потому раньше мир был куда… безопаснее. – Дэй коснулся рукояти меча, пронзавшего мох кончиком золотистого лезвия. – Наш круг – это наш дом. Никакая нежить, нечисть и просто люди с недобрыми намерениями не войдут в него без моего приглашения. Этой ночью вы можете спать спокойно.
Таша хмуро следила, как он отворачивается, чтобы широким шагом пересечь границу круга.
– Вы меч забыли, – сказала она.
– Не забыл. Вы же не любите темноту, верно?
Лесной мрак поглотил его за пару мгновений.
Таша посмотрела на клинок, узкой золотой полоской разгонявший тьму. Расстелив плащ дэя рядом с кострищем, переложила на него Лив; закуталась в свой, бархатный, и села на траву, тоскливо обхватив руками колени.
Её взаимоотношения с верой были… специфичными. Она послушно постилась и исповедовалась каждый шестой день месяца (попробовала бы не исповедоваться, пастырь мигом заинтересовался бы, что она скрывает). Слушала проповеди о Пресветлой Богине Льос. Не поминала к ночи имя Лукавой Богини Мирк, сестры Льос, обитавшей в Бездне и повелевавшей сонмом злобных дамнаров. Почитала заповеди Кристали Чудотворной, ниспосланной некогда Пресветлой в их грешную Долину. Надеялась, что после смерти душа её отправится не в Бездну, а в лучший мир – или обратно сюда, в Аллигран, искупать незначительные грехи в новом перерождении. Да только мама тоже соблюдала все внешние приличия – всегда, – пусть даже за внешним полностью отсутствовало внутреннее. А Таша никогда не смогла бы исповедаться в тех сомнениях, по поводу которых ей и правда хотелось бы услышать совет – или ответ; сомнениях, большую часть которых выразила одна-единственная мамина фраза.
Как-то раз Мариэль обронила: «Она утратила мою веру в Неё».
Как-то раз Таша поняла, почему.
Из этих причин, не считая некоторых прочих, логичным образом вытекало то, что Таша не слишком хорошо относилась к священнослужителям. Но Арон… он был каким-то другим.
Таша отвела прядь волос с лица сестры. Поёжилась, с прищуром всматриваясь в темноту. Вместе с дэем ушло всё её спокойствие: до того за границами круга была просто тьма вечернего леса, но сейчас тьма стала ощутимой . Обволакивающей, густой, как кисель. Далёкие кроны тонули в однородной сизой мгле, сквозь которую не пробивался ни свет лун, ни звёздное сияние. Деревья вокруг полянки сливались в чёрные стены, отвесно уходившие в небо.
Таше вдруг пришло в голову, что Арон вполне может не вернуться. И что делать тогда, она не знала. Хотя ещё вопрос, что хуже… В конце концов, неизвестно, что он намеревается делать с нею и с Лив.
В тот миг, когда Таша поняла, что вряд ли вместе с ними дэй бросит свой меч, она поняла и другое: она ждёт его возвращения. Надеется на него. Очень.
Очень, очень глупо.
Досадливо тряхнув головой, Таша подтянула к себе сумку.
Понять бы ещё, почему ты безоговорочно доверяешь свою жизнь незнакомцу,  думала она, на ощупь разгребая немногочисленный скарб. Может, он вообще сам нечисть вроде эйрдалей… или оборотней. Таше как «порождению Мирк» тоже положено было очаровывать простых смертных, но она до этого не доросла и надеялась никогда не дорасти. Не хотела вечно сомневаться, привязался кто-то к тебе или к магии в твоей крови. Хотя привязаться к оборотню – ещё полбеды, а вот эйрдали… Никто не знал, как они появились или кто сделал их такими, но факт оставался фактом: эйрдали рождались без души. Поэтому им требовалось поглощать чужие. Их поцелуй забирал у тебя жизнь и душу; лишь насытившись ворованной силой, телесной и духовной, эйрдали чувствовали себя живыми, чувствовали хоть что-то – недолго. Прежде чем снова отправиться на охоту за новыми жертвами, новыми поцелуями, новыми чувствами…
Наконец нашарив в сумке необходимое, Таша стиснула пальцы на деревянной рукояти обычного кухонного ножика.
А ведь эйрдали вроде и мысли читать умеют. Те, что постарше и посильнее. Если прибавить к этому способность вызывать необъяснимую симпатию и почти нечеловечески лучистые глаза… Говорят, у эйрдалей радужки светятся, а зрачки обращаются чёрными звёздами. Хотя про оборотней тоже много чего говорят – и едва ли бездушное порождение Мирк стало бы вежливо дожидаться, пока Таша спасёт сестру, да ещё помогать ей в этом. К тому же книжки сходились в одном: нечисть нечисть чует издалека. Кто-кто, а оборотни распознают эйрдалей задолго до того, как те сбросят маску, и чарам их подвластны куда меньше простых смертных.
Оборотни всегда видели то, чего не видели другие.
Успокоительные мысли не помешали Таше вытащить нож, прикрыв его складками плаща на земле, и заодно достать ещё одну лепёшку – о пропущенном ужине она снова вспомнила куда позднее, чем её возмущённый живот.
Спустя некоторое время дэй вернулся с охапкой хвороста, достал из котомки трутницу и развел костёр. Тьма за границами круга враз стала ещё темнее, но тревога и страх отхлынули, стоило Таше услышать шелест его одежд.
Запивая скудный ужин водой из фляжки, она следила, как дэй, вытащив меч из земли, садится чуть в стороне, чтобы протереть лезвие куском замши.
– Ешьте. – После недолгого колебания Таша неуверенно протянула ему одну из оставшихся лепёшек. – Вы же свои доели, я на Равнине видела.
– У меня ещё есть хлеб.
– Это вы тот кирпич называете хлебом?
– Разве хлеб не может быть в форме кирпича?
– Может, но я имела в виду настоящий кирпич. У меня кроме лепёшек ещё свежий каравай… и даже мясо есть.
– Увы, вынужден отказаться. В этом месяце мы едим только рыбу.
– Ну а хлеб?
Дэй, вздохнув, отложил меч:
– Если вам так хочется переводить на меня свои припасы…
Таша смотрела, как он ест – неторопливо, тщательно прожёвывая, глядя на огонь.
– Вы всё про меня знаете, да?
Дэй поднял взгляд:
– Смотря что вы имеете в виду.
– О том, кто я.
– Трудно говорить про людей, кто они. У каждого человека множество… определений. У нелюдя тоже.
– И почему бы сразу не сказать, что знаете?
– Вас интересовало, знаю ли я всё  о том, кто вы. Пока я могу сказать только, что у вас с матерью были две большие тайны, одна из которых та, что вы оборотни. Насчёт остального есть догадки, но чтобы говорить уверенно, в них надо вначале убедиться.
– Остального?
– «Хороший человек» – тоже определение. Или «хороший оборотень». – Дэй отправил в рот последний кусок и, отряхнув руки, полез в сумку за фляжкой. – Благодарю за угощение, хлеб замечательный.
В другое время Таша улыбнулась бы комплименту – хлеб она пекла сама, – но не сейчас, когда некоторые из его слов заставили её вытянуться напряжённой струной.
– А вторая тайна?
Дэй пожал плечами:
– Это же ваша тайна. Вы знаете её не хуже меня.
Спросить или не спросить? Хотя какая разница, когда висишь даже не на волоске, а на половине его…
– Вы знаете, кем была моя мать? – Таша вглядывалась в его лицо пристально, как никогда до этого. – Знаете, кто я?
Мужчина задумчиво посмотрел на неё поверх фляжки.
– Вы о том, что вы – дитя Тариша Морли и Ленмариэль Бьорк, чудом уцелевшей во время Кровеснежной ночи, и таким образом являетесь законной наследницей престола Срединного королевства?
…да. Он и правда знал всё. 
Слова были произнесены. Вслух они звучали ещё безумнее, чем когда просто покоились знанием в глубинах памяти.
И заставили Ташу мрачно кивнуть.
– Знаю, как видите. – Дэй убрал фляжку; голос и лицо его остались спокойными, почти скучающими. – Если хотите, чтобы я величал вас по титулу…
Для него это не имело никакого значения. Её происхождение. Тайна, которая любого должна была повергнуть в трепет или страх. Вызвать алчное желание воспользоваться этим открытием, так или иначе – и для них с Лив уже будет неважно, решит ли проницательный незнакомец манипулировать потерянной принцессой или бежать с докладом к страже.
Это казалось невероятным, но это было так.
– Какие титулы, – махнула рукой Таша. – Просто… я никогда и никому этого не рассказывала.
Объяснив всё мамино презрение к «деревенским» и светский окрас Ташиного воспитания, тайна жгла её три года. Три года тяготила сердце осознанием, что Таша никогда и никому не сможет её поведать. Три года мучила мыслями, что лучше бы она ничего не знала: ведь что она может сделать, если хочет жить?..
– Не рассказывала, – повторила Таша. – Даже Лив. А тут…
– Я понимаю. Но вашей вины здесь нет, во всём повинен мой дар и моё любопытство. – Дэй вновь взялся за меч – для успокоения, наверное. – Впрочем, каким бы интересным ни было ваше фамильное древо, сейчас стоит подумать о том, что нам делать дальше.
– Нам? – уточнила Таша.
– Когда спасаешь кому-то жизнь, берёшь за него ответственность. Бросить вас, когда вам некуда идти, преступление.
– Почему некуда? У нас с Лив есть…
– Вы не можете вернуться домой. Не думаю, что похитители успокоятся прежде, чем найдут вас.
– И что вы предлагаете?
– Спрятаться.
– Мы не сможем всё время прятаться.
– Всё время нам и не придётся. А даже если бы пришлось, это легче сделать, чем вы думаете. Особенно с верой в защитный круг.
– Будем всю жизнь ночевать в лесах?
– Я выразился… фигурально. – Он наконец вернул клинок в ножны, оставив лезвие обнажённым где-то на полпальца. Наклонился, положив меч между ними, странно далеко от себя. – С верой вы будете в безопасности в любом доме.
Скажите это тем наёмникам,  мрачно подумала Таша, протянув руки к потухающему костру.
«Нам». Вот так просто взял и распорядился её судьбой. А она, что самое паршивое, даже не хочет возражать: ей ведь действительно отчаянно нужна помощь…
– Поспите, – посоветовал дэй.
– Не хочу.
– Тогда хотя бы ложитесь.
Таша осталась неподвижной; он слегка пожал плечами и лёг, заложив руки за голову, глядя в небо.
Хворост прогорал быстро, и вскоре поляну озаряло лишь тусклое мерцание углей. Их отблески так причудливо сплетались с ночной тьмой, что лежавшего по другую сторону костра мужчину легко можно было принять за тень – только в глазах блестели отражённые искры. Веки оставались открытыми, но взгляд из-под длинных ресниц был странным: точно на окна опустили стальные ставни, точно он смотрел на что-то бесконечно далёкое.
От осознания, что сейчас он, лежащий рядом, на самом деле совсем не здесь, делалось жутко.
– Святой отец?
Он моргнул. Повернув голову, посмотрел на неё: светлым, дружелюбным взглядом.
Обычным. Близким.
– Да, Фаргори-лэн?
Таша облизнула пересохшие губы.
Ей не слишком хотелось спрашивать то, что она собиралась спросить. Хотя бы потому, что если её опасения верны, едва ли он скажет ей правду. Но не спросить не могла.
– Почему… вы это делаете?
– Что именно?
– Почему помогаете мне? Почему бросили все свои дела и поехали со мной?
Может, потому что сразу узнали, кто я, и всё же решили этим воспользоваться,  могла бы добавить она – и, естественно, не добавила. Чтец и так наверняка её услышал.
– Это ведь рискованно, а вы… вы меня совсем не знаете, и…
– Я ничего не бросал. – Дэй приподнялся на локте. – Иногда случается так, что людям нужна помощь, но они не могут обратиться к страже. Я покидаю свою паству и странствую по Долине, чтобы помогать этим людям. Или нелюдям.
– Зачем?
– Так завещала нам Богиня.
Таша недоверчиво уставилась на него:
– Так вы что… паладин?
Он усмехнулся.
– Паладин. Бескорыстный наёмник. Тот, кто решает чужие проблемы. Называйте, как вам удобнее.
– И какая вам от этого выгода?
– Я никогда не требую платы, но обычно люди платят. Довольно щедро. В остальных случаях я довольствуюсь тем, что спас одну или несколько невинных жизней.
– И вы просто помогаете каждому встречному?
– Если его проблема слишком сложна, чтобы он мог решить её сам. – Дэй скользнул локтем по мху, устраиваясь поудобнее. – Знакомые советуют мои услуги своим знакомым, и порой меня вызывают, чтобы разрешить щекотливые вопросы. Но если по дороге я встречаю кого-то, кто также нуждается в помощи, я не делаю никаких различий между ним и тем, кто меня вызвал.
– И вы за этим ездили в Заречную?
– Да. Помогал одному молодому человеку, у которого несправедливо отобрали отцовское наследие.
– Ясно. – Таша помолчала. – Значит, из простого человеческого участия? Никаких… более личных причин?
– Когда тебе нравятся люди и ты хочешь им помочь – это, как мне кажется, достаточно личная причина.
– Пожааах… луй.
Таша зевнула, прикрыв рот ладонью.
– Спите, – мягко произнёс дэй. – Вам нужно отдохнуть.
– А что мы будем делать утром?
– Вначале дождёмся, пока оно наступит.
На сей раз Таша всё же легла. Одной рукой обняв сестру, другой, не глядя, нашарив рядом нож.
Нет, она не будет спать. Спать в Криволесье, бок о бок с незнакомцем – не лучшая идея. Только отдохнёт немного. Пусть веки смыкаются, будто кто-то тянет за ресницы, и…
Таша резко открыла глаза. Какое-то время боролась с дремотой, глядя на подёрнутые серостью угли. Запоздало сообразила, зачем дэй положил меч поближе к ней: золотое мерцание рассеивало темноту, не позволяя страху удушьем вцепиться ей в горло.
Снова открыла глаза – и когда они успели закрыться?
Я только подремлю немного,  подумала Таша. Совсем недолго. Очень чутко. Я не засну. 
Хотя, конечно, он обещал, что я смогу спать спокой… 

…лето. Яркая, изумрудно-яркая трава по колено. Смеющаяся Лив убегает вдаль: 
– Не догонишь! 
– Стой! Стрекоза, подожди… 
…почему вдруг так темно? 
– Лив! 
…только что был день, почему сразу ночь? Она ненавидит темноту, ненавидит… 
…почему она бежит, но остаётся на месте, а сестра ускользает всё дальше – её уже не видно, и нет ни поля, ни травы, ни лета, один лишь мрак… 
– Лив!.. 
Крик хоть немного разрывает тишину, от которой глохнешь. Судорожный, гадкий холод сковывает шею, плечи, спину, сползает ниже, когда тишину разбивают шаги за спиной. 
– Кто здесь? 
Он дразнится медленным приближением. Ты не видишь его, но чувствуешь – и твой крик не пугает его, не заставляет показаться; он всё ближе, глядит в затылок, вот сейчас коснётся шеи… 
Он ждёт, пока ты обернёшься. 
…шаги… 
Таша открыла глаза – и вскочила, задыхаясь, в липнущем к телу платье. Небо ещё и не думало светлеть: она проспала совсем немного.
Шаги… шуршание сапог по листве.
Они пришли из реальности.
– Святой отец?..
Лив спала рядом, меч по-прежнему светился чуть поодаль, но по ту сторону мёртвого костра было пусто.
– Арон!
– Тш. Я здесь.
Дэй стоял за её спиной, всматриваясь во тьму.
– Кто-то идёт!
– Я слышал. Двое… Не беритесь за нож. Он вам не понадобится.
Таша, уже нагнувшаяся подобрать ножичек, замерла. Неохотно выпрямилась, кусая губы.
Оглянулась на Принца: тот, тревожно фыркая, нервно топтал траву.
– Спокойно, малыш. – Таша подскочила к коню, и мягкий тёплый нос тут же ткнулся ей в ладонь. – Всё будет хорошо, слышишь? Обязательно…
Она уже различала чёрные тени и запах. Знакомую гнилостную сладость тлеющих цветов. Та парочка из трактира – здесь?..
– Это не займёт много времени, – сказал дэй.
Его уверенность странным образом передалась ей. Погладив Принца по холке, Таша подошла к дэю; привстала на цыпочки, чтобы наблюдать за происходящим из-за его плеча.
Когда незваные гости шагнули на поляну, конь тихонько, испуганно заржал.
Это и правда были молодые люди, что преградили Таше дорогу к конюшне. Только теперь радужки их светились в темноте – пугающим, фосфоресцирующим блеском, синим у одного, зелёным у другого. И тем отчётливее выделялись огромные, неровные, с рваными лучистыми краями зрачки: бездонные, словно поглощающие свет… чёрные звёзды.
Отныне Таша знала, как пахнут эйрдали.
– Доброй ночи, – заговорил один. – Мы видели, как вы свернули с тракта в это жуткое место.
– В Криволесье, знаете ли, ночевать небезопасно, – добавил другой.
– Вот мы и подумали, не нужна ли вам компания? Или помощь. Мало ли что.
– Вдруг вами лес захочет поживиться. Или нечисть какая-нибудь. Ха-ха.
…маленькая потерявшаяся девочка, её сестра – ещё младше – и дэй. Сорвавшиеся из трактира на ночь глядя, свернувшие с большой дороги, чтобы переночевать вдали от неё.
Наверное, на месте эйрдалей Таша тоже сочла бы эту компанию лакомым кусочком – если б была достаточно смелой, чтобы сунуться на Ложные Земли с подобными намерениями. Или достаточно голодной.
– Увы, мы не можем согласиться на просьбу, которую вы собирались изложить, – любезно отозвался Арон. – На этой полянке слишком мало места, чтобы вы устроились на ночлег по соседству. Но, уверен, это далеко не единственная подобная поляна в Криволесье, так что советую вам не терять времени, находясь долее в нашем обществе, ибо очаровать нас всё равно не выйдет.
Эйрдали остановились. Трудно было сказать точно, но Таше казалось, что они смотрят дэю в глаза – и видят там что-то, чего ей увидеть не хотелось бы.
Когда они метнулись вперёд, Таша отшатнулась, закрывая собой сестру, но незваные гости застыли миг спустя: удивление вытянуло их лица почти смешно.
– Я не хочу вредить вам, – сказал Арон негромко: эйрдали замерли перед границей круга, не в силах преодолеть невидимую стену. – Однако если вы намерены и дальше нарушать наш покой, вполне возможно, захочу.
– Громкие слова, святоша, – ухмыльнулся один, оправившись от изумления. – Ты не такая лёгкая добыча, какой кажешься, но изнутри круга ничего сделать не сможешь, только отсиживаться. Сталкивались, знаем… и не такие заклятия рушили.
– И не таких, как ты, ломали, – добавил другой. – Не знаю уж, что за побрякушка хранит тебя от зачарования, но скоро узнаем. Даже сохраним её для коллекции.
– Вот как, – очень, очень мягко произнёс Арон. – Посмотрите на меня.
Их взгляды точно магнитами притянулись вверх.
Эйрдали одновременно издали скулящие стоны. Одновременно рухнули наземь, беззвучно шевеля трясущимися губами, дрожа, как в лихорадке.
Они смотрели в глаза человеку, за спиной которого стояла Таша, и ужас до неузнаваемости искажал их красивые лица – вынудив её попятиться прочь от дэя, чувствуя, как растекается под кожей холодок колючей жути.
– А теперь уходите, – коротко сказал Арон.
Эйрдали ползли спинами вперёд, пока не уткнулись в стволы деревьев. Вскочив, на подгибающихся ногах побежали во тьму. Таша почти уже решилась хватать в охапку сестру и, прыгнув на Принца, рвануть в другую сторону, когда дэй обернулся: спокойный, ничуть не пугающий. Ровно такой, каким Таша видела его раньше.
Словно только что эйрдали не бежали от него со всех ног, узрев нечто несравнимо страшнее, чем они.
– Думаю, они не вернутся. – Арон хмуро оглядел деревья вокруг. – И зачем лес привёл их к нам? Здесь невозможно найти кого-то, если лес того не хочет. Если только то, что вы поминали эйрдалей…
– Что вы с ними сделали?
– Всего лишь изменил их веру в то, что они видят перед собой, – буднично откликнулся дэй. – Похоже, лес получил, что хотел. Остальное он доделает сам.
Таша смотрела на него снизу вверх.
Так вот как работал его защитный круг… если в твоих силах изменить веру в то, что видит твой враг – в твоих силах изменить и его веру в то, может ли он переступить черту на земле.
– Кто вы?
Непослушный голос сделался почти хриплым.
– Вы же знаете.
– Я знала, что чтецы слышат мысли, но чтобы они делали такое – никогда.
– Об этом умении предпочитают не распространяться.
– Но…
– Таша, я отвечу на все вопросы утром, но сейчас вам нужно отдохнуть. Вы две ночи подряд почти не спали.
Его слова, его взгляд – почти ласковый – успокаивали, усыпляя и растворяя страх. И правда, чего она всполошилась? Если Арон так силён, это даже к лучшему: расправился с эйрдалями – значит, и с наёмниками, и с другими врагами сладит. Лезть в её голову ему нет нужды.
И она и вправду так устала…
Дэй уже лёг на прежнее место: руки за голову, взгляд в небо – точно как раньше, словно и не было ничего.
– Спите, – сказал он негромко. – Думаю, этой ночью нас больше никто не потревожит.
Опустившись на землю по ту сторону костра, Таша свернулась калачиком рядом с Лив. Закрыла глаза.
И с кем её угораздило встретиться?..

Глава пятая
Птицы на воле, птицы в силках

– Отдадим ей должное – она продержалась дольше предыдущей, – сказал Алексас, глядя, как растёт его тень на брусчатке, когда за спиной остался очередной уличный фонарь.
Джеми молчал.
Он молчал всю дорогу от чужого дома. Не отвечая, даже когда обращались непосредственно к нему.
– Хватит дуться. Что ты как маленький?
– Я тебя презираю.
Алексас, вздохнув, притормозил перед рельсами, серебряными дугами пересекавшими широкий проспект: по ним почти бесшумно катила гусеница сцепленных вагонеток, перегонявших грузы. По ту сторону рельсов неподвижно застыл одинокий железный конь, запряжённый в экипаж – сплав металлов, ве́домый только цвергам; винтики и сочленения сотни деталей складывали изящные ноги, гибкую шею, бесхвостый круп. Совершенная металлическая копия живого существа, в которую вдохнули жизнь лучшие мастера чёрных цвергов.
Алексас привык почти ко всем чудесам, выходившим из кузниц и мастерских Подземного Народа, но конями, как и хорошими клинками, любовался каждый раз. Чистая мощь, заключённая в серебристую сталь – или в то, что легче и крепче стали, – это завораживало.
Пустые улицы окутывала сонная тишина; в ней особенно звонко разносились звуки, которые едва ли раздавались в любом другом аллигранском городе. Шуршание чугунных колёс по рельсам. Тихое шипение газовых фонарей. Песня железа и камня, которую металлические копыта выстукивали по клавишам брусчатки. Округа цвергов жили в ином ритме, но в Хёхе люди придерживались примерно того же распорядка, к которому привыкли на поверхности. Где-то там, наверху, над сводом гор, сейчас тянулись друг к дружке в ночном небе две луны – и люди спали так, будто это могло их убаюкать.
Иногда Алексас задумывался, как выглядел бы Камнестольный при свете дня. Их с Джеми часто отпускали на поверхность, в предгорные городишки белых цвергов, и братья Сэмперы знали, как преображается мир, когда его обнимает тьма или выбеливает солнце. Их обучали и тому, как обернуть это в свою пользу: Алексаса – пользоваться слабостью людского зрения, не способного после света быстро привыкнуть к тени, Джеми – сплетать чары, что усиливала стихия, сейчас разлитая вокруг тебя.
Свет и тьма всегда считались сильнейшими стихиями из шести. И маги знали, как меняют бой место и час, в которые он проходит.
– Могу снова повторить, что раскаиваюсь. Даже потрачу оставшиеся часы на сон, дабы завтра не раздражать тебя своим присутствием.
– Это же отвратительно, ты хоть понимаешь?! Ты совратил девушку…
– Джеми, братишка, до меня её уже не раз успешно совращал муж.
– Ты представляешь, каково мне в этот момент?! Замыкаться в себе, сидеть в темноте и знать… знать, что ты… в моём теле… занимаешься… этим! 
– Мог бы не замыкаться. Учился бы заодно.
– Ты!.. 
Ответить посмеивающийся Алексас не успел – бедро обжёг жар нагревшегося металла.
На ходу вытащив из кармана двустороннее зеркальце, он откинул круглую крышку; поймав луч фонаря, полированное серебро бросило на мостовую жёлтую монетку светового зайчика.
– Что стряслось, Найдж?
Вместо отражения законного владельца в зеркальном стекле замаячили обеспокоенные глаза мага. Странно близко. Любой, кто использует двусторонние зеркала, быстро учится, на каком расстоянии и под каким углом их держать, чтобы собеседнику не пришлось заглядывать тебе в ноздри или любоваться твоими зубами с точки, откуда их привыкли рассматривать только лекари.
– С вами всё в порядке?
Зазеркальная картинка дрожала так, будто в преддверии оперы Найдж вылакал бутыль любимого «белого дракона».
– Лучше не бывает. Так что стряслось?
– Вы не видели Бэрри, когда уходили?
– Мы видели, как они… говорили с Герландом, – помедлив, ответил Алексас. – Потом ушли.
– Она пропала. Мы не можем её найти.
Мерный ритм, в котором шуршали по брусчатке пружинистые мальчишеские шаги, на очередном повороте сбился в рваную триоль.
– Может, – свернув в переулок, сказал Алексас, – она всё же решила…
– В опере её нет. И не было. Я проверил.
– Когда она исчезла?
– Убежала от Герланда сразу после их ссоры. Он решил, что она хочет побыть одна, с тех пор…
– С тех пор?! Несколько часов прошло, раньше не мог меня вызвать?!
– И чем бы ты помог?
– Уж точно не… занимался тем, чем занимался, пока моя сестра, возможно, где-то…
– Тихо, тихо. – Зеркало Найджа затряслось, беспорядочно выхватывая то русые волосы, то лампу за его плечом; этот хаос сменился лицом магистра, чтобы привести в гармонию зазвучавший за стеклом голос и отображаемую картинку. – Не творите глупости, мальчики, ладно? Я знаю, более всего вам сейчас хочется оббегать весь Хёх в бесплодных поисках, но возвращайтесь домой. Нашей магии подвластно большее, чем вам.
– Торнори-энтаро, вы уверены, что…
– Ждём. Вас. Дома.
Непреклонность финальной точки подчеркнул щелчок, с которым кто-то по ту сторону стекла хлопнул зеркальной крышкой.
Алексас смотрел в серебряную гладь, даже когда белобородое лицо утонуло в непроглядной черноте. Даже когда уснувшая магия рассеяла проявленную чарами картинку, отразив сощуренные мальчишеские глаза: как сделало бы любое, самое обычное зеркало.
– И что будем делать? Просто пойдём домой?
Чуть повернув зеркальце, Алексас всмотрелся в переулок, оставшийся за его спиной. Закрыв серебряную крышку, положил артефакт в карман и завернул за угол: на улицу Кроне, в конце которой среди таких же узких городских особняков приткнулся дом магистра.
– Да, – сквозь зубы ответил он, продолжая путь среди стен и крылечек серого камня. – Просто пойдём домой.
– Но…
– Потому что едва ли Герланду понравится, если мы найдём Бэрри и приведём к ней того кеара, который за нами следит.
Иди Джеми рядом, за этими словами последовал бы приказ «не оглядывайся». Младший из братьев Сэмперов не настолько привык к подобного рода ситуациям, чтобы не пожелать убедиться в правоте старшего.
К счастью, телом младшего из братьев Сэмперов в данный момент управлял тот, кто лучше знал, как вести себя в случае слежки. В роли следящего тоже.
– За нами что, – выговорил Джеми, – правда идёт…
– Заметил его ещё на проспекте. В зеркале рассмотрел получше.
– Ты уверен, что это…
– Его Величество не ставит своим рыцарям на лбу клеймо «кеар», но догадаться нетрудно. – Алексас говорил ещё тише, чем цедит слова раздосадованный человек, который не особо желает быть уличённым в разговорах с самим собой. – Он свернул за нами в переулок. Идёт ровно на том подозрительном расстоянии, на каком обычно идут, чтобы не казаться подозрительными.
– И мы просто приведём его к штаб-квартире?! Не попытаемся запутать? Оторваться?
– Причин нет. Приёмыш магистра возвращается домой после весёлой ночки. Обычное дело. Скроемся – вызовем ненужные подозрения и подтвердим, что заметили слежку. Я не собираюсь радовать королевских шавок таким подарком, а ты?
Остаток улицы они преодолели в молчании куда более мрачном, чем то, что гнело Алексаса в начале этого пути.
У самого крыльца он задержался взглядом на фонаре, который привык видеть из окон их общей спальни. Погасший. Цветное стекло, где обычно бился пульс газового огонька, за время прогулки обернулось тусклыми мёртвыми стекляшками.
Три широкие гранитные ступени Алексас оставил позади одним лёгким прыжком, зато ладонь к дверному молотку приложил неторопливо, без суеты. Зачарованный замок щёлкнул, признав одного из тех, кому дозволено входить в дом, – и, толкнув плотное дерево, укреплённое магией и сотней лет на речном дне, Алексас наконец вошёл под безопасную крышу колдовского жилища.
Из окна холла, зачарованного от подглядывания снаружи, он проследил, как мимо дома, старательно не глядя на него, проходит непримечательный молодой человек в чёрной куртке.
– Так кеары всё-таки в городе? – тихо и обречённо резюмировал Джеми.
– Всё-таки. – Алексас прижал лоб к стеклу, наблюдая, как рыцарь узурпатора растворяется в тишине ночного города.
– Надо сказать…
– Герланд в курсе, если помнишь. – Отстранившись, он повернулся к лестнице. Гладкая сухая кожа не оставила на окне и намёка на отпечаток; свет уличных фонарей – единственное, что освещало круглый тёмный зальчик, встречавший гостей на входе, – высветил это особенно чётко. – Скажем, но сперва заглянем в спальню.
– Зачем?
– У меня есть идея, где может быть Бэрри.
По дому магистра тоже разливалась сонная тишина. Она затапливала винтовую лестницу и коридоры, через щели у косяков просачиваясь в комнаты. Тишина клубилась и в спальне, когда Алексас аккуратно перешагнул через зачарованную щётку, старательно оттиравшую пол (в этот поздний час инструменты уже торопились навести порядок в доме, полагая, что хозяин, как обычно, видит десятый сон), и ступил за порог.
В тишине ничего удивительного не было – все, кто сейчас не спал в поисках Бэрри, сходил с ума в штаб-квартире, не здесь. А вот в неровных отблесках, дрожавших на стенах, тревоживших обеспокоенную темноту, – было.
Облегчённый вздох Джеми раскатился в их общей голове бумажным шелестом.
– Знал, что найду тебя тут, – сказал Алексас, без стука прикрыв дверь.
Крохотная огненная птичка, сидевшая на почти невидимой руке – так, будто она просто зависла над подушкой, – с любопытством склонила голову, сотканную из жаркой белизны.
То, что в комнате кто-то есть, сперва угадывалось лишь по птичке, ластившейся к сгущённой тьме на кровати. Если присмотреться и знать,  что увидишь, можно было разглядеть в этой тьме девичий силуэт; если присмотреться ещё внимательнее, то медленно и плавно, словно с картинки смывали наносную грязь, проступало остальное. Худая девичья спина. Ноги, поджатые под себя, плотно обтянутые серым флеоном всё того же домашнего платья. Руки, безвольно лежащие на коленях, не по-девичьи острых.
Альвы – пусть и полукровки – умели оставаться незамеченными, когда захотят. Даже для других альвов.
– Забавно, правда? – Бэрри не повернула головы. Так и сидела спиной к порогу, глядя на живую стихию, когтистыми лапками державшую её за палец. – У меня есть отец и возлюбленный, но лучше всего меня знает брат, даже кровью со мной не связанный.
– Это не отменяет того, что я твой брат.
Она не ответила, и Алексас сел рядом. Без слов, без вздоха. Поднёс к огненной пичужке расправленную ладонь.
Даже не коснувшись, ощутил, как лижет кожу жар, который Бэрри не замечала.
– Не бойся, – сказала девушка. – Подставь руку.
Прежде чем подчиниться, Алексас помедлил только миг.
Когда птичка, весело тряхнув хвостом, перескочила с девичьих пальцев на мальчишеские – длинные, тонкие, музыкальные, – касание её огненных лапок сопроводило лишь лёгкое покалывание.
– Это потому что ты её сотворила? – Алексас улыбнулся, когда волшебное создание легонько, дружески клюнуло его там, где линия судьбы сплеталась с линией жизни. На ощупь белый огонь – тот же, что горел в фонарях на улице – казался прохладным.
– С ней проще, но я могу сделать так с любым огнём. Не только с огнём. Альвы на короткой ноге со стихиями, ты же знаешь. – Бэрри пожала плечами; альвийские искры в её зрачках мерцали призраками светлячков. – Можно попросить огонь не жечь. Можно попросить воздух окружить тебя коконом, стать таким, чтобы он отталкивал пламя, а не разжигал его. Можно попросить воду, чтобы она соткалась в щит. Зависит от ситуации.
– Только не усердствуй. Полукровки тратят на это больше сил.
– От маленькой пичужки вреда не будет. Вот в пожар лучше не лезь. Упросить маленькую пташку не причинять тебе вреда – одно, а вот горящий дом…
– Можно подумать, ты каждый день прогуливаешься на пепелище.
– Прогулялась, если бы пришлось. Себя защитить легче, чем других.
Бэрри сложила ладони ковшиком, и пичужка охотно вернулась в руки создательницы. Когда девушка встала, двигалась она плавно и бережно, точно удерживала в пригоршне ключевую воду.
– Ты смогла призвать огонь фонаря с улицы? – Алексас смотрел, как названая сестра идёт к окну. – Сквозь защиту дома?
Огненные крылья, белым бликом метнувшиеся прочь из комнаты – прямо через стекло, в вечную ночь величайшего из городов цвергов, – безмолвно ответили на его вопрос.
– Это для меня не проблема, – сказала Бэрри, глядя, как птица ошалело взмывает над крышами. – Забавно.
– Что?
– Даже под землёй люди строят дома с окнами. Просто потому, что так им привычнее: создать иллюзию, что однажды их комнату может осветить не искусственный свет. Потому что жить иллюзией проще, чем принять, что мир вокруг никогда не будет таким, каким ты хотел бы его видеть. Можно понять, почему цверги над нами потешаются.
Алексас следил, как белая точка теряется в лабиринте курящихся труб. Перевёл взгляд на девушку, застывшую на фоне города: центральную фигуру картины в рамке тёмной комнаты.
– Не лучше было вернуть её в фонарь? Вдали от тебя долго она не просуществует.
– Лучше недолго, зато свободной.
Глядя, как Бэрри скрещивает опустевшие, растерянные руки – так, словно хочет обнять себя, – Алексас встал.
– Не прячься больше, – голос его был мягким, как и шаги, приглушенные колючей шерстью узорчатого ковра. – Найдж и Герланд волнуются. Я волнуюсь. Все волнуются. Особенно учитывая…
– Какая разница, следят кеары или нет? Мне надоело это, Алексас. Меня никто никогда не спрашивал, хочу ли я этого. Просто выбрали, как я буду жить, в какую правду верить, за каких королей страдать. Проклятье, даже оставшимся Бьоркам живётся лучше, чем мне! Шейлиреар же так милосерден к своим врагам… тем, кто не умер в резне, по крайней мере.
Она сама походила на птицу, взъерошенную, насупленную. И не шелохнулась, даже когда её обняли – крепко, за плечи, заменив все утешения прикосновением губ к макушке.
– Это закончится, – сказал Алексас. Больше задумчиво, чем уверенно. – Может, раньше, чем мы оба думаем.
Отстранился он как раз вовремя, чтобы отвернуться от сестры, когда открылась дверь. В комнату плеснулась сторонняя тьма, сгущённая шариком белого пламени над чьим-то плечом.
Наверное, зажги Алексас свет, и Найдж театрально застыл бы на пороге – но маг уже успел дойти до зеркала, когда наконец разглядел, кому принадлежат фигуры на фоне освещённого окна.
– Так ты здесь.
Обиды в словах не было. Как и ревности. Зная Найджа, Алексас мог уверенно утверждать: ревновать любимую женщину к своему ученику тот считал ещё более глупым, чем ревновать любимого наставника.
В любом другом случае Алексас добавил бы, что считающий так неревнивец наивен, как ещё не знакомая с букварём девочка.
– Надо же, – в том, как Бэрри оглянулась на колдуна, читалась почти ирония. – Всё-таки нашёл.
– Откровенно говоря, я пришёл к мальчикам, чтобы мы могли вместе… как там сказал учитель… «оббегать весь Хёх в бесплодных поисках». – Зеркало бесстрастно отразило, как Найдж идёт к потерянной и найденной возлюбленной. – Но не зря говорят, что самое драгоценное находится там, где не ищешь, и тогда, когда не ждёшь.
Цену, которую колдун платил за то, чтобы излучать привычное жизнелюбие, Алексас угадал лишь по тому, как дрожали его опущенные пальцы.
– Иногда мне интересно, что я должна выкинуть, чтобы тебя разозлить, – сказала Бэрри, от которой эта дрожь тоже не укрылась.
– Точно могу сказать, что умирать тебе не стоит. Тогда мне придётся лезть в области колдовства, которые я очень не хочу трогать, и когда я нарушу все мыслимые людские, магические и мировые законы, чтобы снова увидеть твои глаза… – пальцы Найджа – уже не дрожавшие – легли на бледные, почти впалые девичьи щёки, – в общем, первым, что ты от меня услышишь, будут вовсе не слова любви.
Прежде чем Алексас деликатно отвернулся, он всё-таки успел заметить: шутка не вызвала у сестры и тени улыбки.
Что он остался в комнате один, Алексас ощутил, не поворачиваясь.
– Нам бы тоже надо в штаб-квартиру, – неуверенно напомнил Джеми, вместе с братом услышав тишину, что оставили после себя двое, растаявшие в воздухе за их общей спиной. – Сказать Герланду про кеара.
– Полчаса вполне подождёт. Больше на счастливое воссоединение семейства, надеюсь, не потребуется.
Свет зажигать Алексас так и не стал. Просто вернулся к кровати и, прежде чем сесть на покрывало, запустил руку в карман.
– Дай-ка угадаю, – сказал Джеми, когда брат небрежно кинул на тумбочку тёмный локон, перевязанный ленточкой. – Опять выкинешь.
– Если б я хранил все, впору было бы парикмейстером заделываться.
В голове старшего из братьев Сэмперов раздался вздох, полный воистину бесконечного терпения.
– Порой сам удивляюсь, что ни разу не пожалел о своём согласии на это безумие. Делить тело с тобой…
– И что, правда не пожалел? – невзначай спросил Алексас, расстёгивая куртку.
– Я же тебя люблю. Хоть ты и отвратительный тип, честно скажу.
Ослабляя тёплый узел, обнимавший шею, Алексас улыбался.
– Ладно, только ради тебя. – Платок соскользнул в его руку шёлковой змеёй, чтобы опуститься на стол по соседству с запылённым футляром корды – после смены тела Алексас редко притрагивался к музыкальному инструменту, которому отдал добрую четверть жизни. – Месяц – никаких женщин.
– Что? 
– Ты меня слышал.
– Не верю!
– Честное заговорщицкое.
– На что спорим?
– Не удержусь – с меня полное собрание сочинений Джорданесса. В золочёном переплете.
Если бы телом сейчас управлял Джеми, оно бы неуклюже застыло, пытаясь определиться между недоверием и желанием подпрыгнуть от алчной радости.
– В таком случае завтра же в преддверии совета расчищаю место на полках, – фыркнул Джеми, наконец определившись.
– Настолько в меня не веришь?
– Настолько тебя знаю.
– Чего порой не сделаешь ради единственного брата. – Перекинув куртку через изножье кровати, Алексас сложил руки на коленях, сцепив пальцы в замок. – Или сестры.
Любому, кто знал его, трудно было бы не заметить сверхъестественную усталость – хотя бы по сгорбленной спине. Алексас Сэмпер редко позволял себе не держать осанку, пристойную сыну королевских рыцарей.
– Надо было рассказать Бэрри всё, – сказал Джеми. – Про предателя. Про то, что за нами следили. Это бы её утешило. По крайней мере, она убедилась бы, что Герланд сделал это не просто так. А ты не хотел её тревожить, да?
– Да. Именно.
– Хлопочешь над нами, как драконья наседка.
– Сам иногда над собой умиляюсь.
Слушая уютное ворчание брата, Алексас прикрыл глаза.
Ему не нравилось скрывать от Джеми куда больше, чем он скрывал, даже пребывая в собственном теле. Но его брат был слишком хорошим и для того, чтобы помнить: предатели на то и предатели, что могут нанести удар с той стороны, откуда его совсем не ждёшь.
Даже хрупкой, как птичьи косточки, рукой любимой названой сестры.

* * *

Закончив с молитвой, отец Дармиори садится за стол и смотрит на класс поверх скрещённых пальцев: 
– Принесли ли вы свои книги для записей, дети мои? 
– Да, святой отец, – радостно говорит Таша. 
– Нет, святой отец! – не менее радостно отвечают остальные. 
– Ничего, у меня вдоволь лишней бумаги, – вкрадчиво замечает отец Дармиори – вмиг потушив в учениках искру слабой надежды, что предусмотрительная рассеянность избавит их от предстоящей пытки. – Далее… принесли ли вы «Историю Аллиграна» достопочтенного господина Корглари? 
Таша вытаскивает потрёпанную книжку из сумки. Класс дружно разводит пустыми руками. 
– Печально. Однако по счастливой случайности я ещё вчера переписал список вопросов в пяти экземплярах, так что… садитесь, дети мои. 
Маленькую комнату оглашает подобие вариаций на тему «да, святой отец», написанных для десятка обречённых голосов – и, поднявшись с колен, дети бредут на свои места. 
Гаст вваливается, когда уже утихло барабанное соло откидных столешниц, бумажные листки раздали, а списки пустили по рукам. Узрев мрачные лица одноклассников и пастыря, царапающего на доске список вопросов для каждого ряда, он замирает: 
– У нас зачёт? 
– Он самый, сын мой, – подтверждает дэй не оборачиваясь. 
Гаст стонет. Впрочем, стон быстро разбивается на ёмкое и красноречивое пояснение, где любимый наследник прадмунтского старосты желал бы видеть господина Корглари и весь Аллигран с его историей. 
– Ещё полвека назад только там бы ты их и увидел, – сухо замечает отец Дармиори, не сбившись с мерной дроби, которую мел выбивал из грифеля. – Благодари славного короля… а, впрочем… дети мои, кто за дополнительный балл напомнит мне, кому и чему вы обязаны тем, что умеете не только читать, расписываться и цитировать Писание? 
– Декрету «О повсеместном просвещении» от десятого липника 553 года Третьей Эпохи. Его Величеству Зейлиону Бьорку Второму, отцу последнего короля из династии Бьорков. И Шейлиреару Дарфуллу, тогда ещё Советнику по финансовым делам, – докладывает Таша. Не сказать, что ей так нужен дополнительный балл, но по некоторым причинам она пристально изучала благие и не слишком благие дела павшей династии. – Сразу после вступления в должность Шейлиреар вынудил цвергов пересмотреть отпускную цену металла олангрита. Это удешевило магические светильники и позволило распространить их повсеместно. Теперь дети даже в деревнях могли учиться не только в школе и не только при дневном свете. Также при Зейлионе Втором в сельских школах ввели старшие классы и домашнее задание, изобрели удобные парты, за которыми мы сидим сейчас, и… 
– Достаточно, Фаргори-лэн. Благодарю за очередную увлекательную, пусть и ожидаемую лекцию в вашем исполнении. – Мел выводит ожесточённую точку. – Садись, сын мой. Всё равно никуда не денешься. 
Гаст неохотно кидает сумку на ближайший стол. 
– Я забыл свою книгу для записей, святой отец, – сообщает он. 
– Ничего, я приготовил бумагу. 
– Святой отец, и учебник… 
– Сын мой, у меня есть копии вопросов. 
– И письменные принадлежности, святой отец! 
– Я дам тебе чернила, перо и промокательную бумагу. 
Гаст обречённо вздыхает. 
Извлекает из сумки вначале книгу для записей, затем учебник, а потом и чернильницу-непроливайку с пером и промокашкой. 
– Что, нашлись всё-таки? – ехидно спрашивает Лайя Зормари. 
– Да, завалились там… – Гаст зорко смотрит на одноклассницу, занявшую парту сразу позади Ташиной. – Святой отец, Лайя села на моё место! 
– В другой раз не опаздывай. 
– Но я так привык к этой парте… 
– Сын мой, пойми наконец. – Вернувшись за стол, отец Дармиори сострадательно барабанит пальцами по старому дубу. – Тебе шестнадцать. Скоро настанет момент, когда Таша не сможет тебе помочь. Окончание школы не за горами, приедет комиссия из города… 
– Хотите сказать, на выпускном экзамене мы будем сами по себе? Так это не беда, святой отец! Составим столы вместе, сделаем один огромный круглый… 
– Довольно. – Ладонь пастыря со звоном ложится на стол. – Садись. Вон туда. Остальные – приступайте. 
Миг спустя класс оглашает дружное поскрипывание перьев по бумаге: порой голос пастыря имел воистину чудотворную силу. 
Таша кусает кончик пера. Смотрит в окно, где ветер гонит по двору пёстрые листья, взмывающие к плоским деревянным куполам – прадмунтская школа приткнулась в церковной пристройке. Поправляет чернильницу, занявшую место в углублении на парте. Их семья может позволить себе дорогие «непроливайки», но многим детям приходится довольствоваться обычными чернильницами; если б не предусмотрительность изготовителей парт, любое неосторожное движение закончилось бы пятнами на одежде и изгвазданными книгами. 
Посмотрев на пастыря, увлечённо читающего очередной авантюрный роман о Раздельных войнах, Таша опускает взгляд в учебник. 
«Перечислите основные эпохи Аллиграна и события, от которых историки ведут их начало»… Повезло с вопросом, ничего не скажешь. Думается, против развёрнутых ответов отец Дармиори возражать не будет… 
«Летописцы выделяют три основные эпохи. Первая идёт от сотворения мира, в те времена, когда долина Аллигран принадлежала цвергам и альвам. Именно в эту эпоху в Долину прибыли люди, тогда ещё варвары и язычники. Их корабли приплывали из заморских стран, названия которых мы нынче помним лишь по названиям древних племён, что управляли теми кораблями: гардарикцы, ромульцы, альбионцы, герийцы и другие . Для них Аллигран был новым чудесным миром, и они жаждали освоить его и узнать его тайны. 
Альвы и цверги не привечали смертных гостей, но и не препятствовали им обживать свободные земли, которых тогда было вдоволь. Именно из страха перед коренными обитателями Долины никто из людей не осмеливался назвать аллигранские земли единолично своими и развязывать кровавые войны за обладание ими. Впрочем, они оставались разрозненными племенами, не дружными между собой и беззащитными перед нечистью, которая тогда безнаказанно хозяйничала на просторах Аллиграна. Примерно в то же время Радужные Туманы отрезали Долину от остального мира, и до сей поры мы не знаем, что происходит за её пределами. 
Кончается Первая эпоха пришествием Кристали Чудотворной, что явилась из ниоткуда на заре человечества. Кристаль была первым…» 
– Гаст, отдай мне своё зеркало, – не поднимая взгляда, произносит дэй. 
– Почему сразу я? – очень искренне возмущается Гаст. – Нет у меня никаких зеркал! 
– Сын мой, отдай зеркало. Быстро. 
– Да нету у меня, нету! – Гаст патетически выворачивает карманы штанов. – Вот, хотите, пощупайте! 
Оторвав от книги голубые, как озёрный лёд, глаза, дэй тихо и очень, очень мягко говорит: 
– Гаст… 
Поёжившись, парень поднимается из-за стола и нехотя плетётся к учительскому столу. Звякает о дерево двусторонним зеркальцем, выуженным из-за пояса. 
– Чтобы больше я зеркал на уроке не видел, – бросает дэй в спину ученику: за парту тот возвращается с энтузиазмом каторжника. – Работай своей головой. Не то попрощаешься с зеркалами по меньшей мере до окончания школы. 
– Это как же ты меня заставишь, интересно, – бурчит Гаст, кинув на Ташу до щенячьего обиженный взгляд. 
Ну да, зеркало друг «засветил», пытаясь связаться с ней. Безуспешно. Но не обязана же она всё время держать зеркало при себе! Тем более что уже не чаяла Гаста сегодня увидеть. Мог бы хоть шепнуть, чтоб из сумки достала… 
– Как же, говоришь? – пастырь задумчиво откидывается на спинку стула. – Как давно не говорил я с твоим отцом, Гаст! Как жажду пообщаться с ним вдоволь! Как хочу сказать ему, что его сын на уроках… 
– Не надо, – поспешно отзывается Гаст, – я понял. 
Вернувшись на место, он строчит ответ с таким энтузиазмом, что забрызгивает нос чернилами – и, виновато поёрзав, Таша утыкается в свою книгу. «Кристаль была первым Чудотворцем»… «первым» или «первым и последним»? Как посмотреть и кого послушать… 
Хотя не стоит забывать, что имеешь дело с отцом Дармиори. 
«…и последним Чудотворцем. Кристаль говорила, что не надо считать её ни богиней, ни святой, но она дала пребывающим во тьме невежества и страха людям величайший дар Богини – магию. Раз в год среди избранных ею Кристаль проводила Волшбное Крещение, и люди, коих она окрестила, обретали магический дар. Кристаль поведала нам о сотворении мира и основала церковь, дабы люди могли служить Богине Льос, ниспославшей её. Кроме того, именно она объединила разрозненные людские племена в единый народ, заставила их позабыть о различиях их верований, языков и культур и сплавить их воедино. 
Однажды Кристаль незаметно покинула Аллигран, и до сих пор никто не знает, откуда она явилась и куда ушла, но щедрые дары её остались: святые заповеди и священное писание, маги, которые были призваны облегчить жизнь рода людского, а также избранные ею шестеро правителей – самые могущественные маги из всех, воплощавшие в себе духовную, светскую и судебную власть. Их прозвали амадэями, «Возлюбленными Богиней», и с их правлением началась Вторая эпоха. 
Вторая эпоха длилась пятьсот лет, и большинство летописей о ней было утрачено в результате событий Тёмного Времени. Предполагают, что эпоха эта была кровопролитной и мрачной. Поначалу люди жили в мире, но затем стали забывать заветы Кристали, и не было короля, который мог положить конец распрям шестерых алчных до власти амадэев. 
Закончилась Вторая эпоха катастрофой, вошедшей в историю под названием «Тёмное Время». Ткань реальности истончилась, и в Аллигран стали прорываться дамнары – кровожадные твари, обитатели Бездны. Однако…» 
– Святой отец, можно выйти? 
– Нет, – не глядя на вытянутую руку Гаста, рубит дэй. 
– Я… по нужде! 
– Вот как? Позволишь тебя проводить? 
– Да нет, святой отец, что вы, не утруждайтесь, я сам дойду! 
– Мне не тяжело, сын мой. 
– Да нет, сидите, вам отдохнуть надо… 
– Помилуй, сын мой, разве могу я отпустить тебя одного навстречу искушениям, поджидающим снаружи? 
Гаст сгорбливается, тоскливо гипнотизируя книгу для записей: видимо, порыв вдохновения успел иссякнуть. 
«…от гибели людей спас Ликбер Великий. 
Ликбер Великий был сильнейшим магом всех времён. Он основал в Адаманте Школу Волшебников, славную мудростью своих выпускников, равно как и их абсолютным неприятием тёмных искусств. Некоторые утверждают, что Ликбер был вторым Чудотворцем, а некоторые доказывают, что под видом Ликбера к нам вернулась Кристаль, только в ином обличье. Как бы там ни было, именно Ликбер воззвал к людям с призывом свергнуть амадэев, позабывших о своём истинном предназначении, и избрать себе короля. Его стараниями амадэи были повержены и убиты, хотя отбивались они так яростно, что Адамант спалили почти дотла. Когда люди короновали племянника Ликбера (Тариша Бьорка Первого), Ликбер отправился в Бездну и ценой собственной жизни запечатал проход между мирами. Его великим подвигом завершилось Тёмное Время, и…» 
– Святой отец, я ничего не учил и искренне в этом раскаиваюсь. Давайте сделаем так: вы мне зададите любую тему, а я напишу сочинение на пять, нет, на шесть листов! 
Ухмылка, с которой дэй смотрит на Гаста, кислее незрелых яблок: 
– Я так понимаю, это означает «Таша напишет за меня сочинение, а я сдам его вам». 
– Нет-нет, святой отец, чесслово, я сам всё напишу! 
– Так что же тебе здесь не пишется, сын мой? 
– Святой отец, я же не готов! Мне надо покопаться в книгах, наверстать пропущенное, изучить материал… 
Сухие, как душа их владельца, пальцы дэя задумчиво разглаживают очередной разворот плотных желтоватых страниц. 
Перед отцом Дармиори трепетала вся деревня. Но у всех бывают слабые места – и у пастыря таким местом был его племянник. В девичестве матушка Гаста, ныне жена прадмунтского старосты, звалась Дармиори-лэн; её старший брат долго злился, что сестра не возжелала последовать его примеру и посвятить жизнь служению Богине, но потом пришёл к выводу, что семья и ребёнок – это очень даже неплохо. 
Сам ребёнок, к его большому сожалению, об этом прекрасно знал. 
– Ладно, – странно зловеще изрекает дэй. – Иди. Напишешь про Вторую Раздельную войну. 
Гаст мгновенно сгребает немногочисленный скарб в сумку, пока Таша грустно вертит в пальцах перо, думая о предстоящей работёнке. 
– А на следующем уроке, – непринуждённо продолжает пастырь, когда класс оглашает задорный грохот освобождённой парты, – письменно изложишь мне содержание своего сочинения. 
Гаст замирает, так и не закинув сумку на плечо – и завистливые взгляды одноклассников сменяют злорадные. 
– Изложу содержание?.. 
– Тезисно, конечно. Но следуя подробному плану. Под моим неусыпным наблюдением, естественно. 
От обиды Гаст чуть не давится воздухом. 
– Это… это… 
– Всего хорошего, Гаст. 
– Это нечестно! 
– Сам вызвался, сын мой. 
«…так шестьсот лет назад закончилась Вторая эпоха Аллиграна. 
Третья эпоха длится по сей день, и было в ней всякое (семь многолетних войн провинций, восстание Талира Чёрного и ужасная битва на Кровавой пустоши, свержение династии Бьорков и многое другое), однако историки сходятся во мнении, что это – самая мирная и благостная эпоха для жителей Долины». 
Провожая взглядом Гаста, бредущего к выходу с обречённостью человека, которого за дверным косяком ожидает топор палача, Таша украдкой улыбается. 
Всё же друг-оболтус – это не только домашние работы за двоих и тщетные попытки привить ближнему своему хоть капельку учебного рвения. Будь Гаст примерным мальчиком вроде неё самой, они бы оба, наверное, уже умерли со скуки… 

* * *

Нырок из сна ознаменовался тем, что Таша открыла глаза, но темнота перед ними осталась почти такой же тёмной.
Подняв руку, она нащупала бархат капюшона, который точно не накидывала. Ответ на вопрос «зачем это понадобилось Арону» прояснился, как только Таша скинула плотную ткань с лица и ощутила на коже водяную прохладу. Где-то очень высоко ливень танцевал на мокрых листьях, но капли не стекали по листве – разбивались в пыль, влажным туманом оседавшую вниз.
Интересно, который час? Вокруг серый сумрак, и неба за лиственной крышей не видно…
– Полдень. Доброе утро.
Арон сидел за границей защитного круга, сложив руки на груди, прислонившись спиной к дереву. Рядом Принц мирно общипывал губами мох.
– Доброе, – спросонья голос её чуть хрипел. – Давно вы… так сидите?
– До рассвета я из круга не выходил, не беспокойтесь.
– Я не о том.
– Если волнуетесь, спал ли я – спал. Немного. Но до того два дня отдыхал в трактире, так что и об этом не беспокойтесь.
Таша потянулась, пряча смущение. Откинув капюшон с лица Лив, легонько потрясла сестру за плечи.
– Не думаю, что вы добьётесь успеха. – Арон сочувственно наблюдал за тщетными попытками разбудить неизменно спящую девочку. – Здесь замешана магия, и она не может проснуться… пока.
– Знаю. – Таша устало отвела с лица прядь влажных волос. Знать бы ещё, когда кончится это «пока»… – Значит, перекусим и едем дальше?
– Не хотите переждать дождь?
– Он надолго, похоже, – прислушавшись к животному чутью, резюмировала Таша. – А нам, я так понимаю, желательно скорее оказаться подальше отсюда.
– Резонно.
– Ничего, дождь небольшой и тёплый, не простудимся. – Она сонно потёрла глаза костяшками мокрых пальцев. – Я в дождь часто гуляла. Мама, правда, ругалась потом…
Слова сорвались с губ прежде, чем обдумались.
Слова должны были резануть болью, но боли не было. Лишь лёгкий укол в сердце да смутные воспоминания, всколыхнувшиеся в памяти: не ранившие, будто размытые дымкой многих минувших лет.
С момента встречи с дэем Таша почти не вспоминала о смерти матери. И проснулась в нормальном  настроении…
– Таша, живым – жизнь, – сказал Арон, пока она пыталась понять, что в первую очередь заставило её оцепенеть: непонимание или стыд. – Люди уверены, что после смерти близких обязаны скорбеть, забывая о себе, но забывают и то, что покинувшие нас едва ли желали бы этого. У вас было и будет слишком много забот, чтобы думать лишь о мёртвой матери, когда в вас нуждается живая сестра. – Дэй кивнул на сумку, ждавшую рядом с серым кострищем. – Ешьте.
Какое-то время Таша ещё смотрела на свои руки, с которых не так давно смывала кровь.
Мельком качнула головой – уже без стыда, – и достала хлеб.
– Наверное, мне лучше часть пути проделать в другом обличье. Пролететь, – сказала Таша, отрывая мягкую горбушку. Корка чуть отсырела, пальцы были грязными, но обстоятельства не располагали к капризам. – Так Принцу будет легче.
– Уверены, что не потеряете нас из виду?
– Уверена. Буду кружить прямо над вами. Только подожду, пока из лесу выедем. – Нежный мякиш вдруг встал Таше поперёк горла. – И вам придётся… забрать и сложить мою одежду. Когда я перекинусь.
– Полагаю, с этой задачей я справлюсь.
Когда Принц с тремя седоками на крупе порысил по лесной тропинке по направлению к тракту, Таша всё ещё пыталась свыкнуться с мыслью, что раздеваться и перекидываться ей придётся не в уютном уединении запертой комнаты, а фактически за спиной у незнакомца.
С другой стороны, на ближайшее время о желании уюта, комфорта и всего, что было ей привычно, лучше просто забыть.
– И что мы будем делать теперь? – спросила она, отвлекаясь от глупых мелочных волнений. – Куда поедем?
Лес, ночью казавшийся таким мрачным, сейчас выглядел просто… живым. В лиственном шелесте слышался шёпот; казалось, можно различить, как под древесной корой бьётся пульс. При свете дня жизнь эта не пугала, а, напротив, вселяла какое-то ободрение. Правда, днём обнаружилась другая странность Криволесья – тишина. Никто не копошился в листве, не крался пугливо через чащу. Даже насекомые не жужжали. Казалось, любой живности здесь не место, как на цветущей Равнине не было места пчёлам или бабочкам.
Возможно, в жизни леса просто не было места другим, посторонним жизням.
– Думаю, какое-то время нам стоит провести подальше от нашей родной провинции. В Заречной… или вообще в Подгорном королевстве. Второе представляется мне наиболее предпочтительным.
– А потом?
– Дальнейшие планы я пока строить не решаюсь.
– Значит, сейчас мы отправляемся к цвергам?
– Верно.
Таша задумчиво шмыгнула носом:
– Кто-то из похитителей обронил зеркало…
– Так это было зеркало?
– А вы не видели?
– Не различил, что именно. Я видел ваши действия, связанные с этим предметом, но не сам предмет. Он заговорён от чтения.
Интересно, однако. Таша никогда не слышала, чтобы магическим зеркалам придавали такие свойства. Хотя если вспомнить, что маги неохотно раскрывают свои секреты…
– К зеркалу прилагалась записка, где кому-то… наверное, их подельнику… назначили встречу в Пвилле. И подпись «Л». Я подумала…
– Я бы на вашем месте этого не делал, – произнёс Арон сдержанно. – Если вы хотели отправиться в Пвилл.
– Почему?
– Считайте это… предчувствием.
– Но если этот «Л» – владелец зеркала, можно узнать, кто он. Попробовать, – добавила Таша. – В Подгорном Камнестольнская Школа Колдунов, там полно магов. Думаю, у них есть заклятия…
– Лучшее, что вы можете сделать с этим зеркалом – избавиться от него.
– Избавиться? Это же единственная зацепка!
– И зачем она вам? Разыскивать владельца вам совершенно ни к чему. К страже не обратишься, сестру вы вернули, а мстить опасно, глупо и попросту неправильно.
Таша неодобрительно фыркнула, но промолчала.
– Может, тогда предложите другую тему для разговора? – сказала она спустя долгую паузу, звеневшую лесной тишиной.
– Вам скучно?
– Мне как-то непривычно молчать, когда рядом другой человек. Сразу кажется, что скучно ему.
– Когда люди могут вместе молчать, это стоит тысячи слов. И, поверьте, мне не скучно. Хотя бы по той причине, что я могу слушать вас без единого высказанного слова. Мысли, образы… импровизированный монолог. Это гораздо интереснее.
Осознавать, что рядом с тобой тот, кто видит тебя насквозь, было странно – но не настолько, чтобы Таша тщетно пыталась контролировать мысли на предмет того, что в них мелькает. Она слишком хорошо ладила со своими мыслями, чтобы не понимать полную безнадёжность этой затеи.
– И вы видите все образы, что возникают у меня перед глазами?
– Я сказал, что могу  их видеть. Но я понимаю, что у любого человека есть много… интимного. Поэтому обычно ограничиваюсь лишь поверхностным считыванием мыслей.
Значит, право на личное пространство ей оставили. Уже хорошо.
– Это сложно? – спросила Таша, глядя на русую макушку, слегка взъерошенную после сна. В волосах дэя запуталась маленькая тонкая веточка, похожая на руну, но убрать её Таша не решилась. – Читать мысли?
– Непросто, так скажем. Человеческий разум далеко не книга, с которой его любят сравнивать. Вслух мы можем высказать лишь одну мысль, но в сознании одновременно формируются десятки, если не сотни. Одна важная, порой больше. Остальные – мельком промелькнувшие, фоновые. Наблюдения, ощущения, впечатления от окружения, оценка происходящего. Читать всё это… не так редки случаи, когда неосторожные чтецы попросту сходили с ума.
– Представляю. Это как клубок, да? Очень большой и запутанный.
– Совершенно верно. Разница лишь в том, что нитки в клубках не двигаются самопроизвольно, не исчезают, не появляются и не завязываются в узлы прямо под пальцами, пока ты их распутываешь.
– Ужас.
– Именно.
Таша рассеянно промурлыкала что-то себе под нос, и до самой окраины леса тишину нарушала лишь мягкая, как глухой сердечный ритм, поступь конских копыт по тропинке.
Таша спрыгнула наземь, когда расступившиеся деревья развернули перед ними жёлтые маковые просторы.
– Заберёте мою одежду? Я перекинусь вон за тем… дубом. Оставлю платье на ветке, чтобы вам не пришлось слезать с коня.
– Как вам угодно.
Дождевая морось ткала прозрачную вуаль в тёплом воздухе, пока Таша шла к дубу – или дереву, очень похожему на дуб. У окраины Криволесья деревья были ниже, они куда больше походили на те, что привыкли видеть люди, но мелкие несоответствия всё равно оставались. В рисунке коры прослеживалась симметрия. Волнистые кромки листьев выглядели ровными, точно их вырезали по трафарету. Толстые ветви изгибались правильно и изящно, словно альвийский лук.
Не дерево, а картинка из книги сказок.
Таша поёжилась, и вовсе не потому что замёрзла – во влажной одежде было слегка неуютно, но не холодно. Скинув плащ и платье, она без труда закинула их на одну из веток, услужливо раскинувшихся на высоте человеческого роста. Туфли примостились по соседству, зацепившись атласными мысками за сучки.
Моментом позже белая ланден порхнула мимо белого жеребца и, пока тот рысил к дубу, взмыла ввысь – заложить широкий круг над маковым полем, расправив крылья, радостно взрезавшие влажный ветер.
Долетев до тракта, она лениво зависла в воздушном потоке. Одинокий конь медленно двигался меж маков: Таша знала, что он скачет, но сверху казалось, что ползёт. Впереди бежала к пасмурному горизонту лента дороги, усыпанная точками карет, обозов и всадников; вокруг неё стелились поля вызревающей пшеницы, расползались тёмные пятна лесов – отсюда Криволесье ничем не отличалось от обычного сосняка. Забавно… то, что так пугало на земле, в небе теряло всякую важность. И дэя, от которого в ужасе бежали хищники, носившие людские лица, не было даже видно, как и Лив.
…забавно: эта крошечная фигурка, невидимая парящей птице – всё, что отныне держит её на земле. Всё, что привязывает Таришу Фаргори к миру, где её мать мертва, а единственный друг остался в сотнях вёрст отсюда, и одной Богине ведомо, увидятся ли они вновь. Даже если Таша сможет вернуться домой, не боясь, что за ними с Лив придут – тайны, давно воздвигшие между ней и Гастом тонкие прозрачные стены нерушимой лжи, никуда не исчезнут. Лишь станут крепче, ощетинятся осколками, потому что Таше снова придётся врать; врать больше, чем когда-либо в жизни. Врать о том, почему выбрали именно их семью, врать о том, как выглядит тело, закопанное в могиле на заднем дворе, врать сестре, когда та проснётся, ведь всей правды восьмилетний ребёнок точно не вынесет – и не утаит. И единственного человека, который знал о Таше всё, которому Таша могла сказать всё (или почти  всё), кто мог понять её боль в полной мере, больше нет…
Круглые серые глаза – цвет, который редко увидишь у птиц – не мигая всматривались в облачный горизонт. Ветер гладил перья, словно пальцы, перебирающие волосы, словно материнские руки, от которых она уже никогда не дождётся ласки. Лишь небо ждёт и принимает её, как ждало и принимало всегда.
Небо не могло отвергнуть, предать, исчезнуть. Оно открывало объятия всем, кто родился крылатым. Оно, в отличие от пристрастных людей, не делало различий между своими детьми.
…а стоит ли оно того? Возвращаться в жизнь, которая куда сложнее, чем должна выпадать шестнадцатилетней девочке, к боли, которая почему-то достаётся не тем, кто этого заслуживает? Искать законы, ответы, закономерности, ведь без них всё превращается в набор случайных событий, броски костей, где ничто не зависит от тебя, где любому может выпасть победа и проигрыш, одиночество и любовь, счастье и смерть – вне зависимости от твоих дел и твоих грехов; а жить в мире, полном хаоса и крови, жизнью, лишённой смысла…
…ведь можно просто полететь вперёд, зайти капельку дальше, забыть про маленькую, страдающую, вечно лгущую девочку – и оставить честную птицу с её простыми заботами, честный ветер, честное небо, честн…
«Таша». 
Голос раздался так ясно, так близко, словно говоривший тоже сумел подняться в высь, доступную только крылатым. В голосе звучал шелест яблонь, тепло очага, солнце, скатывающееся с крыши далёкого дома.
Что голос принадлежит дэю, белая ланден вспомнила не сразу.
Что произнесённое имя принадлежит ей – тоже.
«Таша, возвращайтесь. Сейчас же». 
Ещё миг ланден, не шевелясь, слушала шёпот ветра. Зов неба, обещавший покой.
Сложив крылья, камнем спикировала вниз.
Белый конь топтался на дороге между трактом и Криволесьем. Достаточно далеко, чтобы путники не разглядели обнажённую девушку, стыдливо выпрямившуюся среди мокрых маков. Арон так и не спешился, но отвернулся – лишь знакомое платье заботливо светлело позади седла, перекинутое через конский круп.
– Простите, – сказал дэй, пока Таша судорожно натягивала влажный хлопок на влажное тело. – Должен был предположить, что вам не стоит менять обличье. Думал, вы… в большем порядке.
Она потерянно смотрела на свои босые ноги: белые пальцы зарывались в серую, как далёкие тучи, прибитую к дороге пыль.
– Не знаю, что произошло. Вернее, знаю – не знаю, почему. Я иногда почти теряла контроль, но только если летала долго, и…
– После таких потрясений, какое испытали вы, оборотням трудно контролировать звериную ипостась. Внутренний зверь всегда норовит вытеснить «хозяина». Когда хозяин только рад быть вытесненным, зверю требуются моменты на то, что обычно занимает часы.
– Откуда вы…
– Я многое могу понять. Больше, чем самому хотелось бы, наверное. – Даже обернувшись, Арон отстранённо смотрел куда-то поверх её головы. – Слишком велик соблазн убежать от человеческих чувств. Зверь – тоже вы, но куда меньше вы. И боль его тоже меньше.
– Я перекидывалась в кошку, когда вытаскивала Лив…
– Совсем ненадолго. Лишь для того, чтобы выполнить конкретную задачу. И кошку вам контролировать легче птицы. Власть над детской ипостасью удержать проще всего. Если лететь часами, вы и в хорошем расположении духа рисковали бы… уйти слишком далеко. – Жест, которым ей предложили руку, другой придерживая Лив, был почти усталым. – Залезайте. Не волнуйтесь, льфэльские кони крепче, чем кажутся.
Таша угрюмо смотрела на гладкие узловатые пальцы, пока в нос бил маковый дурман и щекотный запах смоченной дождём пыли.
Теперь она даже своим ипостасям доверять не может. Единственное оружие – когти да крылья – у неё отняли вместе со спокойной жизнью. И остаётся бесполезным балластом прятаться за чужой спиной, причём не только в седле.
Поглоти её Бездна, если она с этим смирится.
– Вы сами сказали, что кошку мне легче контролировать.
– Сказал.
– Тогда я знаю, как облегчить Принцу задачу хотя бы на пару часов. Если вы… будете за мной присматривать.
Таша не стала разъяснять, что подразумевает под «присмотром». Как и свой план. Знала, что чтец всё поймёт и так. Судя по тому, как Арон безропотно отвернулся, чтобы его спутница могла снова стянуть только надетое платье – понял.
Если дэй без спросу следил за её мыслями, пока Таша парила в небе, на земле и с законной просьбой всё обещало быть куда проще.
Когда светлый, безнадёжно вымокший хлопок снова сняли с лошадиного крупа, чтобы спрятать в сумку, а Принц наконец двинулся дальше – из котомки, притороченной к седлу, выглядывали белые усы и розовый, как цветы миндаля, нос.
Котомка покачивалась в такт конскому аллюру, словно лодка на волнах. Свернувшись клубком в уютной тесноте, ощущая, как принимает тепло плотная потрёпанная ткань, чтобы согреть в ответ нежную шкурку под гладкой белой шерстью, Таша вдруг вспомнила кое-что очень важное. То, что с недавних пор ещё один человек в этом мире знает о ней всё. Возможно, больше всего, чем когда-либо смогла бы узнать мама.
Осознание, что под лунами есть человек, которому она может не врать, потому что врать всё равно бесполезно, вылилось в донёсшееся из котомки мурлыканье.
Даже играя роль балласта, стоит помнить: степень собственной бесполезности определяешь только ты сам. Облегчённый компактный груз определённо полезнее… грузного. Не говоря уже о том, что кошачье мурлыканье может скрасить самую унылую дорогу.

Глава шестая
Когда пути сходятся

– Добро пожаловать в Венец, – сказал Герланд, пожимая протянутую руку цверга.
– Трогательная дружба народов, – пробормотал Алексас. – Кто-нибудь, дайте платок, а то расплачусь.
Скрыв тяжёлый вздох, Джеми обвёл взглядом собравшихся за столом. Новоявленный спонсор устроился по соседству с другим цвергом – тому явно не терпелось поскорее доложить обстановку в Торговой Гильдии и отправиться восвояси. Вокруг расселись Основатели и несколько колдунов из узкого круга (Джеми даже имена их плохо помнил: он почти не контактировал ни с кем из Венца, кроме Основателей). Круглый зальчик окутывал интимный полумрак, волшебные лампадки на стенах почему-то едва светили – видимо, отслужили своё. Обстановку можно было назвать скудной, овальный стол да книжные шкафы… но, с другой стороны, здесь не для вечернего чаепития собирались.
– Уладим формальности, и вы свободны. – Герланд следил, как Найдж роется в стопке бумаг на столе. – Это не займёт много времени.
– Ну да, ну да. Ты то же самое говорил про переговоры… два часа назад.
В другое время Джеми бы снова порадовался, что брата никто не слышит, но сейчас был с ним солидарен. Поймал себя на том, что со скуки снова крутит печатку на руке – скрещённые мечи, среди которых расправил крылья одинокий дятел, выточенный из цельного рубина.
Герб Сэмперов.
Алексас всегда надевал на советы кольцо отца, и Джеми решил последовать его примеру. Правда, особой гордости или ответственности так и не почувствовал: лишь то, как палец оттягивает непривычная тяжесть. Сам он привык таскать только одно колечко, лёгкий и тонкий детектор чар и нечисти. Серебряный ободок и сейчас обвивал безымянный палец, словно насмехаясь над вычурным соседом из червонного золота.
Джеми хотелось в спальню, к учебникам и томику Джорданесса. Тоска, навеянная на него сегодняшним сборищем, только подтвердила – он едва ли может стать достойным преемником магистра. Во всяком случае, в том, что касается Венца… а, впрочем, всё правильно. Место магистра в рядах Основателей займёт Найдж, тогда как Джеми останутся более интересные занятия.
Тем более что с более интересными занятиями ты справишься получше него,  шепнул внутренний голос, который Джеми постарался тут же заглушить.
– Ты тоже не заметил никого, кто нервничал бы больше обычного?
– Тоже, – прошептал Джеми. Хотя за шелестом бумаги, скрипом пера и указаниями Герланда его всё равно не слышали, а мыслеблок магистра не позволил бы никому из непосвящённых узнать об истинной цели сборища.
Сам магистр благостно следил за бумажной вознёй. Будто не он пару дней назад предвещал всем неведомую катастрофу. Герланд, которого вчера исправно известили о кеаре, пасшем Алексаса до самого дома, казался не более ледяным, чем обычно. Найдж безмятежно улыбался дорогому гостю, и немудрено: когда твой Дар – обаяние, грех не пользоваться этим при заключении сделки. Конечно, Кристаль завещала использовать Дар всегда во благо человечества и никогда – в своих эгоистичных целях, но будем честны, кто бы удержался?..
Джеми посмотрел на цверга, бесстрастно приготовившего костяной ножик, чтобы взрезать себе палец – все сделки Венца скрепляли Нерушимой Печатью, а та требовала крови. Бледная, с сероватым оттенком кожа типичного представителя Подземного Народа странно контрастировала с огненной рыжиной жёстких кудрей. Цверги считали рыжину благословением богов: не людских, своих, которым молились задолго до прибытия Кристаль. Поцелуй огня,  говорили они, хранит тех, кто так часто имеет дело с огнём.  Хотя этот цверг едва ли когда-нибудь приближался к ревущей печи и кузнечным мехам, больше походил на храмовника – только очень, очень зажиточного…
…вот почему Джеми так скучно. Все Основатели выглядели слишком спокойными, чтобы он мог постоянно вспоминать: один из сидящих за столом может быть предателем. А даже когда вспоминал, не верил.
– Да благословят наш союз древние боги, – сказал Герланд, пересыпая песком исписанную бумагу, прежде чем подвинуть её к новому спонсору.
– Будем надеяться, он окажется плодотворным. – Без колебаний полоснув себя ножом по ладони, цверг капнул кровью на серебряное блюдечко. Здоровой рукой взяв перо, макнул его в багряную кляксу, куда темнее и насыщеннее, чем пролил бы человек. – Да сопутствует вам удача в поисках достойного короны, иначе мы все останемся внакладе.
В словах словно сыпалась каменная крошка. Чёрных и белых цвергов легко было различить даже по говору.
– Уверяю…
Фразу Герланда самым бесцеремонным образом прервал скрип дверей и стук, с которым настежь распахнутые створки ударились о каменные стены.
Джеми не сразу поверил, что происходящее действительно происходит. Врываться на совет узкого круга, да ещё прерывая Герланда – затея почти самоубийственная. Так что тот миг, пока Бэрри замирала на пороге, тяжело дыша – бесконечный миг, растянутый и липкий, словно стынущая смола, – Джеми думал лишь о том, что если названая сестра избежала взбучки вчера, после совета она получит сполна.
Потом подумал, что ворваться на совет её могло заставить только нечто куда более страшное, чем разгневанный Герланд; и из всех вещей, подходивших под это описание, на ум приходила одна.
– Нас предали, – выдохнула Бэрри. – Кеары здесь.
На девичьих пальцах, намертво вцепившихся в дверные ручки, Джеми запоздало заметил кровь.
Кажется, кто-то успел встать и рвануть к выходу, прежде чем дочь Герланда вскинула руки, словно для заклятия, а кабинет утонул в ослепительной вспышке. Следующим, что увидел Джеми, когда к нему вернулась способность видеть, был зелёный огонь.
Яркие изумрудные языки жадно лизали солнце на расписной стене, дерево стола, не думавшее обугливаться, и самого Джеми. Не обжигая, даже не грея. Магистр ошеломлённо приподнялся в кресле, Найдж почти заворожённо глядел на пламя под ногами, Герланд вцепился тонкими пальцами в столешницу.
Джеми не сразу понял, что отсутствие остальных сообщников и тёмные кучи на полу значат что-то очень нехорошее.
Странно. Зелёный огонь. Похож на Пламя Кейзелиды, испепеляющее живых существ, не задевая остального, но почему-то – безобиден. Его призвала Бэрри? Зачем? И куда она сама…
– Не может быть.
Слова Герланда прозвучали почти беспомощно – и эта интонация из уст существа, всегда безупречно властвовавшего над собой, напугала Джеми больше, чем всё остальное.
– Бэрри… – Найдж неверяще глядел на опустевший дверной проём.
– Она мертва, Найдж. Она защитила нас от огня, но не смогла защитить себя. – Когда магистр цепко ухватил ассистента за плечо, он говорил почти спокойно: три прожитых века учат самообладанию в любой ситуации. – Нам нужно к зеркалу. Немедленно.
Герланд тоже очнулся быстро. Одной рукой схватив Джеми за шиворот, потащил его за собой к двери, всё ещё распахнутой; на бегу споткнувшись обо что-то, Джеми посмотрел вниз, на обугленную плоть тела под ногами, от удара обнажившую кости. Это было настолько страшно, что казалось нереальным.
Даже запах горелого мяса, запоздало ударивший в ноздри, не помогал осознать, что происходит.
«Вот в пожар лучше не лезь»,  говорила Бэрри вчера – только вчера…
В коридоре, ведущем к залу собраний, тоже плескалось пламя. Где-то внизу сливались в песню катастрофы крики, грохот, шум взрывов. Предали,  отстранённо повторил Джеми про себя. Облава. Пламя Кейзелиды. Бэрри мертва. 
– Беги, – выдохнул Алексас, пока младший из братьев Сэмперов переставлял непослушные ноги, пытаясь поверить в происходящее. – Пожалуйста.
Джеми подчинился – даже не веря.
На стенах бесконечно длинного коридора восходили над ночной Долиной две луны. В зелёном огне они светились так, будто кто-то вмонтировал в известь плоские копии настоящих лун, но решил, что цвет листьев ядовитого плюща смотрится лучше золота и синевы. Джеми оглянулся на бегу: Найдж мчался следом, пока магистр попросту парил над полом, как беспокойный призрак. Обычно учитель не пользовался чарами для перемещения по дому, облегчая боль в суставах притирками и снадобьями.
Сегодня явно можно было пренебречь правилом «не используй магию там, где можешь обойтись без неё».
– Кеары… прорвались сквозь защиту? – сбивчиво спросил Джеми, зачем-то уточняя очевидное.
– Крыса ослабила защиту, – процедил Алексас. – Чтобы они могли прорваться.
– Но всё равно… они должны были… и Пламя Кейзелиды требует огромного количества энергии! Чтобы сотворить такое, нужно быть либо Мастером Школы, либо…
В конце коридора, скользнув из-за угла, преграждая путь, выросла тёмная фигура.
Ворот Джеминой рубашки затрещал в стальных пальцах альва, когда Герланд рывком остановился.
– Добрый вечер, господа. – Невредимым стоя в испепеляющем огне, молодой мужчина в чёрном приветливо отсалютовал заговорщикам мечом. – Так вы уцелели. Приятно. Основатели, полагаю?
Зелёные отблески плясали на венце, серебрившемся в тёмных кудрях, играли бликами в светлых глазах, прозрачных и бесстрастных, как ледяной хрусталь.
– Ваше Величество, – ненавидяще пропел Герланд.
Тот склонил голову, словно в знак почтения – и Джеми встретил взгляд Шейлиреара Дарфулла.
Секунда, которую он смотрел на узурпатора, тянулась так же долго, как та, когда Бэрри сделала свой последний вздох.
Он здесь. Прямо здесь, перед ним. Тот, кто убил их родителей, тот, кто убил их названую сестру, тот, кто…
…в следующий миг король-колдун исчез в ледяном вихре – одновременно с тем, как Джеми полетел вниз с куском пола, ушедшего из-под ног. В панике выплюнутое заклятие смягчило приземление, но лоб всё равно приложился об ковёр. Когда всё вокруг перестало танцевать перед глазами, Джеми осознал: он лежит рядом с Найджем на полу гостиной, под неровной дырой провала на месте потолка, а Герланд стоит неподалёку, задрав голову, точно высматривая звёзды.
– Уходите.
Магистр бросил это с той же выдержкой, с какой чуть раньше констатировал смерть Бэрри.
Он застыл на краю дыры, в коридоре, откуда только что свалились его ученики. Воздев руки к потолку, удерживая Шейлиреара на другом конце провала: узурпатор силился прорваться через волшебный барьер, вихрившийся коконом снежных искр.
– Уходите. Я его задержу. – Ледяной ветер, державший противника в клетке, трепал полы шерстяной мантии, играл с белой бородой старого мага, взмывавшей почти до плеча. – На большее не надеюсь, но поборюсь.
– Верми, ты…
– Уводи мальчиков, Гер. Вместе нам не уйти. Не теперь. – Отрешённое лицо, омытое тенями пляшущего огня, казалось ещё морщинистее. Яблоневые глаза, окрашенные колдовской зеленью, встретили взгляды онемевших от ужаса учеников. – Живите, пока не забудется моё имя и не прославятся ваши. Всё, о чём прошу.
Джеми ещё не понял, что это значит, когда Герланд склонил голову, в прощальном жесте коснувшись пальцами лба. Одним движением вздёрнув Джеми на ноги, толкнул Найджа в сторону двери.
Когда Джеми всё же сообразил, и, развернувшись, безмолвно рванул обратно – щёку впервые за вечер обожгло, и вовсе не огнём.
– Его жертва не должна стать напрасной, – выплюнул альв, отвесив воспитаннику отрезвляющую пощёчину. Вновь сгрёб Джеми за шиворот: тому пришлось переставлять ноги, просто чтобы не упасть. – Побежал, быстро!
Это всё не по-настоящему,  билось в голове назойливым колокольчиком, пока они неслись по путаным коридорам штаб-квартиры. Этого всего не может происходить на самом деле.  На подступах к лестнице в луже крови лицом вниз лежал труп; они молча перепрыгнули через него и побежали дальше. Просто кошмар. Дурной сон. 
В настоящем они бы никогда не бросили учителя на смерть. В настоящем учитель просто не мог бы умереть. И Бэрри тоже.
– Сами ведь ввели запрет на перемещение… – казалось, Герланд не бежит, а летит над полом, взмывает по ступенькам, помогая невидимыми крыльями. – Всё предусмотрел, тварь…
Найдж ничего не говорил, и лица его Джеми не видел – но смотреть в глаза того, кто за пару моментов потерял возлюбленную и отца, ему хотелось меньше всего на свете.
Не по-настоящему, не на самом деле, не…
По ступенькам они неслись под дрожь стен и крики. Крики. Крики.
Когда они свернули на этаж с фехтовальным залом, Джеми запоздало сообразил, куда они бегут. Зеркало. Потайной выход. Единственный выход, который им оставался. Защита не позволяла открывать порталы изнутри дома: иначе можно было бы открыть проходы и в  дом, а меньше всего Основателям нужны были незваные гости.
Ну откуда в маленьком особнячке столько коридоров?..
Зеркало в тяжёлой раме, примостившееся у дверей фехтовального зала, поприветствовало их отражениями бледных, неузнаваемых лиц. Пробежавшись кончиками пальцев по лакированному дубу, Герланд надавил на одну ему видимую выпуклость: поверхность стекла, разошедшись волной, перламутром засветилась изнутри.
– Найдж, ты первый. Джеми, за мной.
Колдун без возражений шагнул вперёд, исчезнув в перламутровой мари, будто в открытой двери. Герланд – следом, отпустив ворот Джеминой рубашки ровно на тот миг, который занял шаг через стекло.
Миг, спустя который это стекло осыпалось сотней мёртвых осколков.
Джеми тупо посмотрел на раму, смеявшуюся над ним пустой деревянной подложкой. Обернулся – вокруг вспыхнул огонь, очертив посреди широкого коридора узкое кольцо, заключив в пламенную клетку разбитое зеркало и застывшего перед ним мальчишку.
– Не бойся. – Шейлиреар стоял за границами круга, пока рядом из воздуха проявлялись фигуры кеаров. Семеро. Облачённые в чёрное, они тенями рассредоточились вдоль огненного контура, окружая жертву; как будто мало было одной пламенной клетки, в которую загнали недоросля-заговорщика, колдуна-недоучку. – Мы не причиним тебе вреда… если будешь хорошо себя вести.
– Сила и разум,  – отчаянно прошептал Джеми, – ключи от всех дверей. 
Ничего не произошло. Ожидаемо. Естественно, перед облавой им отрезали возможность улизнуть в дом магистра… надо бежать, но как? Куда? Судя по тому, как материализовались кеары, они снесли запрет на перемещения, но Джеми никогда не открывал порталов…
– Ты ничего не можешь сделать. Сам знаешь. – Голос Шейлиреара был почти отеческим. – Если собрался героически умереть за товарищей, лучше подумай, стоит ли оно того.
Поверх языков пламени Джеми смотрел на убийцу родителей. Окружённого рыцарями, чьи мечи и руки заливала кровь его сообщников, учителя и сестры.
Он отдал бы всё, чтобы сейчас сразиться с ним. Со всеми ними.
В одном узурпатор прав – сейчас от его смерти никому лучше не станет.
– Джеми, только не делай глупостей, – голос Алексаса был тихим, почти спокойным. – Попробуй… поговорить. Если мы выиграем время…
Джеми не слушал. Он смотрел в пламя, снова вспоминая, что Пламя Кейзелиды требует огромного количества магической энергии. Следовательно, и заключает в себе столько же.
И если вспомнить их последний с магистром урок…
Джеми сощурился – вокруг огненных языков заплясал размытый контур чёрного сияния. Тёмная магия, очень тёмная. Что поделаешь… Прикрыв глаза, глубоко вдохнул, очищая сознание от страха, ненависти, посторонних мыслей. Теперь увидеть внутренним взором волны чужой силы, притянуть к себе, впитать; почувствовать, как струны воздушной стихии окружают тебя, сплетаясь в кокон… замкнуть на себе искристые потоки колдовства, балансируя на пике, над кипящим океаном силы, жутким, всесильным, жадным – пусть ноют виски и сердце колотится прерывистыми серийными ударами…
Сплетя в сознании магическую формулу, мгновенным движением вскинув руки, он выкрикнул финальное «откройся». 
Узурпатор расширил глаза, кеары дёрнулись к нему, но Джеми уже понесло куда-то сквозь неясное марево форм и звуков. Мир исчез, всё вокруг завыло, закружилось бешеной каруселью; в глазах потемнело, виски стиснуло железными обручами, горло и сердце сжали стальные когти, не дававшие дышать, биться, жить…
Я сейчас умру,  отстранённо понял Джеми – и через секунду ударился спиной обо что-то, едва не вышибившее из него дух.
Он лежал, судорожно пытаясь вдохнуть, пока окружающая темнота заливала ему глаза водой. Превозмогая боль в каждой мышце и даже косточке, повернулся набок. Встал на подкашивающиеся колени: казалось, тело вывернули наизнанку, выпотрошили и вывернули обратно.
Неужели получилось? С первой попытки? Зная только теорию, используя заимствованный эфир чужого заклятия?..
Невероятно.
Он сидел на дне неглубокой ямы, пока вспышки молний озаряли ершистые стволы деревьев вокруг.
Лес? Но где? И откуда яма?.. Ах да, он не учёл закон сохранения массы. При нормальных обстоятельствах ничто не берётся из ничего: если что-то переносится из пункта А в пункт Б, что-то такой же массы обязано перекочевать из пункта Б в пункт А. Он забыл вплести в формулу аннулирующую связку – значит, теперь в коридоре штаб-квартиры у ног узурпатора лежит куча земли.
Четвёрочка тебе, Джеми. До пятёрки недотянул…
Он отупело, заторможенно шмыгнул носом.
Выбрались. И что теперь? Все, кто был в штаб-квартире, мертвы. Он потерялся где-то в Срединном королевстве – не думал ведь о месте перемещения, просто хотел оказаться подальше от узурпатора с его псами. Найдж и Герланд наверняка уверены, что он погиб. Искать его не будут.
Интересно, а в особняке магистра тоже был пожар? И портрет родителей сгорел? И томик Джорданесса, так и не дочитанный…
Джеми осознал это – и засмеялся глупости своих мыслей.
Всё не по-настоящему. Как он мог забыть? Всего этого просто не может происходить. Не с ним. Он спит, вот и всё. Надо только найти в себе силы проснуться, и всё вернётся на свои места.
Он засмеялся… а потом всхлипнул – и смех, оборвавшись, перешёл в стон.
Джеми скорчился на рыхлой земле; рыдания душили, драли горло и жгли глаза, пока сверху колотил ливень и глухо рычал гром.
– …успокойся! – наверное, Алексас кричал давно, но Джеми различил голос брата только сейчас. – Джеми, слышишь меня? Джеми!
Чтобы не всхлипнуть снова, он закусил перепачканный землёй кулак.
– Джеми, ты должен встать. Пожалуйста, – голос Алексаса звучал непривычно мягко. – Я бы помог, но не могу. Я своё время потратил на сон, до полуночи мне не перехватить контроль, понимаешь? Ты должен сделать это сам.
Жмурясь до боли в веках, Джеми задавил плач в горле. Открыл глаза, чтобы увидеть, как молнии белыми клинками рассекают ночное небо.
Кое-как поднялся на ноги.
– Вот так. Молодчина. Теперь посмотри, как выйти к людям… к домам, вернее. К огню.
Тело казалось ватным. В свете грозы Джеми увидел, как на руках расплываются под дождём красные пятна. Кровь, его кровь… Пошарив по краям ямы, он подобрал с земли упавшую ветку и, отломив от неё короткую палочку, положил себе на ладонь.
Огонь,  думал Джеми, обвивая палочку невидимой тоненькой ниткой энергии. Представить очаг, огонь, пылающий в камине…
…огонь, лижущий тёмные кучи на полу…
Рука дрогнула, но импровизированную стрелку уже окутала колдовская синева, и палочка сдвинулась, повернувшись правее. Потом синева потухла, и капля, сорвавшаяся с кончика носа, окрасила ладонь багрянцем, пока в висках молоточками стучала боль.
Он потратил слишком много сил. Полностью истощил магический резерв. В ближайшее время ему и простейшего заклятия не сотворить. Отдохнуть, надо отдохнуть…
– Иди в том направлении. Пройди хоть немного, – слова Алексаса будто гладили по волосам невидимыми пальцами. – Когда я смогу вернуться, я дойду сам, обещаю. Только выберись отсюда.
Джеми вытер нос рукавом рубашки. Посмотрев, куда указывает волшебная стрелка, стряхнул палочку с ладони. Опершись на край ямы, подтянулся, чтобы на животе выползти наружу.
Заставив себя встать, сделал шаг. Другой.
Третий дался уже легче.
Джеми шёл по мокрой листве, задевая шершавые стволы. Всё вокруг виделось не дальше собственной руки – оставалось надеяться, что они не сбились с направления. Лес не походил на непролазную чащобу, край должен быть где-то рядом…
В груди неприятно кольнуло.
Всплеск магической энергии. Сзади, там, откуда он шёл. Ну конечно… у зеркала вместо него осталась земля, и узурпатору не составило труда отследить по ней неумелое перемещение беглеца. Пусть это и заняло у него какое-то время.
Джеми ускорил шаг. Насколько мог.
Когда он выбрел на опушку, позволив себе ненадолго опереться на ближайший ствол, очередная молния озарила высокую траву бескрайнего поля впереди и широкую дорогу, жавшуюся к кромке леса.
– Молодчина! Иди по дороге, где-то рядом должен быть указатель!
Джеми с трудом оттолкнулся от манящей древесной опоры. Сделал шаг. Потом ещё и ещё один.
Вышел на дорогу.
Шаг…
Он недоумённо смотрел, как надвигается на него мокрая земля.
– Джеми!..
Темнота.

* * *

– Долго ещё, святой отец?
– Скоро будем.
– Скоро – довольно-таки растяжимое понятие!
Молния белой трещиной рассекла небесную черноту. Бывалым злодеем расхохотался гром. Струи дождя косо натянулись между небом и землёй: ливень хлынул ещё с наступлением темноты, а теперь и вовсе обернулся непроглядной пеленой.
– По моим расчетам до Приграничного где-то час, – бросил дэй через плечо, пока Принц упрямо трусил по невидимому тракту.
– А вот это, – Таша едва перекричала отзвуки грома, – уже радует!
Снова молния. Таша зажмурилась, и перед закрытыми веками всплыли извилистые зелёные пятна. Ни зги не видно, да ещё колотит по макушке, по спине, по рукам – ежесекундно, непрестанно, невыносимо… и кошкой не обернёшься, чтобы снова спрятаться в сумке: она и так пробыла в другой ипостаси большую часть пути, пока не ощутила, как теряет контроль, теперь не перекинуться минимум до утра.
Зря она не послушала Арона. Наёмники ещё ночью наверняка проехали мимо Криволесья; они могли вернуться в трактир, и Лив сейчас не мокла бы под дождём, а мирно спала в тёплой постели. Но кто же знал, что по этой дамнарской дороге к этим дамнарским цвергам битый час не встретится ни одной дамнарской деревеньки, чтобы можно было переждать…
Таша громко ойкнула, когда дэй внезапно натянул повод, заставив спутницу пребольно врезаться носом в его плечо.
Резко осаженный Принц недовольно мотнул головой. Прежде чем Таша успела удивиться происходящему вслух, Арон уже спрыгнул с седла:
– Подержите девочку.
Потерев нос (вроде целый, но саднивший), Таша обхватила Лив за плечи и, щуря мокрые ресницы, вгляделась во тьму.
В очередной вспышке взбесившейся грозы она различила, как Арон склоняется над мальчишкой-подростком, который распластался в луже под конскими копытами.
– Нет, мы тут ни при чём! – крикнул дэй, опередив её панический вопрос. – Он просто лежал на дороге.
– Жив?
– Да!
Таша облегчённо выдохнула.
– На первый взгляд ничего страшного, – выпрямившись, констатировал Арон. – Но он без сознания.
– Значит, придётся взять его с собой?
– Нас никто не заставляет.
– Кроме совести. – Из-под намокшего капюшона Таша оглядела тёмное поле по одну сторону дороги и лес по другую, пытаясь понять, откуда мальчишка мог тут взяться. Всмотрелась в дождливую темноту, силясь увидеть его лицо. – И как же мы его повезём?
– Очень просто. – Вернувшись к седлу, дэй достал из котомки моток недлинной веревки. – Я иду пешком. А вы, чтобы не простудить наших и без того болезненных спутников, бросаете меня и едете с ними в Приграничное.
Таша уставилась на него во все глаза.
– Ещё что придумаете?
– Боюсь, ничего. Четырёх седоков на коне никак не разместить. Это единственный выход.
– Нет, это не выход! Вы… всё равно при скачке и он, и Лив упадут, если их не держать, а я не смогу держать обоих!
– Почему же? Лив придержите, а его привяжем к коню.
– У вас нога повреждена!
– Да, и я не смогу идти быстро. Потому вы меня и бросите.
– Арон, хватит геройствовать!
– Это не геройство.
– Вы не дойдёте!
– Я не так слаб, как вы думаете.
– Вы…
– Таша, ну почему вы снова мне не верите?
Принц досадливо фыркал и бил копытом – мокнуть под дождём ему не нравилось.
– Поверьте, – произнёс дэй с мягкой убедительностью, – смерть в мои ближайшие планы не входит. Есть дела поинтереснее.
– Я могу снова перекинуться…
– А вот это уже геройство, Фаргори-лэн. Если кому-то и рисковать, то не маленькой девочке.
– Я не… – Таша запнулась: только упрямые дети в ответ на подобное кричат, что уже не маленькие. – Мне не семь лет!
– И не столько, сколько мне.
– Я никуда не поеду без вас.
Дэй помолчал.
– Там, в лесу, есть люди. Королевские рыцари. Я слышу их, – сухо сказал он потом. – Они идут сюда. Выслеживают нашего найдёныша.
В этот миг Таше наконец стала ясна причина, по которой Арон так настойчиво отправлял её вперёд.
– Рыцари? – Таша уставилась на мальчишку, беспомощно мокшего в грязи. – И что он такого сделал, что за ним охотятся королевские рыцари?
– Не самое подходящее время для объяснений. Но ничего, за что он бы не заслужил нашей помощи.
– И вы собираетесь… отправить нас в безопасное место и…
– Просто сбежать – не выход. Они найдут мальчика в любом случае. Они придут за ним. Мне хотелось бы уберечь и нас, и его от этого визита.
– Арон…
– Пересаживайтесь вперёд. И берите Лив, – непреклонно сказал дэй. – Я отправлюсь за вами, как только закончу здесь.
Сопротивляться было бесполезно.
Таша обречённо переползла через низкую спинку седла, притянув к себе сестру. Угрюмо смотрела, как дэй, подхватив мальчишку на руки, усаживает его на коня: Таша лишь мельком увидела юное бледное лицо с потёками крови, размытой дождём.
– Теперь не упадёт. – Вытянув руки найдёныша так, чтобы они обхватили шею Принца, дэй некрепко связал ему кисти. – Развязать узел по приезде вам труда не составит. – Арон отступил на шаг. – Как прибудете, немедленно согрейтесь. Лучше всего в ванне. Не дожидайтесь меня, идите спать. И в мокрой одежде ложиться не вздумайте, пусть её высушат.
– Арон, а если…
– Вперёд.
Таша закусила губу.
Не может она уехать. Не может, не должна она так его оставлять.
Но…
…с другой стороны – кто он тебе? 
…если уж он так хочет… 
Таша сердито тряхнула головой. Одной рукой сжимая поводья, крепче обняла сестру. Крикнула «пошёл», и Принц порысил сквозь стену дождя в черноту.
Когда она обернулась, позади оставалась лишь мгла.

К моменту, как конь прорысил в ворота трактира, ливень уже утих и ночь моросила колючими дождинками, отбивая на железных крышах звонкую стаккатную дробь.
Свет из окон чуть рассеивал тьму жидкого воздуха. На грубых булыжниках забора играли золотистые отблески. В цвергском Приграничном всё было каменным, начиная от стены вокруг поселения и заканчивая невысокими домишками. Ни стражи, ни привратников на въезде не встретилось: чёрные цверги, жившие под сводами гор, относились к чужакам опасливо, но белые цверги, обитавшие на землях предгорья, радушно встречали путников.
Таша подъехала ближе, и дверь трактира – двухэтажного, тоже каменного – тут же распахнулась. Помахивая раскрытым зонтом, под ливень выскочил услужливый цверг; как только Таша сползла с коня, он не замедлил вскинуть руку, чтобы укрыть зонтом новую постоялицу.
– Свезло же вам с погодкой в дорогу!
Представитель коренного населения Подгорья был низкорослым, но куда выше, чем ожидалось; в детских книжках цвергов часто рисовали похожими на карликов или странных детей, которые выросли, забыв вытянуться, однако в действительности радушный абориген и невысокая Таша были почти одного роста. Круглое румяное лицо чисто выбрито, нос крючком, волосы курчавятся над чуть заострёнными ушами – черта, по которой Подгорный Народ точно не спутаешь с людьми. Нарядился цверг экстравагантно: небольшое брюшко скрывал камзол с самоцветными пуговицами и пышным воротником, на ногах блистали лаком сапоги с золотыми пряжками.
Прижав к себе Лив, Таша пригнулась, чтобы уместиться под зонтом. Пусть она и вымокла до нитки, но избавиться от ощущения капель, колотящих по макушке, уже казалось блаженством.
– Как же вас в ливень такой понесло? Издали ехали, небось? Не повезло, ох не повезло! – цверг тарахтел зычным басом с безукоризненным аллигранским выговором, лишь букву «р» раскрашивал характерной хрипотцой. – Бориэн Ридлаг, содержу это скромное заведение. К вашим услугам. Что с вашим спутником? А, даже с обоими… Лин!
Он прикрикнул что-то на другом языке, состоявшем из одних согласных, и по лужам от дверей трактира прошлёпал ещё один цверг. Похоже, слуга. Необъятный плащ полностью скрывал фигуру и лицо, но Таша заметила, что цверг ниже её на полголовы; выслушав короткое распоряжение трактирщика, он молча привстал на цыпочки, чтобы распутать узлы на запястьях мальчишки.
– Лин отнесёт мальчика в комнату, – добавил господин Ридлаг на нормальном аллигранском (хотя если вспомнить, что цверги и альвы уже жили в Долине, когда в Аллигран прибыли люди со своим языком, ещё вопрос, какой язык считать нормальным). – А то у вас своя ноша.
– А… ему не будет тяжело?
Лин в ответ только хмыкнул. Кажется, с лёгкой иронией.
– По-вашему, если мы ростом чуть пониже вашего, так уже и силой обделены? – прохладно уточнил трактирщик.
– Извините. Не хотела вас обидеть. – Таша смущённо наблюдала, как слуга-цверг преспокойно сдёргивает мальчишку с коня и подхватывает на руки прежде, чем тот успел упасть. – Я читала, что цверги силой превосходят людей, просто в первый раз сталкиваюсь с вами и… неудобно, что вам придётся тащить кого-то…
– Больше нас? Не вы первая, не вы последняя, – проворчал господин Ридлаг, смягчившись. – Милости прошу в «Каменную корону».
Подоспевший конюший попытался увести Принца, но конь не обратил на него ни малейшего внимания, страдальчески глядя на хозяйку.
– Иди с ним, ясно? – устало велела Таша, перехватывая спящую Лив. Намокшая одежда и долгий переезд делали сестру тяжелее вдвое. – О тебе позаботятся.
Вяло фыркнув, жеребец всё же поплелся в конюшню.
Перекинув мальчишку через плечо, Лин понёс его в трактир с небрежной лёгкостью паладина в отставке. Таша с гостеприимным хозяином пошли следом. Оказавшись под железной крышей, поющей под иссякающим дождём, девушка чуть не мяукнула от счастья – за высокой скрипучей дверью было восхитительно тепло и, главное, сухо.
– Комнату на ночь? – господин Ридлаг прошёл к гранитной конторке, чтобы открыть гостевую книгу. Вместо привычных волшебных огоньков помещение, отделанное светлым камнем, озаряли обычные свечные фонарики. – Или не одну?
Мальчишку уложили на дубовую скамью, под настенными часами – маятник часов мирно оттикивал пять моментов после полуночи. Слуга безропотно ждал рядом.
– Одну, на четверых. Если есть, – решила Таша. Наёмники, конечно, должны были остаться далеко, но в такой ситуации лучше не разделяться. – Два ужина… один без мяса. Но позже. Лекарь у вас есть?
– Я немного обучался знахарству, – скромно ответил трактирщик.
– Можете осмотреть юношу? – опустив Лив на соседнюю скамью, Таша черкнула в книге вдохновенную закорючку. – Мы нашли его на дороге без сознания…
– Могу. А с девочкой что?
– Лив… спит. – Таша поколебалась секунду. – Не могли бы вы и её осмотреть?
– Конечно.
Попытавшись благодарно улыбнуться, Таша скинула с головы надоевший капюшон.
– Скоро сюда прибудет… должен прибыть… дэй. Ему за тридцать, темноволосый, в чёрной фортэнье. Наверное, спросит меня. Скажете ему, где моя комната?
– Конечно… Фаргори-лэн. – Заглянув в гостевую книгу, господин Ридлаг выложил ключ на крапчатую серую столешницу. – Осмотрю ваших спутников чуть позже.
Обменяв ключ на монеты, Таша вновь подхватила сестру на руки. По гулкой каменной лестнице поднялась наверх – слуга, несший мальчишку, тенью последовал за ней.
Отпереть нужную дверь одной рукой оказалось нелегко, но Таша справилась. Опустив сестру на ближайшую койку, она встряхнула руками, нывшими от тяжести. Оглядела маленькую комнату в поисках светильника; на четыре узкие кровати приходились две тумбочки, под окном приткнулся небольшой стол с задвинутым под него табуретом, у двери стоял пошарпанный шкаф для одежды. Учитывая скромные размеры комнатки, свободного места в ней по сути не было.
– У нас только свечи, – голоском неожиданно высоким и нежным, точно переливы флейты, заметил слуга.
Бережно уложив мальчишку на соседнюю кровать, цверг достал свечу из ближайшей тумбочки, сгрёб со стола огниво и, когда неверный огонёк рассеял мрак, снял капюшон.
– Их надо раздеть. – Служанка откинула за спину полы мокрого плаща. Говорила она с небольшим акцентом, но бегло и абсолютно свободно. – Одежду повесим внизу, у огня, за пару часов высохнет… вашу тоже. Мальчика и отмыть не мешает – кровь, грязь, ужас! Что такое с ним делали?
Лицо её было круглым, темноглазым, пухлогубым. С гладкой белой кожей. Светлые волосы колечками вились на висках, спускаясь с плеча короткой косой. Длинное серое платье и простенький белый фартук лишь подчёркивали, что женщина в теле, но в её случае это смотрелось достоинством.
– Ожидали увидеть бороду? – заметив Ташин взгляд, фыркнула служанка. – Раздевайте девочку, мальчиком я займусь.
– А раздевать…
– Надо всё снять, всё! Не то застудят себе чего-нибудь. Одеялами накроем, а я потом грелки принесу.
Старательно не глядя в сторону соседней койки, Таша принялась выпутывать Лив из тяжёлого, липнувшего к коже плаща.
Спустя пару моментов, прикрыв мальчишку одеялом, служанка вытерла мокрые руки о фартук:
– Пойду принесу вам воды. Пока отмокать будете, я одежду развешу.
– А у вас нет водопровода?..
– Есть, почему же. Но из кранов холодная идёт, а вам же горячую надо. Вся магия, что нагревателей, что светильников, вчера иссякла с чего-то, а колдун наш знакомый никак времени не найдёт заглянуть, починить, – посетовала служанка по пути к двери. – У нас пожар был пару лет назад, мы после этого от газового света и нагревателя избавились – магические безопаснее, да вот жалеем иногда… ничего, на выходных ученики Школы на практику должны заглянуть…
Канделябр пришлось водрузить на край каменной раковины. Хорошо хоть два ведра воды оказались действительно горячими. Когда над чугунной ванной завился водяной пар, Таша наконец стянула плащ и раздражавшее мокрое платье.
– Бельё не носите? – невзначай спросила служанка, собирая одежду, пока Таша растягивалась в горячей воде.
– Ношу. – Она запрокинула голову, намочив волосы. Живительное тепло медленно расползалось по телу от кончиков пальцев до самой макушки. – В особые дни.
– То-то смотрю, вы плащ не снимаете. – Женщина скатала плащ и платье в единый мокрый куль. – Мокрое-то, поди, облипает всё…
Таша не стала объяснять, что при перекидке любой предмет одежды становится обузой.
– Извините, – сонно сказала она вместо этого, – хотела спросить…
– Да?
– Цвергка, цвергиха или цвергесса?
Служанка, усмехнувшись, толкнула дверь ванной:
– Лучше просто Нирулин.
Когда Таша, завернувшись в длинное льняное полотенце, вернулась в комнату, служанка раскладывала вокруг Лив кожаные грелки.
– Господин Ридлаг просил передать, что с детишками всё в порядке, – доложила она под аккомпанемент возобновившегося ливня, яростно колотившего в ставни. – Признаков проклятия или другой вредоносной волшбы нет. Но как проснутся, я им па́рки принесу… за счёт заведения. Вам уже принесла, не помешает.
Таша взяла кружку, дымившуюся на столе. Внутри всплеснулся горячий напиток приятного бежево-золотистого цвета.
– Что это?
– Парки, – повторила служанка, накрыв Лив, заботливо подоткнув шерстяное одеяло. – Молоко, мёд, цветочная пыльца. Кое-какие травки.
– Безобидные хоть травки?
– Я этим дочку свою лечу. Три годика ей.
Принюхавшись, Таша действительно опознала молоко, мёд и душистую цветочную смесь: родиолу, заманиху, зверобой, цикорий, шиповник…
Питьё оказалось восхитительно вкусным. Стоило отпить ещё немного, и выматывающую усталость сменила приятная расслабленность.
– Нравится? – улыбнулась Нирулин, глядя, как Таша довольно облизывает губы.
– Не отказалась бы узнать рецепт.
– Даже я его не знаю. Парки варят чёрные цверги, в Камнестольном. Нам сюда доставляют в бочках, остаётся только подогреть. Хотя парки и в холодном виде целебных свойств не теряет…
В голосе служанки прозвучала не то грусть, не то зависть – и Таша не сразу вспомнила, почему.
Цвергам недоступна была людская магия. Поэтому в цвергских городах вместо магических огней в ходу был газовый свет. Зато цвергские боги уготовили своим детям иной дар: магию земли, силу управлять металлами и камнем, вдыхать жизнь в неодушевлённые предметы. Железные кони, которых Таша однажды видела в Нордвуде, её куклы, щётки и швабры, сами прибиравшие дом, – всё это делали цверги. Только чёрные, те, что никогда не покидали Подгорье. По крайней мере, при свете дня.
Цвергов делили на чёрных и белых вовсе не по цвету кожи, хотя у чёрных она была темнее. Первые обращались в камень, стоило им выйти на солнечный свет. Вторые могли свободно разгуливать под небом, но не владели силами чёрных собратьев. Даже захудалую кукушку для часов не заставили бы запеть. Поговаривали, что прародитель белых цвергов так хотел любоваться солнцем, что заключил сделку с нечистыми силами и купил возможность жить под светом дня – в обмен на магию, дарованную ему богами истинными.
Люди считали это просто мифом. Цверги верили  в этот миф. Во всяком случае, белые цверги у чёрных были не в чести. Им не доверяли секреты своего народа (вроде рецептов чудодейственных напитков). Они никогда не смогли бы стать жрецами, не смогли бы занять важный пост при дворе. Цверги твердили, что истинные боги не станут покровительствовать отступникам, променявшим свою природу на прогулки под полуденным небом. Согласно цвергской религии, как и людской, магию даровали свыше, божественным благословением; а если у белых цвергов отбирали дар, присущий всем  чёрным в большей или меньшей степени…
– Ужин сейчас нести? – помолчав, спросила Нирулин.
Живот заискивающе уркнул.
– Давайте, – махнула рукой Таша. – Один.
– А второй?
– Он для моего спутника, когда он подойдёт.
Ужин – вкуснейшую запеканку с птицей, луком и тончайшими ломтиками клубня эрсы – Таша уплетала, слушая, как в ванной Нирулин обмывает их найдёныша. Глотнув парки, посмотрела в темноту за закрытым окном.
Сколько они ехали – час, больше?
Сколько нужно времени, чтобы пройти эту дорогу пешим?..
– Свечи в верхнем ящике тумбочки, – доложила Нирулин, возвращая мальчишку в постель. Таша отвернулась, даже несмотря на то, что найдёныша запеленали в полотенце не хуже грудного младенца. – Ещё что-нибудь?
– Как наша одежда?
– Принесу, как высохнет. – Сменив полотенце одеялом и обложив мальчишку приготовленными грелками, Нирулин удовлетворённо выпрямилась. – С ужином закончили?
Забрав поднос с опустевшей тарелкой, Ташу оставили наедине со спящими – и, подвинув стул к кровати мальчишки, она как следует рассмотрела причину отсутствия Арона.
Мирно посапывающая причина оказалась белокожей, слегка конопатой. Мокрые тёмные вихры липли к тонкому личику с почти девчачьими чертами, длине ресниц позавидовали бы многие прекрасные лэн. Парнишка казался не старше Таши – и очень, очень безобидным.
И чем только он насолил королевским рыцарям?..
Таша вновь посмотрела в окно. Подперев подбородок рукой, прислушалась.
…дождь, сонное сопение Лив и мальчишки, шаги, разговоры, деловитые крики откуда-то со двора…
…тьфу, и не стыдно им этим за соседней стеной заниматься?
Голоса Арона, который она так надеялась услышать, не прозвучало – и, нервно потеребив край своего полотенца, Таша встала.
Нечего сидеть у окошка по образу и подобию пленной принцессы. Лучше уж мокрую сумку разобрать.
Хлеб отправился на выброс, как и вымокшее мясо. Перчатки Таша кинула на стол – просушить. Гербовые печати Бьорков и Морли вместе с другими украшениями покоились в мокром бархатном чехле; вытаскивать их Таша не решилась, так что сунула в ящик тумбочки, как есть. Кошель и нож легли туда же.
Осталось последнее.
Бросив на пол опустевшую сумку, Таша повертела в руках оставленное наёмниками зеркало.
То, что зеркала – не игрушки и не безделушки, в Аллигране поняли давно. С помощью зеркал общались, шпионили, перемещались в пространстве и даже убивали. До недавних пор всё это было доступно лишь магам да знати, которая могла позволить себе покупку магических зеркал; но потом на троне оказался Его Величество Шейлиреар, и он отдал приказ организовать в крупнейших городах зеркальных дел конторы.
К примеру, так называемые «двусторонние зеркала» были известны давно. Парные зеркальца, соединённые чарами, служили надёжнейшим средством связи. Отдав одно из них другу, а второе оставив себе, достаточно было посмотреть в своё и позвать владельца другого, чтобы он проявился в твоём зеркале, а ты – в его. Естественно, такие зеркала внедрили в конторы: обратившись в любую из них, ты мог за считаные медяки связаться с филиалом на другом конце королевства. Нужно передать кому-то срочную весточку? Пожалуйста, диктуй текст для передачи – и спустя пару часов твоё сообщение опустят в почтовый ящик адресата, записанное на бумажном квитке.
Потом конторы позволили людям путешествовать. Заплатив разумную сумму в серебряных князьях, клиент отправлялся в зал, где на стенах отражали друг друга тридцать шесть зеркал: порталы в тот или иной город Срединного королевства. Шагнув в одно из них, выходил ты уже в другой конторе. Выход мог располагаться хоть за тысячу вёрст от входа. Груду вещей с собой, конечно, не возьмёшь, дозволяли брать лишь то, что можешь нести в руках, – так что обозы, кареты и экипажи продолжали исправно бороздить аллигранские дороги. Но быстрые и комфортные зеркальные путешествия пользовались всё большим успехом.
Три года назад Его Величество шагнул ещё дальше. Парочка новых реформ, финансирование исследований, которые позволили упростить и удешевить производство, привилегии магам-зеркальщикам – и двусторонние зеркала упали в цене так, что купить их теперь могли и зажиточные крестьяне. Таша до сих пор помнила цитату из королевской речи в новостном листке: «Каждая мать должна иметь возможность всегда связаться с ребёнком, как и жена – с мужем».  А потом те же умники-зеркальщики придумали, как сделать двусторонние зеркала много сторонними, и связываться отныне можно было не только с владельцем единственного парного зеркала, а со всеми владельцами таких же зеркал по всей Долине… Правда, на эту диковинку цена пока ощутимо кусалась, но король обещал над этим работать.
И ведь работал. За годы его правления (некоторые отсчитывали их с момента, как Шейлиреар занял пост Советника по финансовым делам) королевство шагнуло вперёд больше, чем за пару предыдущих веков. Прогресс ведь как снежный ком: достаточно чуть подтолкнуть, придать направление, и вот он уже мчится с горы, с каждым моментом набирая ход, пожирая снег у себя на пути, обращая его в собственную толщину…
…серые глаза, чёрный сюртук, яблоко в карамели, фонтан на рыночной площади… 
Непрошеные воспоминания сами всплыли перед глазами – но сейчас думать о той встрече, когда Таша первый и единственный раз воочию увидела короля, не хотелось.
В общем, оставалось понять, что за зеркало угодило к ней в руки. Магическое, это ясно, но какое? Двустороннее? Многостороннее? «Наблюдатель» – шпионская безделушка, которая показывает происходящее в любой точке Долины?..
Таша пробежалась кончиками пальцев по холодному золоту крышки и затейливым завиткам рунной гравировки. Открыла зеркальце, пытаясь поймать в отражении пламя свечи и бросить на стену зайчик, но поймался мрак тёмного угла – и из неровно-серого почему-то отразился непроглядным, липким, всепоглощающим…
…словно виденным где-то – не наяву…
Подчиняясь резкому движению пальцев, зеркальце захлопнулось с тихим щелчком.
Ладно. Если хочешь разобраться в природе такой вещи, всяко лучше доверить это специалистам. На знаменитом Подгорном рынке наверняка сыщется кто-то, кто смыслит в зеркалах побольше неё.
Оставалось дождаться времени, когда он откроется, и не спятить от беспокойства.
Бросив артефакт по соседству с ножом, Таша задвинула ящик, в который раз покосилась в сторону окна – и, крепче завязав полотенце, растянулась прямо поверх шерстяного одеяла.

Когда донёсшиеся снизу удары часов возвестили о наступлении второго часа утра, Таша смотрела в потолок.
Она прикинулась спящей, когда в комнату прокралась Нирулин, чтобы сунуть высохшую одежду в шкаф. Таша оделась – сразу после её ухода – и в который раз попыталась уснуть. Получилось только снова погрузиться в круг мучительных домыслов, куда запропастился дэй, которого она бросила на растерзание рыцарям.
Я не волнуюсь,  думала Таша. Абсолютно. Он ведь не может идти быстро. 
…поэтому ты так сосредоточенно выщипываешь одеяло? 
Пальцы судорожно скатывали выдранную шерсть в комки.
…с другой стороны, она ведь не ссаживала его с коня. И, судя по тому, как дэй разобрался с эйрдалями, бояться стоит скорее за рыцарей, чем за него. Хотя эйрдалей было всего двое, да и кого попало в гвардию Его Величества не берут…
Отшвырнув очередной комочек шерсти, Таша повернулась набок и уставилась на свечу: уже второй огонёк дрожал, готовясь утонуть в восковой лужице, пока малодушный голосок на задворках сознания снова шептал «кто он тебе».  И «он тебе не друг, чтобы так за него переживать».  И «если он не придёт, может, оно и к лучшему – ты ведь до сих пор толком и не знаешь о нём ничего»… 
Когда Таша снова открыла верхний ящик тумбочки – со свечами – пальцы ощутили деревянную пустоту.
Сердце ёкнуло, предвосхитив шипение гаснущего огня.
Нет, только не…
Темнота навалилась удушливой массой, погребая под толщей непроглядного чёрного кошмара. Спотыкаясь, Таша подбежала к окну; распахнула ставни, высунулась наружу, позволив дождю коснуться лица лёгкими холодными пальцами. Опершись ладонями на каменный подоконник, наконец смогла выдохнуть – пятна света, расплывшиеся на земле внизу, отрезвили её.
Он спас меня,  сказала Таша трусливой спорщице в своей голове. И Лив. Мы у него в долгу. Это всё, что имеет значение. 
И теперь… 
Повернуться лицом к мраку, ждавшему за спиной, стоило ей дрожащих рук и тошноты, подкатившей к горлу. Хотя это было неважно. Важно было то, что где-то в беде остался единственный человек, который помог ей, когда не помог бы никто. Благодаря которому она не осталась абсолютно одна – с болью и бедами, которых хватило бы на десятерых.
Поэтому, глотнув воздуха, словно перед нырком, Таша подбежала к шкафу, выдернула оттуда плащ…
И, рванув дверь на себя, с разбегу ткнулась лбом в складки чёрной накидки.
– И почему вы до сих пор не спите?
Мягкий вопрос и вопросительный лучистый взгляд заставили Ташу растерянно попятиться в ненавистную темноту.
– А… я… по делам. – Она впилась глазами в освещённый проём за спиной дэя, глубоко дыша – прекрасно понимая, как жалки её попытки врать чтецу. – Вы… всё в порядке?
– К сожалению, преследователей нашего найдёныша защитили от чтения лучше, чем я думал. Я не сумел сбить их со следа. Впрочем, меня они не заметили, а не найдя мальчика в лесу, отступили. В любом случае мы выиграли время.
– И почему вы… так долго?..
– Моя рана недвусмысленно давала о себе знать. Видимо, сырость. Хотя вы сами говорили, что прогуляться под дождём неплохо, тем более когда знаешь, что в конце пути тебя ожидает пища и кров – а если б я бежал, это уже не было бы прогулкой… – Арон вошёл в комнату, впуская внутрь свет из коридора, позволив Таше вдохнуть капельку свободнее. – По прибытии мне посчастливилось натолкнуться на вашу служанку. Мне доложили, что вы благополучно спите. Я заглянул в таверну: счёл невежливым будить вас звоном посуды. Посидел у камина, решив дождаться, пока высохнет моя одежда… и вот я здесь.
Таша всматривалась в тени на его лице.
– Дайте пройти, – прошелестела она затем.
– Таша…
– Дайте. Пройти.
Когда дэй посторонился, стрелой вылетела в коридор и побежала, куда глаза глядят.
В тот момент они глядели на лестницу: та изгибалась двумя пролётами, ограждёнными витыми шершавыми столбиками неполированного камня. Правда, уже на третьей ступеньке Таша поняла, что спускаться в холл и наткнуться на кого-нибудь ей хочется меньше всего – и, покрутившись бешеным волчком, села прямо у перил, обняв руками колени.
Спустя момент на ту же ступеньку беззвучно опустилась шёлковая тень.
Некоторое время оба молчали.
– Таша, простите, я не…
– Вы сказали, что не знаете, хороший ли я человек. – Таша говорила чуть громче шёпота, на грани между голосом и безмолвием. – А теперь знаете?
Сквозь частокол каменных перил она смотрела на часы в холле, укоризненно тикавшие бронзовым маятником.
– Вы думаете иначе?
Она могла бы просто сказать «вам это и так известно» . Кому, как не чтецу, сидевшему с ней бок о бок, могло быть это известно.
Кому, как не дэю, она могла исповедоваться в том, в чём не могла исповедоваться никому и никогда.
– Я эгоистка. Я успокаивала себя тем, что вы никто для меня. Вы спасли меня, вы помогли мне, а я думала, что, может, будет лучше, если вы не вернётесь. Вы вернулись, а я разозлилась, что вы заставили меня напрасно волноваться.
Она сама не знала, почему говорит это. Здесь, сейчас, так легко. Ей не свойственна была откровенность – по многим причинам. Включая ту, что от откровенности её отучали с детства.
Может, именно поэтому слова сами рвались наружу, пользуясь единственной возможностью быть высказанными тому, кто и так их знает. Для кого они всяко не стали бы неприятным открытием.
– Я лгунья, – продолжила Таша, не дождавшись ответа. – Я вру всю свою жизнь. Тем, кого больше всех люблю. Сестре. Другу. Маме. Даже маме я не могла сказать всего, что думаю, потому что она никогда не простила бы мне этого. Если бы Гаст узнал, кто я, он отвернулся бы от меня. Если бы Лив узнала, кто я… может, и не отвернулась бы. Она храбрая, может не испугаться оборотней. Но обиделась бы, что мы с мамой не сказали ей раньше. – Смешок, сорвавшийся с её губ, больше походил на хрип. – Это не очень легко: жить и знать, что никто и никогда не примет тебя таким, какой ты есть. Не примет всего  тебя.
Арон молчал. Не в силах дальше созерцать гнетуще пустой холл, Таша повернула голову, чтобы встретить его взгляд: долгий, пристальный, странный. Будто то, на что он смотрел, причиняло дэю почти боль.
– Что? – сказала она, всплеск отчаяния спрятав за вызовом.
– Вы напомнили мне… кое-кого, кого я знал очень давно. – Арон поднял руку, чтобы сухими пальцами коснуться её лба. Начертал на коже три короткие пересечённые линии: благословение, заканчивавшее исповедь, отпускавшее грехи. – Вы хороший человек, Тариша Фаргори. Один из лучших, которых я видел за свою немаленькую жизнь. – Он осторожно, неторопливо встал – чтобы, протянув ей обе руки, помочь подняться. – Другой не сорвался бы в ночь спасать почти незнакомца.
– Это было ни к чему.
– Это не отменяет благих намерений. Я видел все ваши проступки. Всё, что вы считаете таковыми. Ни один из них недотягивает до того, что делает человека плохим. До того, что заставило бы меня от него отвернуться. – Его улыбка проявилась только в глазах. – Можете мне верить.
Позже, лёжа в кровати, слушая шёпот дождя и мерное дыхание спящих, глядя, как золотятся на стене отблески свечи (дэй не поленился сходить и попросить новую), Таша негромко окликнула его по имени:
– Арон…
– Да?
Она знала, что фразой «можете мне верить» прискорбно часто приправляют ложь. Но ему почему-то верила. Наверное, потому что служитель Богини не стал бы давать благословение тому, кто этого не заслуживает. Особенно вне церковных сводов.
Особенно чтец.
– Я… рада, что мы встретились.
Шестиконечный крест, начертанный на её лбу, ослабил ещё один тугой узел вины и боли. Живший в ней так долго, что успел стать неотъемлемой частью её самой.
Таша пока не знала, не завяжется ли он снова – ещё крепче, – но одна возможность проверить это стоила многого.
– Я тоже рад, Таша.
Его улыбку она не видела, но услышала – и, подложив руку под голову, закрыла глаза, зная, что теперь заснёт спокойно.

* * *

Зеркальце опустилось на стол с тихим звяком.
Он глотнул бренди. Чудесный букет… шестнадцать лет выдержки, год Белой Кошки. Не самый удачный год, но сбор вышел хороший.
Никто и ничто не подводит ожиданий. Фигуры исполняют роли, как по нотам. Как и следовало ожидать.
Он отставил фужер и встал.
Вот и настала пора немного форсировать события…
– Уже уходите? – Альдрем подхватил бокал. – Поспали бы. Вчера ночью глаз не сомкнули, да и днём…
– У наёмников всё готово. С обозом. Пятнадцать пленников. – Он прошёлся по комнате, и пустота эхом отразила его шаги. – Всё же я не ошибся, когда выбрал эту четвёрку.
– Потому что все четверо заслуживают казни, которой вы их щедро наградите?
– И это тоже.
Альдрем задумчиво крутанул бокал за ножку:
– Главное, что они не задают вопросов.
– Наёмники редко задают вопросы. Но у этих, похоже, любопытство отсутствует начисто.
– И моральные принципы заодно?
– Принципы у наёмников – тоже нечастое явление. Профессия обязывает.
– Но им приходится убивать. Не одного и не двух. Многие не связываются с… особо деликатными делами.
– Они знали, на что шли. И головорезами стали задолго до знакомства со мной.
– С тем, кого они знают, как вас.
– Это верно. – Он отстранённо посмотрел на пламя, догоравшее за витой решёткой. – Всё-таки обозы – не самый безопасный способ путешествия. Сегодня многие в этом убедятся…

Глава седьмая
Ничего кроме тьмы

Открыв глаза, Таша обнаружила, что Арона нет. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это обстоятельство её озадачило: кто-кто, а дэй имел право гулять сам по себе.
На столе уже поджидал завтрак. Прежде чем взяться за нежную поджарку из взбитых яиц, Таша, украдкой оглянувшись на спящего мальчишку, достала из ящика чехол с украшениями и вытянула оттуда прозрачный камешек в золотой оправе: зеленоватый – сейчас, а ночью, при свете огней – фиолетово-красный, с пурпурными искрами в багровой глуби.
Корвольф, камень-оборотень…
…«это – корвольф. «Сердце оборотня», так этот камень прозвали. По ночам он меняет цвет. Мне тоже его подарила мама, чтобы я всегда помнила: как бы ты ни менял обличья, главное – остаться собой»… 
Мамин голос прозвучал в памяти до боли ясно.
Набросив золотую цепочку на шею, Таша тихо заправила её под рубашку.
Ленмариэль Бьорк носила этот кулон не снимая – до того, как стала Мариэль Фаргори. Таша так делать не осмеливалась: кошка или птица с подобным украшением могла привлечь ненужное внимание. Но сейчас напоминание о грани, которую она не должна переступать, было важнее осторожности.
За последние дни она подходила к ней слишком часто.
Вернув чехол на место, неслышно задвинув ящик, Таша села за стол, чувствуя, как греется на груди прохладное золото.
После еды она в очередной раз попыталась разбудить Лив. В очередной раз – безуспешно. Зато мальчишка на соседней кровати вздрогнул и заворочался, когда Таша негромко позвала сестру. Ладно, и ему пора в себя прийти… хоть выяснят, кого они подобрали.
Положив одежду мальчишки в изножье постели, Таша вышла и прислонилась спиной к закрытой двери.
Скрип кровати. Шуршание босых ног по тростниковому ковру. Одёжный шелест. Хм, и обязательно прыгать на одной ноге, когда штаны надеваешь?.. О, похоже, ещё и упал. Хорошо бы шишку не набил.
Вроде бы всё…
На всякий случай досчитав до пяти, Таша вернулась в комнату.
– Доброе утро, – осторожно сказала она, прикрывая дверь.
Мальчишка уставился на неё во все глаза – светло-васильковые, со странным жёлтым ободком вокруг зрачка. Потом переступил с одной несуразно-длинной ноги на другую и зачем-то поднял правую руку: Таша заметила, как светится на указательном пальце рунной зеленью серебряное кольцо.
Когда её повалили на пол, она даже не сразу поняла, что произошло. Но цепкие руки на горле не оставили времени на изумлённый ступор.
Спустя три удара сердца в руках мальчишки уже извивалась кошка с травянистым камнем на шее, отпихивающая лапками пустое платье. Тот остолбенел – ровно до мгновения, пока его с мстительным шипением не полоснули когтями.
Должно быть, вошедший Арон застал прелюбопытную картину: кричащий паренёк отчаянно пытается отцепить от своего предплечья пушистый и очень  сердитый белый комок…
– Прекратить. 
Повторять дважды дэю не пришлось.
Мальчишка замер со вскинутой рукой. Кошка разжала когти и приземлилась на кровать, чтобы забиться под одеяло.
– Ты что творишь, свинтус?! – высунув голову, выкрикнула Таша обиженно. – Я на дороге его подбираю, лекаря ему ищу, за постель плачу, а он…
– Молчи, порождение Мирк! – ответил свинтус с максимальным достоинством, с каким только может говорить нескладный взъерошенный мальчишка, потирая руку, процарапанную даже сквозь рубашку. – Лучше бы я умер на той дороге, чем попал в лапы… эм… постойте. – Он уставился на Арона. – Вы ведь дэй, да?
– Поразительно точное наблюдение, – сдержанно откликнулся тот.
– Служитель Богини? И… с этой?!  Она же оборотень!
– Я знаю.
– Вы что, её взяли на воспитание? Хотите спасти душу монстра, упорствующего во грехе?
– В данный момент я жду, пока вы извинитесь перед моей спутницей за столь нерадушное приветствие.
– Я? Извинюсь?! Перед…
– Джеми Сэмпер, я жду. Пока терпеливо.
Васильковые глаза расширились, когда мальчишка попятился к окну:
– Откуда вы знаете моё имя? Кто вы вообще…
– Нет, я не имею никакого отношения к компании, наведавшейся вчера в штаб-квартиру. Просто я не самый дурной чтец. И нет, я не лгу. Иначе сейчас вы были бы не в пригорном трактире, а в куда менее приятном месте.
Упершись в стол, паренёк сжал кулаки так, словно готовился в любой момент продираться к выходу с боем.
– Вы знаете про нападение на штаб…
– И не только про него. Как я уже сказал, я не самый дурной чтец. – Арон устало скрестил руки на груди. – Знаете, лучше уступите место брату. Мне кажется, с ним разговор выйдет толковее.
В лице мальчишки проступил почти испуг; Таша, решительно не понимавшая, о чём они говорят весь последний момент, лишь сощурилась недоумённо.
– Брату? Но вы… вы не можете знать, никто не может знать!
– Я знаю, как видите.
– Это невозможно! Двоедушие нельзя чтением… и учитель с Найджем ставили ментальные барьеры… будь вы хоть Мастером Школы, я бы почувствовал столь глубокое…
Мальчишка осёкся. Взглянул на Арона так, будто дэй исчез, и на его месте материализовался дух Ликбера собственной персоной.
– Если только, – сказал он, чеканя каждый недоверчивый слог, – вы не…
– Джеми, дайте слово Алексасу. Я могу вас заставить, но вам это не понравится.
Всё ещё пытаясь понять, что происходит, Таша следила, как потрясённый паренёк закрывает бледно-васильковые глаза…
…и открывает их – синевы пронзительной и ясной, как зимнее небо.
– Стало быть, – сдержанный бархат голоса почти ничем не походил на прежний нервный тенорок, – я должен просто на слово поверить, что нам с братом повстречалась живая и здравствующая легенда, и вы не имеете никакого отношения ни к предателю Венца, ни к псам узурпатора.
Казалось, за секунду найдёныш повзрослел лет на пять.
– Сейчас вы думаете, что я лжец хотя бы потому, что кто-то вроде меня мог бы одеться презентабельнее, – буднично проговорил Арон. – После фокуса с огненной птицей вы подозревали в предательстве названую сестру, но даже Джеми об этом не рассказали. Когда вы ещё были в своём теле, вы тоже читали Джорданесса, но бросили после смерти учителя Рикона, над которой вы плакали, потому что это слишком напомнило вам гибель собственного отца. Об этом вы тоже никому не рассказали, потому что Алексасу Сэмперу не пристало плакать над глупыми книжками.
Юноша расправил плечи. Выпрямился из сутулой полусогнутости, став на голову выше.
– Неплохой трюк, – сказал он, небрежно опершись ладонями на стол.
– Бросьте, Алексас. Будь я слугой короля, вы бы уже отправились в застенки Альденвейтса. Хотя не знаю точно, где Его Величество сейчас предпочитает разбираться с заговорщиками.
– Если верить тому, что я слышал о Его Величестве, он вполне может…
– Вести более тонкую игру? Приставить к вам ложных спасителей, чтобы вы привели их к другим сообщникам? Не спорю, это было бы в его стиле. Но раз уж вы поняли, кто я, могли понять и то, что я едва ли буду служить кому-либо. Особенно Шейлиреару. Если бы и служил – всё, что ему хочется узнать от вас, увидел бы и выдал королю ещё ночью. После чего избавился от вас самым ироничным способом из всех, что вы можете представить. К примеру, заставив забыть о Венце и считать себя сумасшедшим, который слышит в своей голове несуществующего дамнара. – В голосе Арона трещал тонкий ледок сарказма. – Если сомневаетесь в нас, можете выйти отсюда прямо сейчас, и клянусь, больше вы меня не увидите. Если останетесь – обретёте защитника, которого не найдёте больше нигде. Это я могу обещать.
Юноша задумчиво перебирал пальцами по столу.
Лишь сейчас Таша заметила, что рука его успела как-то незаметно оказаться подле пустого подноса с едой, где на грязной тарелке остались её вилка и нож.
– Почему? – скепсис его тона мог бы разъесть ржавчину. – С чего бы вам помогать нам?
– Вы с братом – хорошие люди. В общем и целом. Мой долг – помогать людям, особенно хорошим. Милая лэн, которую едва не придушил Джеми, может подтвердить.
– Милая лэн, к слову, не отказалась бы понять, что здесь вообще творится, – сказала Таша, чей запас терпения и готовности ничегошеньки не понимать стремительно иссякал. – Потому что в отличие от некоторых она, увы, не чтец. И ждёт банальных объяснений банальными словами через рот.
Юноша посмотрел на неё. На Арона. Снова на неё.
Отразив жест Арона, скрестил руки на груди, оставив на подносе нетронутый нож.
– Мудрое решение, – сказал дэй, которому не требовалось слышать вердикт, чтобы узнать его. – А теперь будьте добры объяснить моей спутнице, кто вы и о чём речь. Я мог бы и сам, но вашу историю лучше рассказывать вам.
Юноша рассеянно взлохматил волосы. Неторопливо качнулся с мысков на пятки – двигался он с такой эффектной отточенностью каждого жеста, что любой танцор позавидовал бы.
– Ваше имя, – сказал он, глядя Арону прямо в глаза, не спеша повернуться к Таше. – Чтобы я знал, как к вам обращаться.
– Кармайкл. Арон Кармайкл.
– Отец Кармайкл… – юноша слегка склонил голову. – Подобное знакомство и ваше покровительство – честь для нас. – Наконец повернулся к Таше, чтобы поприветствовать её другим поклоном: куда ниже, приложив ладонь к сердцу, по пути обрисовав пальцами в воздухе витиеватый церемонный вензель. – Прошу прощения за непристойное поведение моего брата, милая лэн. Он… не очень любит оборотней, и тому есть причины. Хотя сколько раз ему говорили не питать необоснованного предубеждения против нелюдей – по крайней мере, пока они не изъявят желания пустить тебя на обед… Позвольте представиться: Алексас Сэмпер.
Ободки вокруг его зрачков золотились солнечными коронками. Непослушные вихры легли с изяществом, секрет которого мечтал бы познать любой франт. Общего же впечатления от внешности, манер и голоса Алексаса Сэмпера с лихвой хватило бы на то, чтобы не просто разбить чувствительное девичье сердце – стереть его в порошок.
К сожалению, Таша убедилась в том, что уже подозревала по книжкам: смазливые молодые люди со склонностью к жестам, рассчитанным на битьё девичьих сердец, были решительно не в её вкусе.
– Тариша. Можно просто Таша, – сказала она, плотнее закутавшись в одеяло. – За брата тоже представитесь?
– А. – Юноша опустился на краешек кровати, элегантно закинув ногу на ногу. – Видимо, вы уже поняли, что у меня… у нас… в общем, две головы в одной.
– Поняла. Не понимаю только, как это возможно.
– Это довольно занятная история. И, боюсь, как бы я ни старался быть кратким, монолог мой выйдет пространным. Отец Кармайкл, не хотите ли присесть?
– Благодарю, не беспокойтесь. – Дэй стоял, прислонившись к шкафу. – Рассказывайте. Начать можете с вашего происхождения, чудесного спасения и нынешнего рода занятий.
Алексас самым внимательным образом разглядывал свои ногти, коротко остриженные, но явно знакомые с пилкой.
– Мы с братом… моим младшим братом, Джеми… родились в специфичной семье. Семье королевских рыцарей. – Начало повести, которая едва ли могла оказаться весёлой, приправила горьковатая улыбка. – Наши отец и мать были кеарами его покойного величества Ралендона Бьорка Девятого.
– Кеары?..
– Личный боевой отряд Его Величества. Рыцари, которые охраняют непосредственно монарха и его семью, а также выполняют особые поручения короля.
– Но если ваши родители были приближёнными последнего из Бьорков…
– Они погибли Кровеснежной ночью. Исполнили свой долг – защищать господина ценою собственных жизней. Мне было пять. Джеми едва исполнился месяц.
Таша смотрела на юношу, чьи родители умерли за её дедушку. Он казался спокойным, лишь призрак печали печатью лежал на лице.
Очередная насмешка Богини. Не иначе.
– Я… сочувствую вам.
– В ту ночь многие потеряли родных. Или собственные жизни. Нам ещё повезло. – Алексас покосился на дверь, будто надеялся сквозь неё увидеть крадущихся шпионов. – Нас с Джеми спас друг родителей. Единственный уцелевший кеар из семерых. Он увёз нас подальше от ищеек узурпатора, в Подгорное королевство. Туда позже прибыли другие выжившие сторонники Бьорков… и там же они создали «Тёмный венец».
Последние слова прозвучали почти шёпотом, но с торжественностью герольда.
– Наверное, я должна была слышать это название, – осторожно произнесла Таша, не дождавшись пояснений, – но оно мне ни о чём не говорит.
– Скверными мы были бы заговорщиками, если б говорило.
Намёк на улыбку, притаившуюся в уголках его губ, подтвердил: театральную паузу Алексас сделал намеренно, рассчитывая услышать вопрос, на который сможет дать предельно эффектный ответ.
Впрочем, едва ли самая помпезная обёртка могла поразить Ташу больше голого безыскусного смысла его слов.
– Заговорщики? Хотите сказать, вы… заговорщики… против Шейлиреара Дарфулла?
– Таша-лэн, если вы думали, что король, пришедший к власти подобным образом, не наживёт себе заговорщиков – вы ещё наивнее, чем кажетесь.
В другой ситуации эта снисходительность могла бы её задеть.
Сейчас Таша лишь подумала, что определённо недооценивала божественное чувство юмора.
– Да, шестнадцать лет назад был создан «Тёмный венец», – продолжил Алексас, удовлетворившись ошеломлением в её лице. – Мы хотели свергнуть узурпатора и восстановить на престоле династию Бьорков. Правда, сперва надо было отыскать того из Бьорков, кто годился для этой высокой цели. Непосредственную наследницу трона убили, ближайших родственников тоже, и за шестнадцать лет мы так и не нашли подходящей кандидатуры, но мы не оставляем надежды… Что такое?
– Кха-кха… нет, ничего. – Таша очень естественно закашлялась: отвернувшись, чтобы юноша не видел её лица, закрыв ладонью дурацкую улыбку, саму растянувшую губы. – Наверное, простыла. Кха. Вымокла под вчерашним дождём.
– Столь хрупкой и прелестной деве нужно беречь себя с двойным старанием, – серьёзно и очень заботливо заметил Алексас. – Так вот… мы не оставляем надежды… вернее, не оставляли, – очень мрачно добавил он, – но об этом чуть позже. Со временем Венец раскололся. Не из-за вражды, просто так удобнее было действовать. «Тёмный венец» остался у цвергов, но образовали второе общество, «Багряный венец», и оно обосновалось в Адаманте.
– В столице? Прямо под носом у короля? – Арон качнул головой. – Смело.
– В том-то и дело. Лучшее место для пряток – то, что у всех на виду. Друг наших родителей остался в Подгорном и возглавил «Тёмный венец». Он взял нас с Джеми на воспитание. Меня лично обучил фехтованию, Джеми определил в ученики к знакомому магистру – у брата обнаружился магический дар… Правда, если я отдавал предпочтение владению мечом, Джеми всё свободное время проводил в библиотеке. И ладно бы только в библиотеке, но этот его Джорданесс…
– «Правила паладина»?
Очередной сюрприз заставил Ташу начисто забыть о притворном кашле.
– Они самые. Джеми, видите ли, после них решил однажды сам стать паладином. Избавлять мир от нечистой силы вроде оборотней и эйрдалей, попутно спасая попавших в беду дев, принести обет целомудрия…
– Воистину благородные намерения.
Голос Арона остался не менее невозмутимым, чем лицо – однако Алексас намёк понял.
– Впрочем, я не о том. – Рассказ продолжился уже без саркастических ноток. – На задания я стал выходить, едва мне исполнилось семнадцать. До поры до времени мне везло, но очередную вылазку мы провалили. Должны были вызволить кое-кого из тюрьмы и попали в западню. Когда меня доставили в штаб-квартиру, я умирал. Наши целители только руками развели, но едва горестная весть достигла ушей Джеми, мой непутёвый брат разразился рыданиями у моего смертного одра и… а что? Говорю чистую правду и ничего кроме правды.
– Я ничего и не…
– Я не вам, Таша-лэн. Я ему. – Алексас постучал пальцем по виску. – Так и норовит перебить… Итак, когда выяснилось, что я вот-вот умру, Джеми потребовал сделать что-нибудь, дабы я, светоч и путеводная звезда его жизни, не покидал этот мир. Ему ответили, что сию бренную плоть спасти, увы, невозможно. Но есть один любопытный обряд, прозванный Двоедушием, суть которого сводится к следующему: мы будем занимать одно тело. Его. Вот это. – Дирижёрский взмах руки, на которой сверкнул рубином крупный перстень, указал куда-то на вихрастую макушку. – Один сможет управлять им, пока другой займёт место стороннего наблюдателя. Потом по обоюдному согласию будем меняться местами. Я не могу перехватывать контроль больше чем на треть суток, даже в совокупности маленьких отрезков. В остальном никаких ограничений.
– И ваш брат согласился.
– Без раздумий. Правда, мнится мне, он не раз раздумывал после – и не раз жалел. Правда, Джеми?.. Да знаю, знаю. Я тоже тебя люблю. – Вздох был легче шелеста погребальных одежд. – Таким образом мы теперь вместе. Навсегда, что бы там Джеми ни думал.
Последнее прозвучало довольно мрачно.
Таша обняла руками колени: словно это могло растопить неуютные колкие иголочки, зашевелившиеся в сердце. Смешливая обыденность, с которой Алексас Сэмпер поведал историю своей почти-смерти, пробирала дрожью сильнее, чем если бы он трагически заламывал руки и утирал скупые слёзы.
– Жить в чужом теле… не представляю, каково это.
– Лучше, чем вы думаете. За год я вполне с ним свыкся. Навыков я не утратил, тело Джеми оказалось даже более гибким, чем моё. Мышечную память, правда, пришлось заново вырабатывать, да и сами мышцы оставляли желать лучшего, но я тренировался, и… хватит ныть! Нет бы «спасибо» сказать, таким телом да не пользовался. Что-что?.. Не смеши меня, ты даже ходишь, как… У меня всё болело не меньше, чем у тебя, если ты забыл. Всё, поговорим позже. Если тебя это действительно так волнует.
– А как вы оказались на дороге?
Невинный вопрос заставил Алексаса недвижно уставиться куда-то мимо её лица.
– Венец раскрыли. Вчера вечером на нас напали кеары во главе с королём. Убили, полагаю, всех, кроме нас и ещё пары счастливчиков. Если нас можно таковыми назвать.
В голосе, в синих глазах, в напряжённых чёрточках, залегших меж ровными дугами тёмных бровей, впервые за весь разговор проступило то, что пряталось под маской наносного веселья и шутовской куртуазности. То, что было пронзительнее боли, чернее отчаяния.
Пустота. Оставшаяся на месте всего, что только вчера составляло твою жизнь.
Пустота, которую Таша знала и понимала слишком хорошо.
– Если вам тяжело говорить об этом, – сказала она, легонько коснувшись плеча под плотной тёмной рубашкой, – думаю, Арон сам может…
– Я в порядке. – Её рука удостоилась долгого взгляда, но Таша так и не поняла, чего в нём больше: удивления, раздражения или тепла. – Основатели подозревали, что среди нас есть предатель, но не успели ничего предпринять. Мы с Джеми выжили только потому, что нас защитила названая сестра. Родная дочь нашего опекуна. – Он помолчал. – Я так думаю, во всяком случае.
– Думаете?..
– Кеары сжигали людей. Колдовским пламенем. Все остальные сгорели, но мы уцелели в огне. Чары, позволившие нам остаться невредимыми, могла сотворить либо наша сестра, либо её отец. Отец защитил бы её в первую очередь. Если она погибла… значит, он не успел, зато успела она.
Он снова замолчал.
Таша понимала, что милосерднее всего будет заказать Алексасу Сэмперу что-то крепкое и высокоградусное и оставить в покое по меньшей мере на пару часов. Но что-то ей подсказывало, что на это щедрое предложение не согласятся.
– Мы побежали к зеркалу-порталу. Нас нагнали. Джеми открыл свой портал, но далеко он нас не унёс, выбросил где-то в лесу. Кеары почти сразу вышли на наш след. Я, как назло, своё время потратил и ничем не мог помочь, Джеми дошёл до дороги и свалился… что было дальше, вам известно лучше, чем мне.
Сухое, отстранённое перечисление событий напомнило Таше об уроках истории. Ответ на вопрос, досаждавший тебе только тем, что мог выпасть билет поинтереснее. Равнодушный перечень слов, которые рассказывали о давно несуществующих людях.
– Ваш брат сотворил портал? В шестнадцать? – до этого мига Арон стоял тише тени. Можно было бы забыть, что в комнате присутствует ещё один собеседник, но даже тихое присутствие дэя меняло всё, словно журчание ручья, неумолимо вплетавшееся в разговор на его берегу. – Ему ведь доступна только…
– Пятая ступень. Если влезете в нашу голову ещё чуть глубже, увидите, что он позаимствовал магический эфир чужого заклятия.
Слова сочились слабым ядом.
– Уже. Если бы не увидел этого практически своими глазами, не поверил бы, что можно сделать и то и другое с первой попытки. Или почти первой. – Арон покачал головой. – Ваш брат далеко пойдёт.
– Он передаёт свою большую скромную благодарность. – Взгляд, которым юноша огладил Ташино лицо, почти смягчился. – Простите ещё раз. К моменту, как мы очнулись, телом ещё правил Джеми, и он… занервничал, увидев оборотня. Решил, что порождение Мирк воспользовалось его беспомощностью, притащило в своё логово и дожидалось, пока он очнётся, чтобы насладиться криками бедного мученика.
– Было бы чем наслаждаться, – заметила Таша скорее печально, чем едко. – И что вы будете делать дальше?
– Полагаю, теперь нам надо добраться до Адаманта.
– До штаб-квартиры… вашего второго сообщества? Забыла, как вы его назвали.
– «Багряный венец». – Алексас снова покосился на дверь. – В любом случае больше нам идти некуда. Но пробираться через всю страну с кеарами на хвосте…
Когда, осекшись, он посмотрел на дэя, даже Таша прочла в этом взгляде немой вопрос.
– А это, – ответил дэй, – мы обсудим, пока вы прогуляетесь по коридору.
Алексас без лишних слов вдел ноги в замшевые туфли.
У самого порога юноша обернулся, посмотрев на спящую Лив.
– Да позволено будет спросить: Таша-лэн действительно ваша…
– Я их удочерил. Обеих девочек. Да, младшая – человек, вы всё правильно поняли.
– Разномастная у вас семейка. – Взгляд Алексаса остался острым, как битые стекляшки. – И вас не смутило, что ваша будущая воспитанница оборотень?
– Я, как и вы, не питаю предубеждения против нелюдей.
Выразив свои сомнения лёгким движением плеча, Алексас аккуратно прикрыл за собой дверь.
– Не верить ему причин нет, – уверенно сказал Джеми, как только они отошли достаточно далеко.
– Пожалуй. У него собственный кодекс чести. Сомневаюсь, что ему захочется иметь дело с сильными мира сего, а после нашего ареста этого не избежать. – Скользя кончиками пальцев по каменной стене коридора, на которой вилось цветочными лозами резное панно, Алексас покачал головой. – Всё равно поверить не могу, что из всех жителей Аллиграна нас подобрал он. 
– Но он-то и впрямь сможет нас защитить. Даже от кеаров. Верно?
Уткнувшись в тупик, Алексас заложил руки за спину. Замер у окна, за которым плавали в небе лоскутки туч – в синих глазах отразились пятна яркой лазури, к вечеру обещавшие раскрасить небосвод целиком.
Впереди серебрились под солнцем жестяные крыши Приграничного и уползал к горам тракт, обросший зелёными липами по обочине. На горизонте вздымались горы и куталась в облачные клубы вершина Дымчатого Пика, прятавшего столицу Подгорного королевства у своих незыблемых корней.
– Герланд и Найдж наверняка уже в Адаманте. Перстень родителей при нас. Если продать его, на экипировку хватит. До штаб-квартиры доберёмся, обещаю – с этой милой семейкой или без. Хотя с семейкой будет проще. – Алексас мельком оглянулся на ряд запертых комнат. – Заботливый из него отец… и девочка симпатичная.
– Мирк всегда дарит своим порождениям красивую внешность, чтобы им было легче приманивать людей.
– Ну да, вот и Ленмариэль Бьорк на портрете…
– Принцесса Ленмариэль была совсем не такой, как остальные оборотни!
Алексас не стал спорить. Хотя бы потому, что одна из дверей распахнулась, выпустив в коридор сонных постояльцев.
Присев на подоконник, Алексас следил, как парочка зевающих мужчин идёт к лестнице: крестьяне, судя по безупречному состоянию рубашек, которые явно берегли для вылазок за пределы родного села. Посмотрел на дверь, за которой остались нежданные спасители, словно мог сквозь неё вновь увидеть «порождение Мирк». Копна бледно-золотистых локонов, лицо сердечком с блеклой россыпью веснушек, лёгкая курносость и тень ресниц на щеках… Алексас не назвал бы её красавицей, но что-то в ней было. Маленькая, хрупкая, с кошачьим взглядом широко расставленных глаз – дочь дэя походила на дорогую куклу, которую хочется завернуть в шелка и спрятать подальше от чужих рук.
– Знаешь, иногда мне жаль, что я не люблю проигрывать, – сказал он вслух. – Особенно тебе. А то подумал бы, не проще ли потратиться на полное собрание сочинений Джорданесса.
– О чём ты…
– Больше всего сейчас мне хочется напиться, чтобы забыть обо всём хоть на час. Это едва ли будет разумно, но милая куколка вроде Таши-лэн могла бы отвлечь меня не хуже. – Усмешка Алексаса была кривой, как охотничий нож. – Только вот тебе и её папаше мои методы отвлечения вряд ли понравятся.

– И что же, папенька , – осведомилась Таша, когда шаги Алексаса стихли вдали, – вы хотели со мной обсудить?
– Не сердитесь, Таша. У меня не было никакого желания объяснять всю ситуацию. Вы сами едва ли этого хотели бы, – мягко напомнил Арон. – Алексас думал попросить нас о помощи. Сопроводить их с братом в Адамант.
Таша не имела ни малейшего понятия, что им делать и куда двигаться дальше – и тем не менее путешествие в столицу было последним, что приходило ей на ум.
– Король знает, что на свободе разгуливает юный мятежник. Посему братьев будут искать, – продолжил дэй, не дождавшись, пока она задаст свои вопросы вслух. – На наше счастье, тихо и незаметно. Думаю, Его Величество захочет избежать огласки того, что кто-то из заговорщиков сумел ускользнуть. Это свяжет кеарам руки, но одинокий юноша вызовет у соглядатаев больший интерес, чем юноша в нашем обществе. К тому же я смогу отвести подозрения, даже если по каким-то причинам нами заинтересуются.
– Красноречивым взглядом, который заставит соглядатаев усомниться в вере глазам своим?
– Именно. Преодолеть дорожные заставы, как вы понимаете, в моём обществе также несложно. Хотя я всё равно предпочёл бы двигаться в обход крупных постов. Есть лишь одно затруднение…
– Мы с Лив, – сказала Таша.
– Я не оставлю вас, только чтобы помочь им. Хотя бы по той причине, что вы больше нуждаетесь в защите. Если вы не готовы путешествовать с братьями Сэмперами, я предложу им другую посильную помощь. Отсидеться рядом с нами, пока всё не успокоится. Деньги. Приличный дорожный кристалл. Но если вы хотите взять на себя дополнительный риск и помочь заговорщикам…
Он не стал договаривать. Договаривать не было нужды.
Таша сидела, коленками прижимая к груди колючее одеяло, глядя, как солнечный свет бликами скользит по шёлку его одежд.
Адамант. Столица. Общество заговорщиков.
Стоит ей сказать своё имя, и… а что будет тогда?
Я больше не буду одна,  подумала Таша. Там будут люди, готовые защитить нас с Лив от любой опасности. И… 
…я могу стать королевой. 
Мысль оказалась настолько безумной, что с трудом уместилась в сознании.
Мама хотела бы этого. Мама воспитывала  её королевой. Все эти бархатные плащи и атласные туфли, и книжки, и верховая езда, и танцы, которые никогда не исполняют в деревне… Тайком надеялась, наверное, что однажды ветер переменится, что однажды объявятся такие вот заговорщики, которые придут за уцелевшей наследницей трона – и Ленмариэль Бьорк вернётся во дворец, откуда ей когда-то пришлось бежать, и её дочь станет принцессой…
Ладно, это не тот вопрос, который стоит решать за секунды, пока от тебя ждут ответа совсем на другое.
– Я хочу им помочь, – сказала Таша: хотя бы потому, что это давало ей время поразмыслить над иным вопросом. – И помогу по мере сил.
– Даже если придётся терпеть рядом с собой присутствие такого человека, как Алексас Сэмпер?
– А что он за человек?
– У вас не возникло догадок?
Если Арон и угадал её мысли (надеяться на обратное было бы глупо), то ничем и никак этого не выдал.
Таша поднимать тему тоже не собиралась.
– Вы явно знаете больше меня.
– Что ж, скажу то, в чём уверен. Он бесстрашный воин, блестящий фехтовальщик, любящий брат, порядочный фат и неисправимый сердцеед.
– Прямо-таки неисправимый? – уточнила Таша. – В его-то возрасте?
– До сегодняшнего дня – увы. Если учесть, что карьеру соблазнителя он начал в четырнадцать, для исправления срок у него был приличный.
– Интересная личность.
– Не спорю. Но не самое лучшее пополнение такой компании, как наша.
– А Джеми Сэмпер? Что вы о нём скажете?
Арон рассеянно расправил складки шёлковой накидки:
– Большую часть своей недолгой жизни этот мальчик провёл в библиотеке. Не любит толпу. В незнакомом городе мгновенно теряется. Отличный колдун, отнюдь не трус, но его мутит от одной мысли о кровопролитии. Как многие дети, делит мир на чёрное и белое. Терпеть не может нечисть, но мимо незнакомца в беде не пройдёт. Если незнакомец кажется подозрительным, он всё равно заметит это слишком поздно.
– И если вспомнить, что именно этот человек управляет… их  телом большую часть дня, без нас до Адаманта они не доберутся.
– Почти уверен в этом.
Таша рассеянно мурлыкнула что-то трудноопределимое.
– А вам Джеми нравится больше Алексаса, не так ли? – хмыкнула она, пытаясь взвесить несомненные риски и сомнительные преимущества. Из последних, помимо призрачной короны, наличествовало разве что отсутствие мук совести. Не так много, чтобы перевесить королевских ищеек, которые повиснут у них на хвосте в дополнение к наёмникам, и опасную кружную дорогу через всю страну. Шейлиреар Дарфулл будет очень рад, если кеары преподнесут ему на блюдечке не только юного заговорщика, но и дочерей Ленмариэль Бьорк, а вот Таше с Лив быть королевскими подарками едва ли понравится.
С другой стороны…
– Не стану отрицать. Вам, вижу, скорее наоборот.
– Сложно любить человека, вместо приветствия вцепившегося тебе в горло.
– Первое впечатление часто обманчиво. Не знаю, обрадую вас или нет, но ваше отношение к обоим братьям взаимно.
– Да и ваше, судя по всему. – Вспомнив кое-что важное, Таша подняла хмурый взгляд, всматриваясь в непроницаемое мужское лицо. – Мне показалось или Алексас вас узнал?
– Мы с ним не встречались. Могу поклясться.
– По крайней мере он о вас слышал.
– Я довольно известен в узких кругах.
– И в этих кругах вас считают «живой легендой»?
– Лесть Алексасу Сэмперу тоже не чужда.
Ответы звучали убедительно. Впрочем, у Таши всё равно осталось смутное ощущение, что ей чего-то недоговаривают.
Ладно, об этом она тоже подумает потом.
…с другой стороны, нет особой разницы, куда бежать от наёмников. Домой им с Лив пока не вернуться. На одном месте долго сидеть опасно. Если уж кочевать, почему бы заодно не помочь людям, с которыми Ташу объединяло больше общего, чем она могла предположить в самых безумных догадках.
Муки совести всё же могли перевесить очень многое. Особенно если тебе предстояло отвернуться от тех, чья боль слишком хорошо тебе знакома.
А ещё по пути можно совершенно случайно заглянуть в Пвилл…
– А если я скажу, что потерплю присутствие Алексаса Сэмпера? – сказала Таша, подведя в уме жирную черту, оставляя все сомнения за ней.
– Иных препятствий для совместных странствий, помимо оглашённых, я не вижу.
– Значит, мы пришли к консенсусу. – Таша кивнула на светлый ком, так и валявшийся на тростниковом ковре, и жест её вышел почти королевским. – Засим, отец мой, подайте мне платье и извольте покинуть комнату.

* * *

Липы, поросшие вдоль пыльной дороги, сластили жаркий, густой после ливня воздух. Листва танцевала на солнце, шелестела изумрудной россыпью на ветру: этот ветер и древесные тени хоть немного развеивали духоту. На обочине стайкой кружили бабочки-лилейницы, розовыми пятнами над сиреневыми зарослями душицы – терпкий аромат мешался с липовым мёдом, добавляя в него мятные нотки.
Бабочкам не было дела ни до людей, бредущих к Вратам Подгорья, ни до обозов, которые тянули к подножию горы усталые волы. Впрочем, одна лилейница всё же подлетела поближе к троице путников, меривших шагами просушенную солнцем дорогу. Она почти уселась на Ташину подставленную ладонь, но в последний миг передумала.
– Как всегда, – сказала Таша, не особо расстроившись.
– А зачем тебе бабочка? – подозрительно осведомился Джеми.
– Не волнуйся, даже порождения Мирк их не едят. – Таша смотрела, как розовые крылья улетают к крытой брезентом телеге, незадолго до этого согнавшей их на обочину. Отсюда ещё можно было разглядеть, как возница лениво обмахивается листом лопуха. – Это примета… бабочка в руке – к счастью. Мне на руку ни одна ни разу так и не села.
Она до сих пор сомневалась, что поход на знаменитый Подгорный рынок – хорошая идея. Особенно в компании мальчишки, которого ищут кеары. С другой стороны, братьям Сэмперам требовалась одежда, оружие и много чего ещё, что они с Ароном вряд ли могли купить без них. И раз дэй сам это предложил, значит, был уверен в успехе и безопасности затеи.
Джеми Сэмпер едва успел многословно протараторить о своей благодарности за то, что их с братом согласились взять под крыло, когда его ошарашили известием о грядущей вылазке.
«Ваши преследователи ждут, что вы будете прятаться. А лучшее место для пряток действительно на виду,  – сказал Арон, отвечая мыслям мальчишки. Тот ничего не сказал, но глаза округлил очень выразительно. – Собирайтесь. Заглянем в таверну, накормим вас и отправимся прямо на рынок». 
Таша тоже решилась не сразу. Даже несмотря на то, что у неё определённо были причины заглянуть на Подгорный рынок. Но Нирулин клятвенно пообещала следить за Лив, а наёмники едва ли могли так быстро и легко сообразить, где их искать…
К тому же они с Ароном договорились, что Таша ему верит, и пока дэй не подводил.
Врата – створки морёного дуба в три этажа высотой, стальные запоры и глазницы бойниц в скальной породе по бокам – впечатали в отвесный склон лесистого кряжа. За ним расползалась по всему горизонту гряда Лонгорнских гор, вздымая в голубой дали высочайшие вершины над относительно низкими хребтами поближе. Лишь за вратами путники могли утверждать, что прибыли в Подгорное королевство: в предгорье расположились только посевные поля, луга да небольшие малочисленные городишки белых цвергов. Все настоящие  цвергские города лежали под горами. Хорошо хоть рынок для удобства людских торговцев и покупателей устроили не столь далеко от поверхности.
Врата держали закрытыми, так что в Подгорье входили через сравнительно маленькие двустворчатые двери по соседству: туда спокойно въезжали кареты и торговые телеги. На вершине кряжа, прямо над дверьми, притаилась среди сосен каменная глыба – судя по всему, в случае опасности малый проход предполагалось просто завалить (и наверняка добавить маленький завал изнутри). Очереди на вход почти не было – стражи-цверги не теряли времени, споро прикладывая дорожные кристаллы путников к медным пластинам. Белокожие стражи спокойно расхаживали под солнцем, но то и дело оглядывались на будку с затемнёнными окнами, приткнувшуюся по ту сторону прохода, под сводом горного туннеля.
Начальство из чёрных цвергов пристально следило за действиями подчинённых.
Один из цвергов проверил кристаллы Таши и Арона, выжидающе уставился на Джеми – но, встретив участливый взгляд дэя, виновато пробормотал что-то на подгорном наречии и отступил в сторону.
– И что ты ему внушил? – поинтересовалась Таша стыдливо, когда они ступили под своды Лонгорнских гор.
– Что мальчика уже проверили.
Эхо каменной галереи откликалось на каждый звук, гулко перекатывая стук тележных колёс и шаги гостей. Вбок уползали ответвления других туннелей, но Арон уверенно вёл их прямо – туда, где нетерпеливо гудели отзвуки ярмарки.
Каменный лабиринт торговых галерей встретил галдежом, столпотворением и пестротой. Хорошо хоть не душной: холод горных туннелей не могло прогнать даже дыхание тысяч зевак. Таше в своё время и на ярмарке в Нордвуде, столице Озёрной, было неуютно, но рынок цвергов казался раз в десять больше. Он расползался во все стороны, переплетался нитями-рядами, покрывал отмеренную ему площадь подобием гигантской паутины с широкой центральной галереей в роли основной нити.
Магазины в основном прятались прямо в горном камне – в цельные обточенные плиты стен просто вставили деревянные двери и переплёты стеклянных витрин. Коридоры пробили достаточно широкими и высокими, чтобы по ним проехал всадник, но толпа, ларьки и лотки по обе стороны каменных проходов создавали ощущение давящей тесноты. Шипение газовых фонарей заглушал шум, с которым нёс свои пёстрые воды нескончаемый поток покупателей. Крестьяне крикливо торговались за каждый медяк. Купцы обстоятельно басили о делах. Благородные лэн вплетали в общий хор тонкие струнные нотки капризов, оттенённые смиренным молчанием слуг. Пару раз мимо скользнули подозрительные люди в тёмных плащах, с лицами, закрытыми капюшонами: Таша едва не дёрнулась, заподозрив недобрых старых знакомых.
Продавцы – исключительно цверги – всех обслуживали вежливо, но выражение их глаз оставалось далёким от радушия.
– Отношения с людьми у цвергов всегда были натянутыми, – негромко пояснил Арон, пока они бесцельно брели по центральной галерее, подхваченные толпой. – Они не жалуют чужаков. Не терпят, когда кто-то суётся в их дела.
– Я заметила. Но цверги в Приграничном показались мне такими…
– Милыми? – Арон аккуратно придерживал обоих спутников под локти, чтобы их не разделило бурными рыночными течениями. – Белые цверги теснее связаны с людьми. Когда ты изгой для своих собратьев, неволей начнёшь искать братьев на стороне. Да и жизнь под солнцем меняет сам образ мыслей.
– Ничего, цверги потихоньку к нам привыкают. После Кровеснежной ночи в Камнестольном обосновалось приличное количество людей, – вставил Джеми. – Многие бежали сюда. Цверги их поначалу пытались прогнать, но пока выясняли отношения, почти за своих считать стали. А тут ещё узурпатор…
– Джеми, тише.
– …не успокаивается и налаживает деловые связи. Уже и маги людские на цвергский рынок доступ получили, но дорогому узурпатору всё…
– Джеми, хоть лучшее место для пряток – у всех на виду, но игроки обычно сидят в укрытии тихо.
– Уже молчу, святой отец! То есть… ещё не уже, но вот сейчас буду уже.
Первым удостоился визита ювелир. Арон предлагал братьям денежную помощь, но Джеми ответил (после паузы, словно цитировал Алексаса), что экипировка стоит недёшево, они и так будут должны слишком много, а Сэмперы не любят оставаться в долгу, так что лучше разживутся деньгами в обмен на кое-что ценное. Теперь он нехотя стащил с пальца перстень с рубином, за который пожилой цверг – седина странно смотрелась над сероватым лицом типичного уроженца подгорья – без торга отвалил кругленькую сумму. Учитывая, что о скопидомстве подгорного народца Таша была наслышана, и в Срединном частенько поговаривали «скупой, как цверг», напрашивался только один вариант.
– Опять ваши фокусы, святой отец? – осведомилась она, когда ювелир с поклонами проводил компанию до двери.
– Всего-навсего рубин редкой огранки, червонное золото высшей пробы и филигранная работа. Никакого обмана.
– И ловкость рук? Вернее, глаз?
– Таша, учитывая, сколько покупателей до нас он обделил хоть и презренным, но тем не менее заслуженным металлом, я даже не восстановил справедливость.
– А нас не найдут…
– По перстню? Десятью моментами позже он лиц наших не вспомнит. Останется в полной уверенности, что украшение лежит у него уже месяц. – Притормозив у лотка, на котором по соседству с приключенческими романами разложили новостные листки, Арон обменял один на медяк. Развернул вчетверо сложенный бумажный лист, испещрённый аккуратными колонками печатных знаков. – Да будет вам известно, что минувшей ночью в Камнестольном отряд верных рыцарей Его Величества разгромил преступную организацию, спонсировавшую разбойничьи шайки, ответственную за прошлогоднее отравление воды в Непракиле и других крупных городах, а также…
– Что за ложь!
Таша посмотрела на мальчишку – лицо его сделалось белым, как газовый свет над их головами.
– «…подрывная деятельность преступников была нацелена на то, чтобы сеять смуту в народе, предположительно с целью поднятия бунта. По сообщению Первого Советника Его Величества Эдреми Айронсула, выживших среди бунтовщиков нет». –  Дочитав заметку, Арон кивнул. – Как я и предполагал. Его Величество не хочет распространяться о своих неудачах, пусть даже частичных.
– Он… да как он посмел…
– Тише, Джеми. Этого следовало ожидать. Вы не восстановите доброе имя друзей, привлекая лишнее внимание. – Вновь подхватив спутников под острые локти, дэй повлёк их к одёжной лавке. – Важно то, что это сообщение нам на руку. Простой народ искать вас не будет.
Прежде чем они скользнули к витрине с платьями и куртками, красовавшимися на деревянных манекенах, Таша успела заметить над соседней дверью вывеску «Владыка зазеркалья». 
Внутри шершавых тёмных стен одёжного магазина было светло и – главное – тихо. Часть готового платья висела на манекенах, другую развесили по крючкам на стенах. Стоило звякнуть дверному колокольчику, как навстречу вынырнула продавщица из белых цвергов: юная, пухленькая, в розовых штанах, похожая на ванильную зефирину. Она зарумянилась, засуетилась и принялась расхваливать как товар, так и юного покупателя, которому буквально всё «изумительно шло».
Покупатель так не считал и продолжал гонять несчастную девушку, провожая её насмешливыми синими глазами.
– Арон, – нерешительно проговорила Таша, пока Алексас примерял седьмую по счёту рубашку: одни жали в груди, другие сковывали руки, а третьи попросту «не шли», – я загляну… там по соседству…
– Ты всё-таки хочешь этого? – сказал Арон, не глядя на неё.
Таша вскинула бровь. Затем вспомнила, что отцам не свойственно держать с дочерями церемонную выкательную дистанцию. Джеми и так уже удивлённо косился на неё после церемонного «святой отец».
К счастью, это можно было счесть иронией.
– Я должна знать. Кто сделал это с нами. Почему он сделал это с нами. – Таша знала, что её услышали и так, но зачем-то важно было сказать это вслух. Пусть даже почти не разжимая губ. – Если я могу это узнать, я попробую.
Дэй помолчал.
– Иди. – Слово было тяжелее каменных сводов над их головами. – Я присмотрю за тобой отсюда.
Выскальзывая обратно, в шум и гомон галереи, Таша чувствовала, что делает нечто глубоко, отчаянно неправильное. И даже это не могло её остановить.
В маленьком зальчике зеркальной лавки было пусто. Таша задумчиво постучала пальцем по ящику-витрине. Десятки Таш с той стороны – её отражения в зеркалах, обрамлённых серебром и простенькими берестяными оплётками, деревянными рамками и золотом с камнями – постучали по стеклу в ответ.
– Добрый день?
Продавщица выскользнула из подсобки почти сразу: бледная востроглазая девушка лет двадцати, в сизой мантии выпускника Школы Колдунов. Хотя мантия сразу намекала, что, скорее всего, ей отнюдь не двадцать.
Маги старились куда медленнее людей. Как и оборотни.
– Добрый. Если, конечно, над горами всё ещё день. – Улыбаясь с почти не дежурной приветливостью, девушка налегла на витрину грудью, которую не смогла скрыть даже бесформенная мантия. – Что интересует? Обычное зеркало? Двустороннее? Весточку кому послать?
– У меня… не совсем обычная просьба.
Вспотевшие пальцы наткнулись на зеркальце сразу, стоило Таше запустить руку в сумку. Словно их притянуло магнитом.
– Я нашла вот такое зеркало, – выложив артефакт на прилавок, сказала Таша. Золото звякнуло о стеклянную витрину – будто одна кость стукнула о другую. – Хочу вернуть владельцу. Но сперва нужно узнать, кто он.
– Ого, какое плетение, – восхитилась девушка, всматриваясь в рунную вязь. – Вам повезло. Я здесь не каждый день торгую, а без колдуньи такую задачку не решить.
– Что это вообще? Зеркало, имею в виду.
– Сложная смесь. – Наспех собрав в косу тонкие русые волосы, девушка склонилась над зеркалом, изучая его так придирчиво, что разве только не принюхивалась. – Слежка… связь… «наблюдатель» и двустороннее зеркало в одном флаконе, но не только. Вот здесь очень странное сочетание рун… некоторых я даже не видела никогда. – Руки, отмеченные жёлтыми пятнами, какие оставляют сигареты, легли на стекло по обе стороны золотого круга. – Эту штучку явно делали на заказ. Вернёте владельцу, наверняка ещё и вознаграждение получите.
Разве что в виде посеребрённого клинка в грудь,  подумала Таша.
– Я могу отследить мага, который её зачаровывал, – продолжила колдунья. – Попытаюсь, по крайней мере. Если маг и владелец – одно лицо, тем проще. Если нет, сможете обратиться к изготовителю, авось он помнит, для кого такое делал. Сгодится?
– Конечно, – сказала Таша под бешеную дробь сердца, вдруг сорвавшегося в галоп.
– Тогда десять князей. – Пальцы колдуньи коснулись зеркала осторожно, точно то было куда хрупче стекла. – Если у меня получится.
– А может не получиться?
– Зависит от того, хотел ли этот парень скрыть свои следы. И мог ли. Это сложно, но доминусы и магистры с этим справляются.
Прикрыв глаза, одной ладонью накрыв рунный рисунок на блестящей прохладной глади, она почти запела слова заклятия; пальцы другой руки заскользили в воздухе над зеркалом – казалось, они перебирают струны невидимой арфы.
Говорили, что заклинания складывают из самых обычных слов. Тех же, которыми все люди пользовались каждый день. «Зеркало». «Свет». «Тьма». «Дверь». «Гори». Волшебными они становились, когда их произносил обладатель Дара – с должной силой и в нужной последовательности. Маг всегда понимал, что говорит – это остальные слышали неведомую речь, недостижимую, не заносимую на бумагу. Набор певучих звуков, смысл которых невозможно понять.
Таша слушала, как слова разливаются в воздухе звенящим серебром, зовом из-за грани яви и сна, музыкой, что не постичь слухом и не измерить нотами и гармонией…
Обрываются – тишиной резкой, как лязг лопнувшей струны.
Рука, касавшаяся изрезанного рунами металла, дёрнулась, точно зеркало раскалилось докрасна. Таша и сама дёрнулась, когда девушка по ту сторону прилавка отшатнулась – резко, врезавшись лопатками в некрашеную стену подле арки в подсобку.
– Простите. – Колдунья почти хрипела. Обескровленные губы сравнялись цветом с широко раскрытыми серыми глазами. – Платы не надо.
– Не вышло?
Девушка вытащила из кармана мантии табакерку. Достала готовую самокрутку, свёрнутую из бумаги прозрачной, как плотный белый лёд.
Высекать огонь тому, кто мог его призвать, не требовалось.
Первая затяжка была быстрой, нервной, будто курившей остро не хватало воздуха. Вторая – уже дольше.
– Мой тебе совет, детка, – сказала колдунья после третьей, когда в лицо её наконец вернулся намёк на живые краски. – Я не знаю, кто хозяин этого зеркальца, но лучше с ним не связываться. – От кончика сигареты вилась к потолку нитка голубого дыма, пахшего землёй и копчёным деревом. – Он силён. Очень. Магистр, не меньше. Он явно не хочет, чтобы его искали. И… я, конечно, сама колдунья, так что без предубеждений отношусь к тем, кто черпает силы из тьмы, но это… – когда девушка посмотрела на зеркало, взгляд её был таким, будто вместо золотого круга на стеклянном прилавке свернулась кольцами сердитая гадюка. – Человек, который сделал эту вещь, может… навредить тебе.
Слова были куда мягче интонации, с которой их произнесли. И сказали куда больше, чем самое цветастое описание пыток.
Взять зеркало, чтобы вернуть его в сумку, далось Таше не без труда. Она не знала, что больше тому виной: деревянные, внезапно заледеневшие пальцы или необходимость дотронуться до того, что даже у выпускницы Школы Колдунов вызывало откровенный ужас.
– Что вы увидели?
Сухие губы коснулись свёрнутой в трубочку бумаги. Выпустили дым – широкой струёй, белёсой и мутной, как чувство, разливавшееся в Ташином сердце насмешкой над всеми надеждами.
– Тьму, – ответили ей, пока в воздухе таял запах земли и страха. – Чистую тьму. И ничего кроме тьмы.

* * *

Вечер путники встречали в трактире, за остатками грибного пирога из цвергской булочной и в компании гнетущей тишины.
Джеми горестно вздыхал по деньгам, выброшенным на такие бесполезные вещи, как штаны тонкого сукна, рубашку, отделанную кружевом, замшевые туфли и куртку из лучшего бархата, какой нашёлся. В оружейной лавке Алексас сразу положил глаз на одну из шпаг. Как подозревала Таша, на его выбор немало повлиял факт, что золотая гарда – изящное переплетение тонких дужек, похожих на ветки плюща – гармонировала с щеголеватой вышивкой на карманах куртки.
Ещё Таша подозревала, что на деньги с продажи одного-единственного перстня никак нельзя было купить всё, что они купили, да к тому же оставить на коня и долгую дорогу до Адаманта. Но когда с продавцами договаривается Арон…
– Джеми, – сказал дэй, пока Таша сидела на кровати сестры, а мальчишка вяло запивал пирог горячим парки.
– Жа, швяшой ошец?
Дэй вздохнул:
– Прожуйте сначала.
Таша мельком посмотрела, как мальчишка покорно работает челюстями, и вновь уставилась на лицо Лив – та безмятежно сопела во сне. Не замечая ни толчков в плечо, ни того, что старшая сестра почти до боли сжала её ладонь.
Спит. Всё ещё спит. Почему она спит?
…что с ней сделал тот, кто пугает даже колдунов одними своими зеркалами?..
– Хоши… кхе… хотите у меня спросить, что с девочкой, да? – разобравшись с последним куском пирога, прозорливо уточнил мальчишка.
– Именно. Консультация эксперта, так сказать.
Стул Джеми отодвинул с таким грохотом, словно из-за него поднялся по меньшей мере медведь.
У братьев Сэмперов в пробуждении Лив был свой интерес. Таша не собиралась выдвигаться в Адамант раньше, чем сестра проснётся.
– Посторонись-ка. – Толкнув Ташу, почти спихнув её с кровати, мальчишка размял руки, похрустев костяшками. Провёл ладонью вдоль тела Лив, не касаясь. – Ага…
– Твоё кольцо – артефакт? – спросила Таша, когда серебряный ободок на пальце мальчишки замерцал тревожным голубым светом.
На толчок она не обиделась. На блаженных и дураков не обижаются.
К кому из них относить Джеми Сэмпера, Таша пока не определилась.
– Простенький детектор. Обычно помогает опознать нечисть и нежить. Светится тем или иным цветом, если передо мной нелюдь. На оборотней реагирует зелёным, как ты могла заметить утром. Но я могу настроить его и на опознание чар… очень полезно в подобных случаях. – Джеми удовлетворённо выпрямился. – В общем, налицо подчиняющее заклятие. Девятой ступени, не меньше. Чрезвычайно мощная штука. Заставляет человека беспрекословно исполнять все приказы «хозяина»… он же маг, наложивший заклинание.
– Но почему она спит?
– А ты что, сама не поняла? – мальчишка закатил глаза, и Таше смутно захотелось снова полоснуть его когтями, в этот раз по самодовольному лицу. – Наложивший заклятие приказал ей спать. Элементарно и крайне проблематично для объекта. Куда действеннее любого сонного зелья. Всё гениальное просто.
– Но…
– Твоя сестра проснётся, лишь когда наложивший заклятие отменит свой приказ. Или умрёт.
Правда осозналась не сразу.
Вытекающие из неё выводы – и того позже.
– Значит, теперь нам придётся найти этого мага… и… убить?
Слова упали недоверчиво, осторожно, словно их роняли на свежий ледок.
Найти. Убить. Того, кто приводит в ужас одними следами своих чар. Не затем, чтобы посмотреть в глаза убийце матери и спросить «за что» – затем, чтобы не лишиться ещё и сестры.
Долго Богиня собирается доказывать своей вздорной дочери, что у небожителей своеобразное чувство юмора?..
– Скорее уж настроить на дружелюбный лад и уговорить снять заклятие. – Слова Джеми тонули в звенящей пустоте, вытеснившей все мысли. – Колдовство девятой ступени доступно лишь магистрам. Справиться хотя бы с одним из них будет нелегко. С другой стороны, с нами ведь сам…
– Нам нужно в Пвилл.
Арон озвучил это просто и непреклонно. Так, словно вовсе не он днём ясно дал понять, что Таше не стоит разыскивать владельца зеркала.
Она уставилась на дэя, сидевшего на койке, будто он готовился к вечерней молитве.
Таша не рассказала, что услышала от колдуньи в зеркальной лавке. Впрочем, рассказывать не было нужды. И Арон ни словом, ни взглядом не выразил удивления, когда Таша вернулась в магазин, где Алексас продолжал мучить продавщицу, уже уставшую таскать туда-сюда вешалки.
Молчание дэя она расценила как невысказанное «я же говорил». 
Тем удивительнее было услышать это «нам нужно в Пвилл». 
– Тот, кто заколдовал Лив, оставил записку, – продолжил дэй. – Из неё следует, что его можно найти в Пвилле.
– Вы его знаете? – Джеми озадаченно ковырял ковёр мыском туфли. – Кому вообще понадобилось заколдовывать вашу дочь? И как он смог… под вашим присмотром…
– Я не всемогущ.
Мальчишка хмыкнул так, словно этот тезис вызвал у него вежливое сомнение.
Впрочем, до чужих сомнений Таше дела не было. Хватало своих.
– Ты же говорил, что не нужно его искать, – тихо напомнила она.
– Говорил. Но иного выхода у нас, похоже, нет.
Вернувшаяся тишина продавливала барабанные перепонки, пока девушка, юноша и мужчина смотрели на спящую девочку.
– Ну, Пвилл теоретически по дороге в Адамант. С крюком, но по дороге, – очень бодро сказал Джеми. – А в колдовском сне можно целую луну обходиться без еды и воды. В этой разновидности сна, по крайней мере.
– Рада слышать, что моя сестра хотя бы не умрёт от голода и жажды, пока мы пытаемся выследить и убить неведомого магистра. Если успеем обернуться за один цикл Никадоры. – Прижав ладони к занывшим вискам, Таша рывком встала. – Схожу-ка я за парки. Мне нужно выпить.
Останавливать её никто не стал.
А я ведь сама хотела заехать в Пвилл,  думала Таша, спускаясь по лестнице. Ноги почти не чувствовали ступеньки. Сама хотела его найти. Сама. 
Сколько раз людям надо услышать «бойтесь своих желаний», прежде чем они действительно  научатся бояться?..
Нирулин внизу не оказалось. Трактирщик угрюмо ответил, что служанке пришлось срочно отлучиться, но парки дорогой гостье принесут.
– Надеюсь, у Нирулин всё в порядке, – сказала Таша, выкладывая монеты на конторку.
По мрачному лицу цверга нетрудно было догадаться, что дело неладно.
– Надеюсь. – Сгребая металл, скрежетнувший по камню, господин Ридлаг неожиданно тяжело вздохнул. – Дочка у неё болеет. Худо ей. Я сперва сам её лечил, да там… всё страшнее оказалось, чем я думал.
– Ох. Но она ведь поправится?
Трактирщик помолчал.
Без единого слова открыл учётную книгу.

– Нет, мы не хотим и себе кружечку, спасибо, что спросила, – сказал Джеми, когда Таша вошла в комнату. Присмотревшись, убрал с лица ехидный оскал. – Ты что, вместо служанки на привидение наткнулась?
Чтобы помрачнеть и подняться на ноги, Арону хватило беглого взгляда в её глаза.
Как всё же здорово, когда не нужно ничего объяснять – путаясь, заикаясь, подбирая слова…
– Так ей всё-таки стало хуже, – проговорил дэй.
– Ты видел? Что у Нирулин болеет дочка?
– Видел, конечно. Но я не думал, что всё так… – Арон осёкся, задумавшись о чём-то. Посмотрел на тёмное небо за окном. – Не уходите никуда.
Таша следила, как дэй без лишних объяснений покидает комнату.
Колебалась она недолго.
– Оставайтесь здесь, – коротко бросила она через плечо, выбегая следом. Нагнала Арона у лестницы. – Куда ты?
– Исполнить свой долг.
– Какой? Чем ты можешь помочь?
– Ты ведь идёшь со мной. Значит, увидишь.
Таша лишь головой качнула. Сколько у её новообретённого папеньки ещё припасено сюрпризов?..
Трактирщик пожелал им хорошего вечера, проводив до дверей пасмурным взглядом. Вечер был душистым и душным; мощёные дороги цвергского Приграничного поприветствовали усталые ноги сквозь тонкие подошвы новых кожаных башмачков (всё лучше непрактичных туфель). Одежду Таша тоже сменила и не пожалела. Льняные штаны и рубашка из жатого светлого хлопка определённо больше пристали лету и дальней дороге.
– Ты хоть знаешь… а, ну да, глупо спрашивать.
– Да, я знаю, куда идти. – Полы фортэньи сосредоточенно шелестели в такт шагам. Свет фонарей белой водой соскальзывал с чёрного шёлка, чтобы раствориться в окружающей темноте. – Их дом в Приграничном, в паре улиц отсюда.
– Так ты ещё и целитель?
– Кое-что в этом смыслю.
– Если то, что о вас говорили, соответствует истине, – вклиниваясь между ними, почти врезавшись в Ташину спину, пропыхтел Джеми, – это мягко сказано.
– Джеми, я, кажется, велела вам…
– Ты не королева, чтобы мне приказывать.
На миг Таше захотелось оспорить этот постулат. Потом подумалось, что даже если игра стоит свеч, сейчас явно не время и не место.
– Я запер дверь заклинанием. Твоя сестра в безопасности, – продолжил мальчишка, конечно же не заметив странного выражения её лица. – Не собираюсь пропускать такое веселье.
– В этом нет ничего весёлого. – Арон не оглянулся. – Можете идти, если будете вести себя тихо.
– Считайте, что я рыба.
– Как удачно, – задумчиво протянула Таша. – Рыбу одна из моих ипостасей просто обожает.
Она знала, что мстительное удовольствие от вытянувшейся мордашки колдуна-недоучки – не самое хорошее чувство, но настроение всё равно капельку поднялось.
Дома цвергов нетрудно было отличить от принадлежавших людям, хотя людских жилищ в цвергском Приграничном нашлось бы немного. По стенам тёмного камня распускалась искусная резьба: цветы, горы, луны, деревья и целые леса. Хлопали двери, собаки задирали лапы на углах. Когда путники свернули на соседнюю улицу, за низкой оградой одного дома захохотала о чём-то своём компания цвергов – они сидели с кружками за столом прямо в саду. Бойкая подгорная речь галькой сыпалась в уши.
Нирулин и правда жила недалеко. Серый дом, казалось, с трудом втиснулся между двумя соседними: цверги высоко ценили родственные связи и обычно строились рядом с родичами, как не замедлил объяснить Джеми. Кружево цветочных узоров на стенах гармонировало с небольшим садом, разбитым за оградой из пёстрых булыжников. Каменные цветы казались отражениями реальных – жёлтых роз, которыми обсадили дорожку от калитки до двери, белых звёздочек душистого табака, обнявшего крыльцо, дурманом кружившего голову.
Эти запахи исчезли, стоило троице пройти в полукруглую незапертую дверь. Уступили место другим запахам, которые тревожными нотками рушили уют вытянутой, скудно обставленной прихожей. Шкафы и скамейки, словно сотканные из деревянных кружев, обволакивал сладкий аромат парки, пронзительный – спирта, острый – целебного корня скинпы. И терпкий дымок тлеющих цветов эндилы: аромат смерти.
Цветы эндилы жгли над колыбелью новорожденного и постелью умирающего.
Нирулин вышла в коридор секундой позже – видимо, на стук двери. В замешательстве опустила руки, короткими пальцами вцепившись в передник – служанка так и не сменила форму, оставшись в рабочем сером платье с белым фартуком.
– Фаргори-лэн? Что вы тут…
– Я целитель, – сказал Арон, выпрямившись, макушкой почти задев балки потолка. Газовая лампа на тумбочке очертила густые людские тени на гладкой плитке, которой выложили пол и часть стены. – Мы услышали о вашей беде. И хотим помочь.
– Мы позвали лекаря. Из самого Камнестольного. Он здесь. Третью ночь уже приходит.
Видеть пустые красные глаза маленькой женщины, из которой ещё утром била любовь к жизни и всему миру, оказалось больнее, чем Таша думала.
– Лишнее мнение не повредит.
Помедлив пару секунд, Нирулин посторонилась, позволяя пройти в белёную каменную арку, за которой пряталась спальня.
Небольшую комнату, заваленную игрушками, расцвечивал пёстрый лоскутный ковёр. На постели металась девочка: лицо снежной бледности, губы с оттенком синюшности, рыжие кудряшки слиплись на лбу. Рядом сидел серокожий цверг, протирая детский лоб компрессным хлопчатником. Другой, рыжеволосый, из белых цвергов, сгорбился поодаль на трёхногом табурете, уставившись в угол.
Заметив новоприбывших, оба обернулись. Серокожий – недобро сощурив светлые, будто слепые глаза. Рыжий – муж Нирулин, не иначе – скользнул по новоприбывшим равнодушным взглядом, чтобы беспомощно посмотреть на жену.
– Что вы здесь забыть, люди?
Даже если бы Таша не видела серую кожу, чёрного цверга легко выдавал наряд. Плотный, необъятный, совершенно неуместный летом кожаный балахон с остроконечным капюшоном, откинутым за спину. Одежда, которая призвана была защитить от ненавистного света обитателя глубин.
Чёрные цверги выбирались из-под гор только ночью, но даже тогда выказывали своё презрение к небесным светилам, не расставаясь с традиционным облачением.
– Я пришёл помочь, – сказал Арон мягко, за один шаг оставив позади четверть комнаты.
– Ты ей не помочь. – Гладкое серое лицо под чёрными кудрями осталось бесстрастным, словно его владелец уже неосторожно прогулялся под солнцем. – Белая лихорадка. Меня позвать слишком поздно. Излечить тело – можно. Душа умирать – нужно отпустить.
Муж Нирулин, не выдержав, закрыл лицо руками. Плечи его страшно, беззвучно затряслись. Служанка просто стояла у комода, на котором тлели в медной курильнице цветы эндилы – слишком прямая, слишком спокойная для того, кто в полной мере осознаёт происходящее.
Таше и самой всё это казалось ещё одним странным сном.
– Эта девочка не должна умирать.
– Кто ты есть, дэй? Кто ты есть решать это?
– А вы, знахарь?
Услышав тишину, которой не было раньше, Таша посмотрела на кровать.
Девочка больше не металась. Лёжа тихо, как брошенная кукла, она дышала так редко, что во вздохах едва можно было угадать какой-то ритм. Миниатюрное личико казалось восковым.
Тело устало бороться за жизнь.
– Я сделать всё, что в моих силах. И точно больше, чем в силах людских.
Не слушая, Арон опустился на колени у постели. Взял умирающего ребёнка: в его руках девочка-цверг казалась совсем крохотной. Лекарь прошипел что-то, что могло быть только подгорным ругательством – Нирулин осекла его одним коротким слогом, прозвучавшим более властно, чем все речи надменного обитателя подгорья, который снизошёл до визита к отвергнутым богами братьям.
Когда дэй положил пальцы на белый лоб под мокрыми кудряшками, Таше уже приходилось до предела напрягать слух, чтобы различить детские вдохи среди монотонного гудения газовых ламп.
Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать, когда вместо очередного вдоха раздался судорожный хрип.
Дочь Нирулин не должна умирать у них на глазах. Не должна умирать такой маленькой просто потому, что болезнь не заметили вовремя.
…так же, как не должны были умирать ещё много, много, много цвергов и людей…
Сердце выколачивало обречённую дробь, когда хрип сменила страшная, всепоглощающая тишина – и Арон, не вставая, повернулся к ним.
Таша ждала оглашения приговора, но дэй молчал. Под нервными, отчаянными, молящими взглядами вокруг привалился спиной к стене. Сел, вытянув ноги, словно собрался вздремнуть с телом девочки на руках. Почему он молчит? Ещё есть надежда? Или просто боится сказать несчастной женщине, что её дочери больше нет?..
Не надо, Арон,  думала Таша, почти ненавидя себя за это. Не молчи. Моментом раньше ты это скажешь или позже… 
Закрыв глаза, дэй обмяк – и Таша запоздало рванула к нему.
Наверное, кто-то мог и не заметить, как изменилась его поза. Как из сидящего человека он превратился в человека без чувств. Но Таша заметила: хотя бы потому, что в этот миг прервалась ещё одна пунктирная линия, которую вплетало в рисунок тишины дыхание присутствующих.
Вдавив колени в лоскутный ковёр, она вгляделась в совершенно неподвижные черты. Приникла ухом к груди, обтянутой чёрной тканью.
Не услышала и намёка на сердечный ритм.
…нет, вот этого уже точно  не может быть.
– Он… не дышит.
Таша сама удивилась, как спокойно прозвучали её слова. Как и тому, что новость не вызвала в ней ничего, кроме отупения.
– Неужели, – сказал Джеми, следивший за происходящим со странным естествоиспытательским интересом.
Трое цвергов молчали. Таша боялась взглянуть кому-то из них в лицо.
– Я серьёзно. Но он… не может… быть мёртв.
– Почему же?
Вопрос мальчишки, которого всё это явно не удивляло, прозвучал почти абсурдно. Не менее абсурдно, чем сам факт, что за секунду без всякой видимой причины от Арона осталась лишь его бездыханная оболочка, не падавшая навзничь только по той причине, что в преддверии смерти её заботливо прислонили к стене.
– Потому что только что он был совершенно…
В жутком беззвучии, царившем под шёлковой накидкой, Таша вдруг различила твёрдое и очень уверенное «тук».
Отпрянула она как раз вовремя, чтобы увидеть, как ресницы Арона дрогнут, и услышать судорожный вдох: двойной.
Его взгляд был долгим, странным, недвижным. Будто дэй только что вернулся из кошмарного сна. Потом непонимание сменилось узнаванием – и, опустив глаза, Арон посмотрел на малышку цвергов, тихо хныкавшую в его руках.
Кивком позволил Нирулин подойти ближе.
– Всё в порядке. Обнимите её, ей это нужно.
Служанке – она сама была бледнее мертвеца – почти не пришлось наклоняться, чтобы дэй мог осторожно передать ей дочь. Девочка не замедлила разреветься в голос, но румянец на щеках говорил больше отчаянного плача.
– Можете её осмотреть, – сказал Арон лекарю, пока Нирулин молча, всё ещё неверяще прижимала губы к макушке дочери. Отец семейства застыл на табурете: словно боялся, что, когда он шевельнётся, всё окажется сном. Безмятежному Джеми хватило такта не лезть в счастливое воссоединение, но ребёнка цвергов он разглядывал с таким интересом, словно в руках у Нирулин оказался уникальный музейный экспонат. – Она здорова.
Казалось, лекаря только что спросили, в чём соль песни, которую он никогда не слышал.
– Это быть не…
– Вы сами сказали, что сделали всё, что в ваших силах. Мне, к счастью, подвластно чуточку больше. – Не вставая, дэй слабо улыбнулся Таше. – Прости, что не предупредил.
Она так и сидела рядом, пока каменный пол впивался в коленки даже сквозь лоскутный ковёр. Серебристые кошачьи глаза ширились прямо напротив серых.
– Ты… действительно… сделал то, что я думаю?
Голос сипел, словно Таша днём умыкнула у колдуньи табакерку с самокрутками и только что выкурила все, после чего полчаса беспрерывно кашляла.
Арон, помедлив, кивнул.
– Воскресил уже мёртвого ребёнка?
Ещё один кивок.
– И на момент умер сам, а потом ожил?
– Всё немного сложнее, но в целом тоже верно. – Всё её непонимание волнами билось о невозмутимую иронию. – Её душа ушла за грань. Я послал свою вдогонку, чтобы её вернуть.
Таша понимала, что должна сказать ещё что-то, но слова просто отказывались находиться.
– Нет, Волшбное Крещение я проводить не умею. И всё ещё утверждаю, что не святой, – сказал Арон, которому по-прежнему не требовались слова, чтобы её услышать. – До святости мне дальше, чем тебе… Господин Диран, если честно, буду очень рад кружке чая послаще. А лучше парки.
Муж Нирулин (снова рыдавший, но уже по другой причине) успел оторваться от табурета и теперь обнимал жену, пока лекарь подозрительно щупал лоб их дочери. На оклик дэя глава семьи тут же оглянулся – и без единого слова вышел, почти бегом, сказав тем самым куда больше самых цветастых благодарностей. В короткой рыжей бороде бисером блеснули запутавшиеся слёзы.
– Мы вечные ваши должники, святой отец, – прохрипела Нирулин. Лекарь тщетно уговаривал девочку открыть рот и высунуть язык. – Если мы можем что-то для вас сделать…
– Не беспокойтесь, госпожа Диран. Я не люблю ходить в кредиторах.
– Как ты это сделать? – сказал лекарь.
В словах шелестел дождь из мелких камушков, предваряющих камнепад.
– У меня свои секреты.
– Она есть здорова. Это быть не может. Болезнь вернуться…
– Она не вернётся.
– Скажи, как!
– Будь мои секреты известны всем, я бы не мог регулярно пить чай в таких уютных домах, как этот. – Вытащив кошель из складок фортэньи, дэй устало кинул его под ноги хозяйке дома. – Рассчитайте его, госпожа Диран. Из моих.
– Мы и без того вам…
– Я настаиваю. Вам деньги ещё пригодятся. Не говоря уже о том, что вам наверняка не хочется отдавать ему ни медяка, но этот цверг своё честно отработал. В том, что едва не случилось, не было бы его вины.
Всё ещё пытаясь гнать мысль, что в отношении Арона обращение «святой отец» определённо обретало двойное значение, Таша следила, как счастливая служанка опускает дочь на постель. Задув огонёк в курильнице, которую этим вечером запалили зря, без возражений отсчитывает плату серебром, чтобы выпроводить лекаря из комнаты.
…это было почти неуловимо, как перемена ветра за пару часов до бури. Шёпот десятого чувства, звериного чутья, твердившего – что-то не так, что-то…
…случится. 
Из коридора раздался треск дерева. Звон разбившейся кружки. Короткий вопль. Странное бульканье.
Затем беззвучие, пугавшее больше любых звуков.
– Таша, стой!..
Она уже выскочила из комнаты, когда крик Арона хлестнул её спину.
В коридоре встревоженный взгляд скользнул по Нирулин, вжавшейся в стену рядом с лужей парки и глиняными черепками. Заметил господина Дирана, заслонившего собой жену: лицо цверга почти сравнялось цветом с кожей истинных обитателей подгорья. Зацепил кожаный балахон лекаря, над которым почему-то не хватало головы.
Замер на сгустке черноты, застывшей на пороге – у настежь распахнутой двери, которую так неосмотрительно забыли запереть. У черноты были четыре когтистые лапы, узкие щели красных глаз без зрачков и пасть, из которой что-то капало – тоже красное.
То, что секунду назад было лекарем, рухнуло на пол.
Таша стояла перед живой, объёмной, зрячей тенью. Псом размером с телёнка, сотканным из густого клубящегося мрака. Хищной тварью, только что убившей, подобравшейся к новому прыжку.
– Таша, в сторону!.. 
Подчиняясь тому же десятому чувству, она пригнулась.
Сгусток белого света прилетел из оставшейся позади спальни сверкающим снежком. Пронёсся ровнёхонько над её затылком – чтобы встретиться с тварью, уже целившей клыки и когти в девичье горло.
Ослепительный взрыв отбросил Ташу к стене.

Глава восьмая
Теория случайности

Когда Таша проморгалась, Джеми стоял рядом.
На ладони мальчишки дрожал язык сгущённого сияния – белого, как снег, яркого, как звезда. Там, где только что была тварь, пылало кольцо молочного огня: в центре корчился, извиваясь и тая, ком сгущённой темноты. Уцелевшие щупальца мрака расползались по углам, прячась от света и тепла.
– Ты в порядке? – Арон коснулся её плеча.
– Что это… – Таша вдохнула, заглушая тошноту. Тело лекаря лежало между ней и огненным кругом; она подняла взгляд на розы, оставшиеся в темноте за открытой дверь, но не чувствовать сладкий металл в воздухе не могла. – Что это ?
– Кэн, – пробормотал Джеми, облизнув пересохшие губы.
– Кто?
– Кэн. Так называют этих тварей. Колдуны, владеющие магией крови, могут сотворить его… из тени человека, которого убили. Лично. – Мальчишка старательно смотрел прямо перед собой. Сжал кулак – свет на ладони мгновенно исчез. – В сущности, это и есть тень, которую оживили и изменили.
– А как ты его…
– Это мой Дар. Призывать свет, даже в абсолютном мраке. Творить из него то, чем можно атаковать. Мне для этого и заклятий не нужно. – Его волнение выдавал лишь подозрительно зеленоватый оттенок спокойного лица. – Эти твари боятся огня, а чистый свет их просто… растворяет. Сказал бы «убивает», но трудно убить то, что нельзя назвать живым.
Тьма в круге с каждой секундой бледнела, истаивая в ничто.
Гадать, по чьи души прислали порождение тёмной магии, не приходилось. Кто это сделал, тоже.
Едва ли семейство Нирулин могло насолить кому-то примерно в те же дни, когда Таша с сестрой прятались от неизвестного магистра – и тех, кто служил ему.
– Лив…
– Она в порядке. Я присматриваю за ней… издалека. К тому же в комнату, запечатанную магией, не проникнуть даже кэнам. – Арон смотрел на крохотную кляксу, ещё темневшую на полу. Взглянул на господина Дирана: Нирулин убежала в детскую, но её муж стоял, цепляясь за стену, силясь отвести глаза от обезглавленного лекаря. – Вы в порядке?
– Д… д-д…
– Идите за стражей. Приведите их сюда. Расскажите всё, как есть, начиная с нашего прихода. Ваша жена прояснит, откуда мы взялись. До вашего возвращения останкам земного пристанища этого бедного цверга придётся побыть здесь, и поскольку это зрелище едва ли радует ваших домочадцев, в ваших же интересах вернуться поскорее. – Дэй сложил ладони и склонил голову. – Взываю к тебе, о Пресветлая, в смиренной мольбе, прошу принять в милостивые объятия твои душу…
Не дожидаясь окончания молитвы, цверг бочком протиснулся к открытой двери. Почти выпрыгнув наружу, устремился за ограду, переваливаясь в сторону тёмной улочки мимо жёлтых роз.
– Хорошо ещё, что кэнов можно натравить только ночью, – сказал Джеми, отступая подальше от гаснущего круга. Таша пятилась к двери в детскую вместе с ним. – Утром они забиваются в тёмное место и остаются там, пока солнце не скроется.
– Что ещё на них действует, кроме огня и света?
– Текущая вода. Как и многая нечисть, кэны не смеют её пересекать.
– …воздай ему по справедливости, и да будет путь его таким, как решишь ты, ибо на всё воля твоя. – Подняв голову, Арон отвернулся от тела так резко, что концы пояса взметнулись чёрным хвостом. – Что ж, вода может сыграть в нашу пользу. Осталось уладить ещё один вопрос…
В детской Нирулин яростно баюкала дочь на руках. Девочка перестала плакать, лишь моргала голубыми глазёнками, сосредоточенно посасывая большой палец.
– Эта тварь… – сказала служанка – негромко, вызвав у Таши острое восхищение тем фактом, что за весь страшный вечер Нирулин не лишилась самообладания ни на секунду, – святой отец, что…
– Она пришла за нами. Тому, кто преследует нас, вы без надобности. Стоит нам уйти, и никто вас не потревожит.
– Правда?
– Клянусь светлейшим именем той, кому я служу.
Нирулин вздохнула, крепче прижав к себе дочь:
– Вашей клятве я верю.
Малышка с любопытством вгляделась в лицо дэя. Улыбнулась – трогательно, показав мелкие жемчужные зубки, – и Арон рассеянно улыбнулся в ответ.
– Госпожа Диран, вы спрашивали, что можете для меня сделать…
– Да, – без раздумий ответила хозяйка дома.
– Не могли бы вы взять к себе мою младшую дочь? Ту спящую девочку. Ненадолго. Она под заклятием, так и будет спать. Просто позаботьтесь, чтобы ей было тепло и…
Таша дёрнула чёрную накидку так, что почти различила треск прочного шёлка.
– Скажи, что я ослышалась, – прошипела она, когда дэй оглянулся.
– Нет, Таша. – Арона явно не смутил её нехороший прищур. – С завтрашнего дня Лив будет спать в доме семьи Диран, если они согласятся.
Джеми молчал, подпирая собой стену чуть поодаль, дожидаясь окончания беседы. Лишь не отрывал взгляд от арки в детскую, держа ладонь так, словно готовился в любой момент призвать спасительный свет.
– Это моя  сестра. Я за неё в ответе. Я решаю, что с ней…
– Именно потому, что ты заинтересована в её безопасности как никто другой, ты первая со мной согласишься. – Арон взял её за плечи, и Таша вдруг поняла: примерно так в своих детских мечтах она представляла трудный, но необходимый разговор с отцом, которому есть до тебя дело. – Госпожа Диран – заботливая мать и замечательная хозяйка. Она присмотрит за Лив со всей ответственностью. Искать девочку в этом доме точно не будут. Это обезопасит твою сестру и облегчит жизнь нам, потому что игра со смертью со спящим ребёнком на руках не имеет ни малейшего шанса на успех.
– Какая ещё…
– Я всё объясню, но не здесь. – Дождавшись, пока неохотное согласие отразится на её лице, дэй вновь повернулся к хозяйке дома. – Госпожа Диран, ваше слово.
– Это меньшее, что мы можем для вас сделать. – Нирулин перехватила руку дочери, заинтересованно тянувшуюся к белому воротничку фортэньи. – Но она же проснётся, правда? Рано или поздно…
– Мы сделаем для этого всё, что от нас зависит. – Арон благодарно прижал ладонь к сердцу. – Заберёте её завтра утром. Так будет проще, у стражи не возникнет лишних вопросов. Если она очнётся до нашего возвращения, скажете, что сестра скоро приедет за ней. В подтверждение Таша напишет записку. Оставит её в комнате, которую мы снимали, на столе.
– А вы с Фаргори-лэн…
– Мы уходим из трактира. Немедленно. Только вещи заберём.
Нирулин отвесила почти земной поклон, вызвав у дочери недовольный лепет.
– Я буду молиться за вас, пусть и другим богам. И за ваших девочек. – Выпрямившись, она погладила Ташино лицо тёплым взглядом. – Обеих.
Ташиного терпения хватило лишь до порога.
– Немедленно объясни, что ты делаешь, – сказала она, стоило им выйти в ночной сад.
– И мне заодно, – добавил мальчишка. Кто из двух братьев неотступно идёт следом, стало ясно ещё прежде, чем прозвучали следующие слова. – В отличие от Джеми я не склонен безоговорочно верить всякой личности в фортэнье, пусть даже столь дамнарски убедительной, как вы.
– Я удовлетворю ваше любопытство, если скажу, что за моими дочерями охотится могущественный колдун? – ответил Арон сдержанно, когда садовая дорожка вывела их в полумрак неширокой улочки.
– Это, как ни удивительно, я и сам понял. Зачем?
– Лучше спросить у него.
– И куда мы теперь подадимся?
– В бега. По направлению к Пвиллу.
– Об этом я тоже догадался.
Насмешливый яд в голосе Алексаса почти умиротворял. Слишком резонировал с тем, что клокотало в Ташином сердце.
– Не беспокойтесь, Пвилл по-прежнему остаётся по дороге в Адамант. Но, возможно, оттуда вам придётся добираться в одиночку. Зависит от того, какой приём нас там встретит.
– Зачем? Зачем нам так рисковать? Зачем бросать Лив у незнакомцев? Ещё вчера ты не хотел его искать, почему хочешь теперь?! – Таша забежала вперёд, почти в бешенстве встав у дэя на пути. – Мы можем поехать в Адамант, попросить помощи в… у знакомых Джеми, там же должны быть сильные маги, наверняка они смогут…
– Нет. Они не смогут расколдовать Лив. Даже если захотят помочь.
– Что вряд ли. Сомневаюсь, что они обрадуются встрече, – добавил Алексас. – Наши сообщники не одобряют, когда в тайну посвящают посторонних.
– То-то и оно. – Её взяли за руку; Таша яростно рванула ладонь вниз, однако суховатые пальцы держали крепко. – Поэтому мы должны принять правила игры.
Последнее прозвучало прямо в голове, минуя уши, и Таша запоздало поняла: её держали не только чтобы успокоить.
«Он играет, Таша. С тобой, – слова прохладным журчанием разлились в сознании, пока дэй почти тащил её вперёд. – Твой единственный шанс вернуться к привычной жизни – принять правила этой игры. И выиграть».
Ментальное общение, значит. Наверное, не сложнее, чем общаться с животными. Сконцентрироваться на том, что хочешь сказать, послать короткую мысль…
«Я… не понимаю». 
«Неужели ты не замечала, что многие случайности не могут быть случайными? – полы фортэньи шелестели, подметая стынущую мостовую, пока сбоку вереницей проплывали фонари. – Даже если наёмники пришли к некстати выжившим Бьоркам, почему не добили твою мать? Почему забрали Лив, если прямой наследницей трона являешься ты? Почему повезли твою сестру в Заречную, а не в Адамант, к королю? Почему оставили зеркало на полу, да ещё с запиской внутри?»
«Зеркало упало случайно». 
Ответить Таша смогла только сейчас – и только на это.
«Случайно. В том-то и дело. А так просто вытащить Лив тебе тоже удалось случайно?»
«Ты мне помог, без тебя бы…» 
«Таша, Таша. – Дэй качнул головой. – В этой истории всё совсем не так, как кажется».
«А как?» 
Она ждала и боялась того, что сейчас услышит.
«Он хотел, чтобы Мариэль показала тебе своего убийцу. Хотел, чтобы ты забрала свою сестру. Хотел, чтобы ты отправилась в Пвилл, когда поймёшь, что иначе разбудить её невозможно».
«Зачем?..» 
«Колдун. Жестокий. Бессмертный. Ему скучно. А что может быть веселее, чем игра живыми людьми?»
Таша молча смотрела, как уплывает за угол дом, у которого по-прежнему смеялась хмельная цвергская компания, не зная, что не столь далеко от них стынет мёртвое тело и едва не умер ребёнок.
«Зеркало заговорено, – продолжил Арон. – Его нельзя ни отнять, ни украсть, ни потерять. Можно лишь отдать добровольно. И владелец никак не мог обронить его случайно».
«Ты что, проверял?» 
«Как-то раз, пока ты спала».
Она постаралась абстрагироваться от неприятного ощущения, что в её сумке шарили тайком от владелицы.
«А зачем тогда натравливать на меня свою охотничью собачку?» 
«Кэн не стал бы тебя убивать. Припугнул, обратил в бегство, не более. Если б тебя хотели просто убить, сделали бы это уже давно. Нет, цель кэнов – загнать тебя к “хозяину”… или к тем, кто приведёт тебя к нему».
«Кэнов? Хочешь сказать…» 
«Едва ли он сотворил всего одного. Остальные просто ждут своего часа. Поэтому мы должны уйти из трактира туда, где никто непричастный не пострадает. Поэтому я и хочу оставить Лив… она свою роль в этой пьесе уже отыграла. Если б её хотели выкрасть вновь, сделали бы это сегодня, когда мы отлучились».
«А ты уверен…» 
«Следить за кем-то через пару улиц для меня не проблема. Раз кэны знают, где мы – “хозяин” тоже. Скорее всего, наши загонщики не столь далеко, как хотелось бы. Вдали от нас твоя сестра будет в большей безопасности, чем с нами».
«Но почему мы? Почему я?» 
«Может, потому что ты юна, невинна и наивна. Может, потому что твоё происхождение делает тебя очень уязвимой и абсолютно беззащитной. Боюсь, это лучше не у меня спрашивать».
Таша смотрела, как приближается жестяная крыша трактира, тускло серебрившаяся в газовом свете.
«И мы можем только ехать в Пвилл, найти там неведомого магистра тёмной магии, который со скуки измывается над детьми и убьёт любого без колебаний, и победить его». 
«Именно».
«Гениальный план. Главное, как просто звучит». 
«Как я уже говорил, это всё, что нам остаётся. – Арон помолчал. – Больше всего меня сейчас беспокоят Джеми и Алексас».
«Только это? Удивительно». 
«”Хозяин” ментально связан с кэнами. Они услышат его приказ на другом конце света. Он может смотреть их глазами. Он точно знает, кто с тобой. И если твоя смерть в правила игры явно не вписывается, не уверен, что то же применимо к мальчикам».
«Значит, с нами они в опасности?» 
«Да. Но без нас – в не меньшей».
«А ты? Ты ведь тоже рискуешь, оставаясь со мной». 
«Они, в отличие от меня, с тобой не повязаны».
«Повязан? Ты?..» 
«Да. – Тёплые пальцы сильнее сжали её ладонь. – Ты доверилась мне. Ты доверила мне свою жизнь. И теперь я за неё отвечаю».
– Стало быть, помимо кеаров на хвосте у нас повиснет неведомый маг крови, да к тому же магистр. – Алексас решился напомнить о своём существовании, когда они уже подходили к трактиру. – Спасибо, что предупредили.
– Да, путешествие будет непростым, – безмятежно подтвердил Арон. – Однако без нас вам вряд ли будет легче.
– Едва ли не единственный обитатель Аллиграна, способный защитить нас от кеаров, сам гоним врагами похлеще. Прекрасно. – Алексас пнул что-то маленькое и белое, подозрительно напоминавшее птичий череп. – Ладно, смерть в пасти кэна всяко быстрее, чем под пытками палачей. Почту за честь оберегать Ташу-лэн от подстерегающих её опасностей… как и пристало потомственному благородному рыцарю.
– Честь, скажем так, сомнительная, – сказала Таша, чтобы быть справедливой.
– Зависит от того, какое вознаграждение ждёт в конце.
От неё не укрылась не то что скабрёзность тона – намёк на неё, прозрачный, как тончайшая вуаль.
– Точно не то, чем обычно заканчивают сказки о девах в беде и благородных рыцарях на белых скакунах. Хотя бы потому, что белый конь у меня у самой есть, а значимость рыцарей сильно преувеличивают.
Лишь когда Алексас тихо засмеялся, оценив шпильку, Таша подумала, что оберегать законную королеву для заговорщика, мечтающего вернуть её династию на престол, – вполне себе честь.
Но об этом Алексасу Сэмперу пока знать не обязательно.

«Я должна найти того, кто сделал это с нами. Выше нос…» 
– С Нирулин мы обо всём договорились, – сказала Таша, покусывая кончик пера, мучительно царапая клочок бумаги, который ей выдал трактирщик. – Мы уедем сейчас, девочка останется в комнате до утра, а там Нирулин её заберёт. Можно ведь так?
«…жди меня, стрекоза…» 
– Пожалуйста. Деньги-то вперёд заплачены. – Цверг не выказал и тени удивления, отстранённо черкая что-то в гостевой книге. – Хотя вам на ночь глядя ехать не советую. Кое-кто уже доездился.
– О чём вы?
Алексас, прихватив из комнаты свои сбережения, отправился в конюшню при трактире – покупать лошадь. Благо цверги понимали, что свежий отдохнувший конь может понадобиться путникам в любой момент. Арон поднялся наверх, собирать их немногочисленные пожитки; Таше поручили объяснить ситуацию трактирщику и написать записку для сестры.
Казалось бы, самое лёгкое – но не настолько, как Таше хотелось бы.
– Прошлой ночью на тракте подстерегли торговый обоз. Верстах в десяти отсюда, – сказал господин Ридлаг. – Шёл в Камнестольный из Нордвуда.
– Ограбили?
– В том-то и дело, что нет. Товары не тронуты. Хотя обоз оказался непростой. Они в ящиках с фруктами «эйфорин» везли. – Посмотрев в её непонимающее лицо, трактирщик усмехнулся. – Это дурман. Порошок. Его в язык втирают, чтобы забыться.
– А…
– За такую партию можно было немало золота получить. Стража сперва и подумала, что это разборки торговцев дурманом, но те бы товар забрали. А тут просто вырезали всех, кто обозом ехал. Возниц, стражников, путников.
Таша медленно, медленно макнула кончик пера в чернильницу.
– И сколько… жертв?
– Пятнадцать, кажется.
«…я вернусь…» 
Рука непроизвольно удлинила хвостик последней буквы в нервную закорючку.
Кажется, Таша подозревала, для чего кому-то понадобилось умертвить пятнадцать человек неподалёку от места, где остановилась она.
– Но, пожалуй, вы вовремя уезжаете, – буднично продолжил цверг. – О вашем найдёныше уже спрашивали.
Чернильная клякса жирным пятном расплылась на столешнице, когда Таша забыла донести перо до бумаги.
– Кто?
– Заходили сегодня… трое молодых людей. – Трактирщик не поднимал взгляда, но перо его в свою очередь замерло в одной точке. – Одеты хорошо, но неброско. Вооружены. Спрашивали, не видели ли здесь юношу, по описанию поразительно походящего на того, что привезли вы.
Кеары… Немного же времени им удалось выиграть.
– И что вы им сказали?
– Правду.
Ташины пальцы судорожно скомкали опахало письменного пера…
– Что я подданный Короля Подгорного, а не Его Величества Шейлиреара, – добавил цверг, – и даже если бы у нас таковой останавливался, мы сведений о постояльцах не даём.
…чтобы облегчённо разжаться.
– И они ушли?
– Предварительно повторили свой вопрос и подкрепили его парой золотых. Я взял. Отчего же не взять, раз дают? Поблагодарил и честно повторил свой ответ.
«…люблю и в нос целую. Таша». 
– Спасибо, – отложив перо, сказала она искренне.
– Да не за что особо. Советую только внимательнее присматриваться к людям, которых разыскивают подобные ребята.
– Не беспокойтесь. Уже присмотрелись.
Из-под тёмных кустистых бровей трактирщик следил, как Таша сжимает записку в чернильных пальцах.
– Счастливо, Фаргори-лэн, – сказал цверг. – Я рад, что вы с отцом смогли помочь Лин.
Мысок девичьего башмачка, уже готовый коснуться лестницы, настороженно замер.
– Наслышан я, что среди дэев немало целителей встречается. Да и вряд бы Лин так просто согласилась о вашей сестрёнке заботиться. Вот в благодарность за спасение дочери – другое дело. – Господин Ридлаг улыбнулся её растерянности. – Не волнуйтесь. Если кто меня спросит о вас или девочке, я тоже… скажу правду. Берегите себя, ладно?
Взбегая наверх, Таша думала, что в мире куда больше хороших людей и цвергов, чем кому-то может показаться.
Арон уже ждал, вскинув котомку на плечо, бросив на кровать Ташину сумку, готовую к новому пути. Таша выдвинула ящик тумбочки – просто на всякий случай (хотя наверняка чтецу нетрудно было подсмотреть в её воспоминаниях, куда она бросила мокрые вещи). Обнаружив ожидаемую пустоту, положила записку на стол.
Прежде чем вскинуть сумку на плечо, подошла к Лив.
Поправлять сестре одеяло не требовалось, но Таша всё равно это сделала. Убрала тёмные волосы с худого личика. На прощание коснулась губами детской щеки.
Прощание… слишком жуткое слово. Особенно для двух детей, которые прожили слишком мало, чтобы прощаться с кем-либо – тем более друг с другом.
– Я вернусь, Лив. – Согнув указательный палец, Таша подцепила им маленький пальчик сестры. Легонько потрясла безответную ладонь. – Обещаю.
Сцепив мизинцы, дети мирятся. Сцепив указательные – дают зарок, который не могут нарушить.
Комнату Таша покинула, не оглядываясь.

– А всё-таки – куда мы? – осведомился Алексас, пока двое коней поднимались по горной тропе.
Крепкий рембельский мерин, которым разжились братья Сэмперы, был мышиного оттенка и явно не чуждался меланхолии. Грубоватый широкий корпус компенсировали изящные ноги, покрытые длинной густой шерстью, и не тронутая ножницами волнистая грива. Копыта конь переставлял так уныло, будто всю жизнь пасся вольным единорогом на разнотравных альвийских полянах, но был похищен оттуда презренными людьми и впал в состояние глубокого безразличия по отношению к своей горестной судьбе.
– В горы, – ответил Арон.
Лица Алексаса Таша не видела, но поняла, что он закатил глаза.
– Смотрю, вы обожаете подтверждать очевидное. Или все вам подобные имеют привычку считать людей идиотами?
Тропа потихоньку становилась круче. Молчал ночной лес – редкий, из невысоких сосенок и затесавшихся пихт. Лунный свет заливал тропинку голубым серебром, выплавляя на ней тени всадников и коней.
Это помогало Таше не захлебнуться страхом, притаившимся на задворках сознания, терпеливо выжидавшим момента, когда луны погаснут и густая тьма возьмёт своё.
– При благоприятном стечении обстоятельств я надеюсь подыскать симпатичную, годную для ночлега, не занятую зверьём пещеру. – Арон направил Принца на узкую тропку меж выступивших скал. – Но сойдёт и ровная площадка.
– И когда за нами охотятся эти твари, вы уводите нас в абсолютно безлюдное место?
– Потому и увожу, что охотятся. Как вы могли убедиться, кэны убивают, не раздумывая. Если кто-то встанет у них на пути, пока они пытаются добраться до нас, это кончится плачевно.
Подъём действительно привёл к ровной каменистой площадке. Одной стороной она приткнулась к отвесной скале, с двух других укрылась нагромождениями валунов, а с последней открывала неплохой вид на предгорье. На краю виднелся лес, нить тракта вдали, сияние огней Приграничного, освещённая дорога к вратам. Таша подошла к самому обрыву, позволив ветру запутать волосы: он нёс терпкий запах хвои, смолы и пьянящий аромат ночной свежести. Небо дразнило недосягаемостью сумеречной выси.
Жаль всё-таки, что теперь ей не перекинуться в птицу без опаски, что небо откажется её отпускать.
Таша смотрела на королевство, стелившееся к её ногам. На пропасть, льнущую к скале, манившую пустотой, долгим полётом наедине с пряным ветром и летней тьмой.
Если бы у неё сейчас были крылья…
…или можно просто шагнуть вперёд? Полететь, почувствовать под руками ветер, вспомнить, каково это – когда есть только этот ветер, небо и ты. Стать свободной – от земли, от людей, от проблем, от жестокости, несправедливости, боли…
…не на короткий полёт в крылатой личине…
…всего один шаг…
– Таша.
Она вздрогнула. Обернулась.
Арон стоял прямо за спиной, чуть вскинув руку – так, словно готовился удержать её за плечо. От чего-то, что самой Таше сейчас казалось глупым и страшным.
– Не поможешь собрать веток для костра?
Слова прозвучали спокойно, дружелюбно. Будто человек перед ней не мог услышать, о чём она только что думала. Будто не произошло ничего, что стоило бы внимания.
Переборов желание оглянуться, Таша кивнула.
По отвесному скалистому склону, к которому притулилась площадка, трещиной пролегло маленькое ущелье, поросшее плющом и раскидистыми кустиками можжевельника. Выискивая среди них сухие ветки, Таша обнаружила родник: он бил прямо из скалы и уходил в неё же, исчезая где-то в плюще.
– Как бы эта капля камень не подточила, пока мы спать будем, – заметила Таша, когда они умылись и напились вдоволь, а Арон принялся складывать можжевеловый костерок. Вода была такой холодной, аж зубы ныли, чуть сладковатой – и невероятно вкусной.
– Раз до этой ночи не подточила, то сегодняшнюю точно продержится, – заверил дэй, завершая замысловатую конструкцию из веток. – Джеми, не подсобите?
Вместо ответа мальчишка пропел короткую фразу: мир отозвался на неё мурашками на коже и язычками пламени, разом охватившими можжевеловую пирамиду.
– Смотрю, вы со светом и огнём в принципе хорошо ладите, – сказала Таша, сев рядом с Ароном, протянув руки к костру. Дым пах пряностями, чем-то тёплым и очень летним.
– Свет и огонь – мои стихии, – буркнул мальчишка с неприязнью. Сел – так, чтобы между ним и «порождением Мирк» остался костёр. – Учитель всегда говорил. – Уставился на пламя, сплетавшее оранжевые язычки в сложную текучую виньетку. – Вермиллион Торнори.
Таша в вежливом недоумении посмотрела на него поверх огня. Но обращались не к ней.
– Его звали Вермиллион Торнори. Моего учителя. – Мальчишка сгорбился на жёстком камне – худой, нескладный, несчастный. – Я никогда не называл его по имени. «Учитель». «Магистр Торнори». Просто «магистр». Как угодно, только не «Вермиллион». – Тени взрослили веснушчатое лицо, прятали глаза, и было неясно, кому всё это говорится: Арону – или тёмной пустоте, подступавшей к границам их маленького круга тепла и света. – Он велел жить, пока не забудется его имя и не прославится наше. Но я не хочу, чтобы его имя забылось.
– Не забудется, – сказал Арон. – Он с вами, пока вы помните его.
Слова были простыми, безыскусными, избитыми. Но когда Джеми Сэмпер кивнул, тени на его лице стали чуточку меньше.
– Много вас было? В Венце? – спросила Таша, почти неожиданно даже для себя. – Тех, кто хотел свергнуть Шейлиреара?
По тому, как вальяжно мальчишка облокотился спиной на ближайший валун, вытянув ноги, стало ясно: ответит ей совсем не Джеми.
– Достаточно, – сказал Алексас.
– И у всех родные погибли Кровеснежной ночью?
Юноша склонил голову – с той вежливой, какой-то ускользающей улыбкой, которую Таша уже почти привыкла видеть на его лице, когда Алексас Сэмпер смотрел на неё. Словно в каждом её слове он считывал одному ему ясный юмор.
– Не совсем понимаю, к чему вы клоните.
– Просто… – Таша потянулась за сумкой: скорее чтобы занять руки, чем из-за того, что действительно проголодалась, – мне кажется, тех, кто не пострадал от него лично, он должен вполне устраивать. Шейлиреар. – Доставая лепёшки и копчёное мясо, купленные в таверне перед дорогой, она избегала смотреть на юношу по ту сторону костра. – При нём ведь живётся лучше, чем при Бьорках. Во всяком случае, лучше, чем при короле Ралендоне.
– Шейлиреар слишком умён, независим и неудобен, чтобы не нажить себе врагов, – сказал Арон, пока Алексас только недобро щурил глаза, в ночи казавшиеся чёрными. В словах звучала странная смешливая горечь. – Кто-то потерял слишком многое Кровеснежной ночью. Кто-то потерял многое позже, из-за его политики. Где выгода простому люду, беды тем, кто раньше его обирал. Иные цверги предпочли бы вернуть времена, когда Подземный Народ не так тесно сотрудничал с людьми, когда имели силу другие договорённости. Им проще спонсировать заговор против Шейлиреара, чем пойти против собственного короля. Подгорные Короли приходят и уходят, а Его Величество продавливает цвергов ещё с тех времён, когда не был Его Величеством. – Дэй взял у Таши предложенную лепёшку: еду она покупала сразу на троих. – Кто-то просто предпочёл бы видеть на троне личность более… послушную. Того, на кого можно повлиять. Кто будет прислушиваться к мнению других.
– И править так, как выгодно им? Как Ралендон, который танцевал на балах и ставил домашние оперы, пока его Первый Советник взвинчивал налоги, поощрял произвол и доводил страну до голода и разрухи?
– Но они же не похожи на того Советника. Они будут править мудро. Просто учитывать свои интересы.
Ирония в голосе была практически неразличима.
– Стало быть, вы оправдываете его. Шейлиреара. – Когда Алексас всё же заговорил, он почти пел, но эта песня морозила слух. – Может, вы ещё считаете, что он имел право устроить ту резню?
– Не он в ответе за Кровеснежную ночь. – Таша смотрела в огонь, держа в пальцах нетронутую лепёшку и тонкую полоску копчёного мяса; ей снова вспомнилось яблоко в карамели, которым однажды угостил её у нордвудского фонтана незнакомец в чёрном. – Он тогда сидел в темнице. Он не отдал ни единого приказа, пока толпа не провозгласила «да здравствует король». Резню устроил народ. Об этом почему-то все забывают.
– Все, кто тогда погиб, погибли во имя него. От рук тех, кто действовал в его интересах. От рук тех, с кем было заранее условлено, что после переворота он сядет на трон.
– Я знаю, что тогда погибло много хороших людей. Но много плохих тоже. А многие хорошие служили или помогали плохим. – Таша всё-таки поднесла мясо ко рту, впившись в него так, словно его срезали с кого-то, лично ей насолившего. – Тем, кому не было дела, что за пределами дворца от голода умирают люди.
Алексас следил, как девушка яростно уминает скудный походный ужин.
– Так, по-вашему, он всё-таки имел право. И те, кто умер тогда, заслужили это.
– Я не знаю. Может быть. – Чтобы ответить, кусок пришлось проглотить почти не пережёванным. Но привычку не разговаривать с набитым ртом Таша усвоила слишком хорошо, а ответить слишком хотелось. – Во всяком случае, я пыталась так думать… до недавних пор.
– А что изменилось?
– Я поняла, что иногда Богине плевать, виновен ты в чём-то или нет. Страшное просто случается. Даже с теми, кто никак и ничем этого не заслужил.
Алексас долго смотрел, как девушка один за другим отправляет в рот куски пряного цвергского хлеба, отщипывая их так, словно клевала пальцами. Умнее было взять пресный, но Таше хотелось скрасить дорогу хотя бы едой повкуснее.
– Если благородная лэн на белом коне будет так щедра и не оставит бедного потомственного рыцаря в час нужды, – сказал он потом, – буду очень признателен, если вы разделите со мной вашу трапезу.
К разговору они так и не вернулись. В том, что её услышали, Таша убедилась гораздо позже: когда они уже легли, постелив плащи прямо на жёсткий камень, и засыпали под негромкое фырчание привязанных коней и потрескивание гаснущего костра.
Наверное, человек не расслышал бы за этим рваные, прерывистые вдохи того, кто очень не хочет, чтобы люди рядом поняли, что он плачет. Но Таша не была человеком.
Братьям Сэмперам тоже недавно пришлось усвоить тот же урок, что преподали ей. И остаться наедине со своими потом  – теперь, в ночной тишине, когда им не приходилось куда-то идти, с кем-то пикироваться, что-то доказывать и подозревать.
Если Алексасу Сэмперу не пристало плакать, то Джеми Сэмпер слишком походил на человека, который пока не отучился от этой роскоши.

* * *

Темнота. Липкая, непроглядная. 
Шаги. Медленные, почти незаметные. 
Тишина. Что-то ждёт позади, затаилось и ждёт… 
– Рад, что вы наконец решились на свидание. 
Она сама не знает, почему не решается обернуться. 
– Кто ты? 
– Ты знаешь сама. 
– Я хочу знать твоё имя. 
– Оно тебе ни к чему. Пока, – в голосе нет ни издёвки, ни насмешки, ни вкрадчивости. Он приятный и дружелюбный настолько, что даже кажется смутно знакомым: словно к ней обращается давно потерянный друг. – Имена всегда дают власть. Моё даст к тому же бремя знаний, которые тебе сейчас не вынести. 
– Или ты просто трус, который не хочет, чтобы его можно было найти? 
– Я сам найду тебя, девочка моя. Всегда. Везде. 
– Я не твоя. Никогда не буду твоей. 
Он смеётся. Тихим, коротким смешком, сдержанным и почти безрадостным. 
– За что? Почему я? Почему ты делаешь это со мной? 
– Тем, кого больше других люблю, готовлю я самые тяжёлые испытания; ибо лишь через боль можете вы стать сильнее, очистить разум и душу от заблуждений, узреть свет, что сияет внутри вас. 
Она не сразу узнаёт цитату из Писания. 
– Так, по-твоему, ты пытаешься мне  помочь?
– К этому знанию ты ещё не готова. Я говорил. Скажи лучше, как долго ты собираешься скрывать от новых знакомых, что они подобрались к заветной мечте Венца так близко, что могли бы коснуться её рукой… Хотя по меньшей мере одному не требуется дополнительных причин, чтобы желать этого. 
– Я… так всё из-за этого? Из-за моего происхождения? 
– Не только, скажем так. – Она почти чувствует, как чужое дыхание касается макушки. – Твоя мать хотела бы этого. Чтобы ты оказалась в Венце. Сама знаешь. 
В этой тьме она не ощущает ни своего тела, ни своих рук – и тем больше хочет сжать их в кулаки. 
– Не смей. Говорить. О маме. 
– Ты всю жизнь была послушной дочерью. Делала всё, чтобы радовать её. Она это заслужила, не спорю. В конце концов, она жила только ради тебя. Так почему теперь ты молчишь? 
– Замолчи. 
– Скажи своё имя, и у вас с сестрой снова появится дом, где вы почувствуете себя в безопасности. Скажи своё имя, и тебя примут люди, которые почтут за честь разобраться с твоими врагами и решить твои проблемы. Скажи своё имя, и этот мальчишка рухнет ниц к твоим ногам, и вся его неприязнь к «порождению Мирк» исчезнет, как дым. Люди так легко готовы простить недостатки тем, кого возвели на пьедестал. – Он говорит почти задумчиво. – Твоей матери «посчастливилось» родиться не в то время. В другую эпоху её бы не клеймили Мирковым отродьем, а носили на руках, как всякую милую принцессу, не чуждую доброты и милосердия. 
– Я сказала, замолчи. 
– Это всё, чего она желала. Видеть тебя на законном месте, окружённую роскошью, преданными людьми, восторженными слугами. Она, правда, считала, что быть королевой – в первую очередь умение украсить собой любой бал… не её вина. Её отец тоже сваливал скучные государственные дела на мужчин, у которых, по его мнению, не было дел поинтереснее. Едва ли ты сможешь играть иную роль. Ты сама понимаешь, что от тебя потребуют в обмен на покровительство – потому и таишься… пока. Если эта безумная авантюра увенчается успехом, и ты свергнешь короля, которого не хочешь свергать, и всё не закончится тем, что ваши с сестрой головки полетят с плеч, ты всё равно слишком мало смыслишь в управлении страной, чтобы не позволить мудрым советникам направлять каждый твой шаг. Но что ещё в такой ситуации может сделать беспомощная девочка, даже такая умная, как ты?.. 
– Заткнись! 
Она оборачивается, но позади – никого и ничего. Она одна во тьме, и лишь тихий смех исчезает вдали. 
Всё тише, тише… 
Таша резко открыла глаза: прямо над ней мерцала в тёмной выси звёздная шелуха. Рядом светился меч, который Арон снова оставил между ними, на палец вытащив из ножен.
Не найдя дэя там, где он засыпал, Таша завертела головой.
У края скалы ночь очертила контуры тёмной фигуры на фоне неба – её присутствие успокоило, как всегда.
– Опять кошмары?
Почти шепчущий голос прозвучал неожиданно ясно.
Арон не смотрел на неё, но знал, что она проснулась. И знал, от чего.
Нужды отвечать не было, но Таша всё-таки кивнула.
Дэй оглянулся через плечо. В звёздном свете, едва окрашивающем предметы, она не могла толком разглядеть его лица: будто сам – тень, и лишь воротничок фортэньи бледнеет во тьме…
– Иди сюда.
Она послушно поднялась на ноги. Поморщившись – тело не слишком одобрительно относилось к ночёвке на жёстком камне, – перешагнула через спящего Джеми.
…«вот ещё что, сын мой. Распределите время так, чтобы Джеми всегда был с нами от сумерек до зари. Секунды, что уходят на перемену мест, могут стоить жизни кому-то из нас»… 
Последнее, что сказал Арон перед тем, как пожелать им приятных снов. Таша оценила, как тонко от братьев утаили, что бояться им стоит в первую очередь за собственную жизнь. Особенно потому, что её делили на двоих.
Держась так, чтобы краем глаза видеть светящийся меч, она опустилась рядом с дэем на камень, ещё хранивший тепло летнего дня. Ночная долина расстилалась почти у них под ногами.
– Это же был просто сон? – сказала она тихо. – Мои страхи? Мои мысли?
– Не стоит принимать всерьёз ничто из посланного врагом. Особенно таким, кто таится в тенях. Особенно во сне. И вспоминать об этом не нужно. – Арон склонил голову, как перед молитвой. – Я слышал, о чём ты думала. Продолжала думать. Перед тем, как уснуть.
Таша помолчала. Лишь пальцы судорожно стиснули гладкий лён на коленках.
…почему у неё нет крыльев? Без крыльев нет неба. Без крыльев нет ветра.
Без крыльев ты – человек…
– За что, Арон?
Ветер дарит свободу. Ветер дарит забытье.
Ветер дарит забвение – человеческого…
– За что мама? За что Лив? Почему – я?
Он смотрел на неё, не отвечая.
– Я не знаю, что проще. Думать, что меня наказали, потому что я не очень хороший человек, или поверить тебе – и понять, что наказать могут ни за что. – Она почти рассмеялась. – Почему нас ненавидят, Арон? Ненавидят… оборотней? Наше проклятие… это же не проклятие, а дар. Только кто-то обращает его в проклятие, а кто-то нет.
– Люди не любят тех, кто отличается от них.
– Мы не виноваты в том, что мы другие!
– Я знаю, Таша. Я знаю.
– Тогда за что, Арон? За что нас травят, как допускают всё это? Как допускают… то, что происходит сейчас?
Он молчал.
– Я всегда искала ответ. Я почти нашла его. Я решила, мой отец… тот, кого я долго считала отцом… заслужил это. Я решила, Бьорки заслужили это. Все, кроме мамы, потому она и спаслась. Она же хорошая, ей не за что было умирать. Я никогда не говорила ей этого, потому что знала, что она мне этого не простит. Это было ужасно, но я решила так. Но что сделала мама, чтобы заслужить такую смерть? Что сделала Лив, чтобы проснуться сиротой? Что я сделала? – лихорадочный шёпот глотал окончания слов. – Льос, Богиня-мать. Так говорят, верно? Так скажи мне, Арон, какая мать допустит такое? Войны, убийства, кровь… смерть. Она могла создать идеальный мир, мир, где не было бы боли, смерти, горя, болезни, бедности. А она дала нам это.  Почему?
Ответь мне,  думала Таша, переводя дыхание, глядя на дэя почти с мольбой. Пожалуйста, Арон. Ответь на то, что до тебя я никогда и никого не решалась спросить. 
Ты можешь ответить, я знаю. 
Ты ведь, похоже, можешь почти всё… 
– Нам подарили мир. Нам подарили жизнь. И нам подарили свободу воли. Что дальше делать с нашим миром и нашими жизнями, решаем мы. Только мы. – Голос дэя был тих и нетороплив, словно взвешивал каждое слово. – Любящая мать не станет держать ребёнка в клетке. Она расскажет ему, где добро и где зло. Где грань между ними. Что делать можно, а что против морали и совести. Она расскажет ему это – и выпустит на волю, и не будет карать за малейший проступок, ибо дети учатся на своих ошибках и взрослеют – через них. И ошибки часто сопровождает боль, не только для нас самих. Как ребёнок распорядится дарованной ему свободой – будет ли раз за разом оступаться и расшибать лоб в кровь, или пойдёт другой дорогой, или решит внимательнее смотреть под ноги… это зависит только от него.
– Но какая мать останется в стороне, если увидит, что её ребёнку причиняют боль? Беспричинно, безнаказанно, ни за что? Почему она  позволила, чтобы с нами случилось такое? Не препятствовала…
– Потому что тот, кто сотворил это с вами, тоже её дитя. Ребёнок, который когда-то оступился и не захотел подняться. Он падает, падает в пропасть… но рано или поздно он достигнет дна, Таша. За все наши дела, большие и маленькие, хорошие и плохие, рано или поздно следует воздаяни…
– Нет!
Крик пронзил ночь, отдавшись в скалах почти птичьим эхом.
– Оправдания, слова, одни треклятые пустые слова! – Таша вскочила на ноги, крича, уже не пытаясь сдерживаться. – Лучше считать, что её  нет вовсе, чем притягивать за уши глупые оправдания! Я не хочу, Арон, не хочу молиться, не хочу верить в того, кого не могу любить, не могу уважать, не могу понять и простить! Мама… мама не верила, и я… не хочу, не хочу, не…
Слова колким комом застыли в горле.
Камень больно стукнул коленки, когда Таша упала, не устояв на ослабевших ногах. Скрючилась, уткнув лицо в ладони, судорожно дыша, глотая крик – чувствуя, как бережные руки легко касаются её плеч.
Следующее, что она поняла – что уткнулась лбом в чёрную накидку, прижалась к дэю и плачет; плачет, тонко всхлипывая, и слёзы расчерчивают её щёки прохладным огнём.
– Тише. Тише. – Арон не покачивал её, не гладил по волосам. Просто обнимал. – Да, порой трудно верить в божье милосердие. Я знаю. Но ещё труднее жить без веры.
Его голос был уверенным, словно тихий шёпот живящего весеннего дождя, словно слова касались не слуха, но сразу сердца.
– Знаешь… верить ведь можно и не в богов.
Подобное изречение из уст служителя Пресветлой помогло Таше на миг забыть о плаче.
– А во что?..
– В добро. В чудеса. В свет. В хорошее. В это ты веришь – даже сейчас, я знаю. Ты верила, что сможешь спасти сестру. Ты веришь, что Лив проснётся. Ты веришь, что мы победим. – Когда вместо очередного всхлипа последовала тишина, дэй убрал с её лица растрёпанные пряди, липнущие к мокрым щекам. – Плачь. Плачь за всё, с чем не можешь смириться, за всех, кого потеряла, за всех, с кем рассталась. Плачь – а потом улыбнись. И вспомни, что всё обязательно будет хорошо.
Когда Таша подняла глаза, посмотрев на него, губы её ещё дрожали.
– Арон…
– Да?
– Спасибо.
– За что?
– Что ты есть. Что встретился мне. Что пошёл со мной. – Пальцы комкали чёрную накидку, цепляясь за скользкий шёлк так, будто от этого зависела её жизнь. – Без тебя… я бы пропала, попалась убийцам, кэнам, «хозяину» этому… а я боялась, что ты не такой, каким кажешься, а о том, чем тебе ради меня жертвовать приходится, даже… даже не…
Ткань фортэньи впитала можжевеловый дым, но она различала и другой запах. Арон пах ладаном, церковным воском, вереском, шалфеем и немножко – лавандой. Спокойно. Медово. Чуточку горько.
Вспомнился совсем другой запах – тяжёлый, хмельной, щипавший ноздри и глаза, когда ей хотелось плакать.
…маленькая девочка выбегает в коридор, навстречу шагам того, кто даже в день рождения дочери задержался за кружкой соседского пива. Сбивчиво извиняется, что не дождалась, что праздничный ужин прошёл без него, тянет за рукава на кухню, где ждёт лучший кусок пирога, с трудом отбитый у Гаста – но хмурый взгляд скользит по лицу, не видя его, и руку вырывают из пальцев, чтобы отодвинуть дочь с дороги… 
…маленькая девочка почти визжит, колотясь в дверь запертой кладовки, пока удушливый мрак заливается в горло и лёгкие. Снаружи кричат мама и тот, кто зовётся её отцом – он орёт что-то о глупой блажи, что не надо нянчиться с избалованной соплячкой и баловать её зажжёнными лампами, что нет ничего страшного в этой грёбаной темноте, что сейчас она в этом убедится… 
…маленькая девочка хвастается хорошей оценкой, чтобы в очередной раз удостоиться равнодушного кивка; маленькая девочка съёживается, когда на неё замахиваются за разбитую кружку; маленькая девочка недоумённо спрашивает у мамы, откуда на её руках синяки… 
Многое Таша поняла только позже. Повзрослев. Одной из этих вещей было осознание, что она зачем-то раз за разом продолжала ждать защиты, утешения и любви от того, кто никогда и ничего ей не давал. Никогда бы не дал. И это не могли изменить ни хорошие оценки, ни примерное поведение, ни заботливо оставленный кусок пирога с вишенкой на посахаренной корке (самый вкусный), ни любые другие способы, которыми маленькая девочка могла и надеялась выслужить отцовскую любовь.
– Ты подумаешь, наверное, что я с ума сошла… всякий подумает, я сама так думаю, но… я тебя очень люблю. – Таша обречённо зажмурилась. Прекрасно сознавая, как глупо всё, что она говорит. – Правда. Несколько дней знаю, а люблю – будто вечность. Ты… ты мне как отец стал. Лучше, чем он. Мой отец… не родной, а который меня растил… ты сам, наверное, видел, какой он был. – Она прерывисто вдохнула, гася непрошеные рыдания, не желавшие сдаваться так просто. – Я ненормальная, да?
Какое-то время она слушала его молчание.
– Нет, – наконец ответил дэй. – И я тебя полюбил. Без тебя не пропал бы… но с тобой жизнь стала куда веселее.
Она не то хихикнула, не то всхлипнула в последний раз. Не зная, почему ей вдруг сделалось легко-легко – от этих его слов или от всех предыдущих, – но чувствуя, что слёзы кончились.
Арон коснулся губами её макушки. Осторожно, не разжимая рук, встал. Поставил её на ноги и лишь тогда – мягко отстранил.
– Теперь уснёшь?
Таша, кивнув, тыльной стороной ладони вытерла влажные щёки. Отвернувшись, широким шагом вернулась к мерцающему клинку и можжевеловому пеплу, по ту сторону которого лежал Джеми – сопя так усиленно, что сомнений в его бодрствовании не оставалось.
Всё слышал… ну и ладно.
Пусть слышит.

* * *

Откладывая зеркальце, он улыбался.
– Давно вас таким не видел, – заметил Альдрем.
– Я давно этим не занимался.
– Даже когда занимались, таким редко бывали.
– Это особый случай.
Подливая в фужер блеснувший янтарём напиток, слуга молчал; но молчание это звучало чрезвычайно выразительно.
– Ты чем-то озадачен, Альдрем.
– Это признание… довольно неожиданно.
– По мне так вполне ожидаемо. – Он взял бокал в руку. – Она не знала отеческой любви, а ей отца хотелось. Она любила того, кого считала отцом, но тот ей взаимностью не отвечал. А он – ответил. Чужой по крови человек, чудесным образом заменивший ей желанного родителя… во всяком случае, она так думает.
– А его «люблю»?
– Полюбил , Альдрем. Акценты – это очень важно. И его «полюбил» – принятие её правил и её пути. И отрезание прочих.
Альдрем помолчал.
– Она и правда ещё ребёнок, – сказал он потом: печаль в голосе была почти незаметна.
– Можешь не волноваться. Она повзрослеет. Гораздо быстрее, чем сама того хочет. – Он рассеянно водил пальцем по краю бокала. – Я ей в этом помогу.
В камине обыденно потрескивало пламя. Огонь – это так… символично. В конце концов, эти игры всегда были на грани. Он играл с огнём, несмотря ни на что, ведь в игре без риска нет никакого интереса.
– Она всё же очень милая… особенно когда винит себя в вещах, за которые её впору с улыбкой гладить по голове.
– У меня хороший вкус. – Он листал страницы своей памяти. – Она хочет помочь всем вокруг, даже когда сама отчаянно нуждается в помощи. Она даже в чумазом конюшонке углядит обладателя красивых глаз. Она видит мир прекрасным и удивительным, в лужах замечая не грязь, а отражённые облака. В глубине души она считает жизнь сказкой с обязательным счастливым концом… даже сейчас, когда та её так потрепала.
Шестая. Она шестая… сакраментальное число. Шестая и последняя. Замыкающая круг.
Это тоже символично. Даже не учитывая всех других символов – включая её саму.
– Поразительно то, что это срабатывает. Окружающие видят, что о них думают хорошо, и их это трогает. Они стараются не обмануть её ожиданий… и я искренне надеюсь, что даже это не даст тебе повода меня осуждать.
Он даже головы не повернул. По-прежнему смотрел в огонь, обводя пальцем хрустальный край.
– Я всегда на вашей стороне. – Слуга ответил без испуга, почти устало. Слишком хорошо знал мельчайшие оттенки его интонаций, чтобы отличить дружеское напоминание от настоящей угрозы. – Вы же знаете.
– Знаю. – Он поднял бокал на уровень глаз. – Но знаю и то, что в этот раз мне самому нелегко себя не осуждать.
Эта игра определённо выходила не такой, как остальные. По многим причинам. Впрочем, и правила везде устанавливали разные, и ставки – соответственно. В этот раз правила были действительно  сложны, но и на кону стояло всё.
Лебединая песнь обязана быть лучшей. Последнее творение мастера должно остаться в веках. Пусть этой игре и не суждено быть воспетой в песнях.
Во всяком случае, всей правде о ней.
– Может, по такому поводу я даже изменю своим предпочтениям, – произнёс он вслух. – Наконец.
– Предпочтениям, господин?
Он посмотрел на пламя, плескавшееся в жидком янтаре, вязнувшее в россыпи пузырьков, что жемчужными нитями тянулись со дна к поверхности. Улыбнулся.
– Оказывается, сидр Фаргори действительно не так плох…

Глава девятая
Быстрее смерти

– И тут на тропу выпрыгивает, – Гаст держит зловещую паузу, – как думаете, кто?.. 
– Кузнечик? – пищит Лив. 
Ребятня вокруг дружно хохочет, и Гаст обиженно вздёргивает подбородок: 
– Какой к дамнарам кузнечик?! Висп! Хотя ты, мелкая, и не знаешь небось, кто это… 
– Висп из Белой Топи. – Таша невзначай щёлкает сестру по носу – вредина Лив только хихикает. – Болотный дух, заманивает неосторожных путников в трясину светом волшебного фонаря… вернее, заманивал: если он и существовал, его уже лет двести никто не видел. В прошлом веке Мастера Адамантской Школы всю Топь прочесали, но ничего не нашли. И не думаю, что он умел прыгать. 
– Не сомневался, что высокородная Фаргори-лэн и на этот счёт может лекцию прочитать. Конец легенды сама тогда рассказывай. 
– Нет уж, Онван-энтаро. Ещё одна история, и прощай, мой бедный язык. 
– А пошлите к взрослым, – предлагает Лайя Зормари, выплетая цветочный венок. 
– Пойдёмте, – поправляет Таша не задумываясь. 
Удостаивается взглядов, что в очередной раз заставляют её пожалеть об издержках маминого воспитания. 
– Идём, идём, – торопливо подхватывает Гаст. – Раз вас мои россказни не пугают, дядюшкины рассказы уж точно заставят… штаны намочить. Скажем так, раз тут нежные лэн сидят. 
Их класс как-то сам собой собрался вокруг одного костра – другие сияют поодаль, разбросанные по всему полю, наполняя летнюю ночь тенями и дымом. В Ночь Середины Лета, самую короткую в году, жители Прадмунта всегда собираются на лугу за деревней, чтобы пить, травить байки и жечь костры до рассвета. Есть ещё Ночь Середины Зимы, самая длинная, но в неё, напротив, никто не покидает дом. 
В эти ночи грань между мирами очень тонка. Слишком тонка. Недаром на детей, рождённых в Ночь Середины Зимы, падает проклятие оборотничества. Зато летом люди вовсю стараются воздать должное нечисти, дабы в грядущем году встреча с ней тебя миновала – и чем жутче легенда, артистичнее рассказчик и колючей мурашки у слушателей, тем щедрее сказителю подливают пиво или сидр. 
Приняв ладонь Гаста, Таша поднимается с бревна и тянет за собой Лив, но сестра упирается: 
– Катай меня! 
– Опять? Не много ли хочешь, стрекоза? 
– Покатааай! 
Вздохнув, Таша опускается на корточки; Гаст терпеливо ждёт рядом. Дождавшись, пока сестра вскарабкается на спину, встаёт, поддерживая Лив под коленки. 
– Нно, лошадка! – та ликующе обвивает Ташину шею тоненькими ручонками. 
– Иго-го, – охотно подыгрывает Таша, для пущей убедительности цокнув языком. 
Они идут за остальными сквозь ночь, расцвеченную пламенем, по выкошенной траве. Ветер душистый, травяной, жаркий: не то летний зной, даже ночью не отступавший, не то марево костров. 
– …ночи сменяли дни, начинались новые и так же таяли в ночи. Элль ждала… 
Звучный, распевный голос дэя – ровно так же он читал молитвы и строки из учебника – далеко разносится над полем. Достигнув столпотворения вокруг пастыря, дети ящерками скользят ближе к костру, чтобы под сердитое шипение взрослых рассесться кто где. 
– …пришли мужья, отцы и братья её подруг, счастливые оттого, что война завершилась, – отец Дармиори говорит неторопливо, смакуя слова, как хорошее вино. – Но жених Элль всё не возвращался… 
– Знаешь эту легенду? – шепчет Гаст. 
Таша мотает головой; она самая начитанная в классе (хотя бы потому, что немногие в Прадмунте могут позволить себе столько книг), но в свои четырнадцать едва ли может перещеголять пастыря, который помимо семьи и Богини любит разве что чтение. 
– …Элль плакала и рассказывала о своём горе молчаливой тьме, она призывала смерть, но та не приходила… 
– У смерти и без того дел хватает, чтобы ещё бегать по первому зову к страдающим девчонкам, – ворчит Гаст, и Таша хихикает в ладошку. 
– …и когда она бродила по берегу, то услышала голос возлюбленного, что звал её по имени. Он доносился из топи, но Элль без страха кинулась ему навстречу, ведь она столько раз собирала клюкву на болоте, что знала тропы как линии собственной руки. Она бежала, пока не увидела вдали того, кого так ждала – он улыбался и тянул к ней руки, моля следовать за ним, но от улыбки его веяло холодом, а в ладони сиял мертвенным светом зелёный фонарь… 
Таша наконец понимает, что сама легенда ей незнакома, зато герой рассказа – вполне. И всё равно неотрывно слушает, как несчастная девушка бежит навстречу собственной смерти, следуя за «женихом», что отворачивается и идёт прочь, уводя жертву в топь. 
Из уст отца Дармиори страшные легенды звучат  действительно страшно. Наверное, потому что отец Дармиори сам немного смахивает на злого колдуна из этих легенд. 
– …и когда она наконец прижалась к суженому, то поняла, что не чувствует тепла. Взглянув в его вспухшее лицо, Элль отшатнулась с криком ужаса, но руки его уже превратились в щупальца, что держали её слишком крепко. Глаза его полыхнули огнём, что были ярче и зеленее его фонаря. И, глядя на виспа из Белой Топи, Элль молилась лишь об одном: чтобы сердце её не выдержало и она умерла сейчас, пока чудище не приняло истинное обличье и не подарило ей смерть куда мучительнее, чем она просила… 
– Какой же надо быть дурой, чтобы на такое купиться, – не выдержав, ворчит Таша, когда вокруг начинают хлопать и улюлюкать, а в кружку пастырю подливают сидр: в эту ночь даже отец Дармиори не чуждается ничего человеческого. – Вот скажи, ты бы побрёл на ночь глядя в печально известную Белую Топь, да ещё когда тебя уводят со знакомой тропы? И уводит твой жених, который, конечно же, кажется совсем не странным и объявляется при совершенно не подозрительных обстоятельствах? 
– Я бы его топором по шее угостил, – ухмыляется Гаст. 
– Именно. 
– Хотя, по-моему, девчонки ради суженых иногда и не такую дурь творят. И не только девчонки, – добавляет друг честно. – Любовь – штука такая. Толкает людей на странные вещи. 
– Я в таком случае вообще не хочу влюбляться. Если любовь толкает на  такое.
– Мне вся эта морока тоже не нужна. Но, думаю, нас не спросят. – Таше внезапно протягивают крепкую мозолистую руку. – Давай только договоримся: как бы безнадёжно мы ни втюрились, постараемся не быть дураками. Никаких тебе «всё ради любви». Не тащиться за любовью в топь, если нас попытаются туда затащить. Идёт? 
Таша молча протягивает ладонь в ответ. 
Договор скрепляется торжественным рукопожатием – под ревнивыми взглядами сидящих вокруг девчонок, что придаёт ситуации особую иронию. 
– Сначала рядышком сидят, потом жениться захотят, – ехидно поёт Лив, вспомнив известную дразнилку. 
Отвешивая сестре ещё один щелчок по носу, Таша думает, что ко всем достоинствам дружбы с мальчишкой прилагается существенный недостаток: мало кто верит, что вы можете просто дружить. Впрочем, всё хорошее в её жизни приправляется ложкой дёгтя – и, пожалуй, с этим даже можно смириться. 

* * *

Просыпаться от того, что тебе на голову выплеснули фляжку ледяной воды, не слишком-то приятно.
К сожалению, нынешним утром Таше пришлось убедиться в этом на собственном опыте.
– Джеми!  – подскочив, прорычала она – ещё прежде, чем увидела нависшего над ней мальчишку. Затрясла головой, разметав в стороны капли с кончиков светлых волос. – Я тебя когда-нибудь живьём съем!
– Святой отец велел тебя разбудить, я и разбудил. – Тот с достоинством завинтил крышку опорожнённой фляги. – Я же не виноват, что некоторые иначе просыпаться не желают.
Таша сощурилась на свет: солнце величаво приподнималось над горизонтом, заливая долину текучими, ещё розовыми лучами.
– С чего в такую рань?
– Учитывая, что ночевать нам придётся не в трактире, а столкновение с кэнами на открытой местности приведёт к печальным последствиям, до наступления темноты мы должны пересечь Аларет. – Возвращение Арона, отлучившегося в расселину, сопроводил шёлковый шелест. – Это даст нам немного времени, чтобы добраться до Пвилла без кэнов, наступающих на пятки, – добавил дэй, стряхивая воду с мокрых рук.
– Аларет?.. А, текущая вода!
Аларет бурным ручьём стекал с гор и ленточкой пересекал долину с востока на запад, разделяя Заречную и Окраинную, по мере приближения к озеру Дэланин превращаясь в реку столь широкую, что с одного берега с трудом просматривался другой. Летом и осенью паромщики на реке неплохо зарабатывали: тракт проходил ближе к западной окраине гор, оставляя в стороне и озеро, и Аларет, имевший дурную привычку бурно разливаться по весне. Для тех, кто направлялся в восточные города, путь по тракту означал порядочный крюк – паромом выходило куда быстрее.
– Значит, до темноты мы должны пересечь всю Заречную?
– И найти безопасное место для ночлега. Но дни нынче долгие, а мне поведали о тропе, которая позволит срезать путь. Выскочим неподалёку от Пвилльской переправы, там переберёмся паромом.
Зевая, Таша мстительно щёлкнула зубами у самого носа Джеми. Улыбнувшись, когда тот вздрогнул, пошла к роднику умываться.
Хорошо хоть восточные границы Заречной и Окраинной не столь далеки друг от друга, в отличие от западных…
Наспех позавтракав и наполнив фляжки ключевой водой, они отправились в дорогу, не тратя попусту моментов драгоценного дня. Спустившись в предгорье, Принц иноходью помчался по тропе через лес – только вот конь братьев его энтузиазма не разделил.
– Боюсь, мерин нам попался с норовом, – досадливо крикнул Алексас, когда за секунды расстояние между ними увеличилось втрое: чем усерднее всадник пришпоривал скакуна, тем медленнее тот рысил по тропинке.
– Постойте-ка. – Дождавшись, пока дэй осадит Принца, Таша спрыгнула наземь. Подбежав к мерину, положила ладонь на мягкую серую морду. – Думаю, я могу помочь.
Глядя в несчастные тёмные глаза с длинными ресницами, она сосредоточилась и вспомнила…
…тьму на четырёх когтистых лапах… 
…красные щели глаз, оскаленную пасть… 
– Эй, эй! – Алексас едва удержался в седле, когда мерин с испуганным ржанием отпрянул, порываясь встать на дыбы. – Что вы…
– Тише. – Таша в упор смотрела на коня, дожидаясь, пока он успокоится. – Я ещё не закончила.
Интересно, что покажется безопасным убежищем для лошади? А, была не была…
…пыльная дорога вьётся из-за горизонта… 
…они стоят рядом с частоколом – высоким, надёжным… 
…двор, ярко озарённый светом костра, копны сена, горы овса… 
Конь, замерев, неуверенно тряхнул гривой – и Таша удовлетворённо отвернулась.
Когда она снова вспрыгнула позади Арона, чтобы их маленькая процессия могла продолжить путь, мышастый уже не отставал.
– Чудеса, – уважительно бросил Алексас в Ташину спину. – Значит, оборотни и такое умеют?
– Мы можем мысленно общаться с животными, – подтвердила она, не оборачиваясь.
– Забавно. – В тоне юноши, впрочем, особой забавы не слышалось. – Если позволите, хотел спросить: я ещё в первый день нашего знакомства…
– То есть вчера.
– Правда? А кажется, будто вечность вас знаю. – Таша так и не обернулась, но издёвка в его лице без труда угадывалась по голосу. – В общем, я заметил, что у вас интересный кулон.
Таша сдержала порыв нащупать камень под рубашкой.
– Корвольф, я так понимаю?
– Верно понимаете, – после секундной заминки ответила она.
– И не слетает даже со звериной ипостаси?
– Цепочка зачарована. Увеличивается или уменьшается под шею.
– А это символично или?..
Таша будто наяву увидела серьёзные мамины глаза – в момент, когда Мариэль Фаргори, урождённая Бьорк, вкладывала подвеску в ладонь старшей дочери.
…«я рассказывала тебе про Харта Бьорка? Он был королём, и королём мудрым, но он родился в Ночь Середины Зимы и был оборотнем, и внутри него жил зверь. Однажды он уступил этому зверю, и медведь, которым он стал, задрал его маленького сына. На Харта объявили охоту и затравили собаками, и, оплакав его, на трон сел его брат»… 
…«это непросто, возвращаться назад из разных обличий. Бесконечно держать барьер между собой и зверем даже мудрейшие не в силе. Поэтому никогда, слышишь? – никогда не пересекай ту грань, за которой инстинкты берут верх над разумом. Не уступай зверю в себе. Иначе он потом не уступит тебе»… 
…«зеваешь, да? Знаю, скучно. Но однажды ты поймёшь. Дай-ка застегну… замечательно. И под платье подходит. С днём рождения, малыш. Какая же ты у меня красавица»… 
– Можно и так сказать. Мамин подарок.
– А где же ваша матушка?
– Её нет.
Слова прозвучали быстрее и резче, чем Таша хотела бы их произнести.
– Соболезную.
Кроме этого Алексас не сказал ни слова, и лишь молчание его казалось странно задумчивым.
Впереди тропа разветвлялась, расходясь двумя дорогами. Свернув на ту, что уходила в лес, прочь от тракта, двое коней помчались сквозь раннюю кромку дня; и хотя едва слышное «был бы ты железным, Серогривка» уже не было предназначено ей, Таша всё равно его услышала.
Что ж, ничего не скажешь – имя для рембельского мерина, чья волнистая пепельная грива едва не цеплялась за рыжие сосновые стволы, выбрали подходящее.

Арон позволил им передохнуть лишь у окраины леса, когда между деревьями замаячило травяное поле.
– Сейчас вернусь. – Алексас, спешившись, нырнул в лесную тень.
– Только далеко не отходите, – крикнул дэй вдогонку.
Таша тоже спрыгнула наземь, всерьёз размышляя, не достать ли из сумки плащ – ветер, волновавший поле впереди, сквозил странным, не летним холодом. В лесу и так царил полумрак, но через сосновые кроны видно было, что золотую монетку солнца и растущую Аерин спрятало тучевое пасмурье.
– Который час?
– До темноты успеем. – Арон с лёгким шелестом прохаживался взад-вперёд по колючему хвойному ковру. –  Поешь.
– Не хочется. – Заметив, как цепко он всматривается в лесную темень, Таша и сама сощурилась. – Что тебя тревожит?
– Перемена погоды.
– А что в ней тревожного?
– Не люблю непогоду.
Прозвучало убедительно. Слишком убедительно, чтобы быть правдой.
Вернувшийся Алексас тоже торжественно отказался от перекуса, и вскоре кони уже выехали из леса.
Поле переливалось синим и фиолетовым: ветер тревожил цветущую живокость и кипре́й. Почти заросшая тропа скорее угадывалась, чем виднелась. Стена оставшегося позади леса уползала вправо, к зубьям гор, рвущим небесное полотно, по которому вкрадчиво перекатывалась чёрная туча с грязно-жёлтым брюхом.
Туча молчала тем зловещим молчанием, что обычно предшествует грозе. Но Таша всегда чуяла близость дождя – и эта туча не была грозовой. Она просто…
…закрывала солнце.
Мурашки пробежали по спине до затылка, вздыбив волосы: не то от холода, не то от мелькнувшей догадки.
– И с ветром нам подсобили, – сказал Арон, от которого её мысли явно не укрылись. – Это ведь живокость чаровальная, если не ошибаюсь.
– А что вас в ней смущает? – поинтересовался Алексас.
– Пыльца живокости чаровальной ядовита! – затараторил Джеми в его голове. – Она опьяняет, усыпляет, может даже сердце остановить! А у этого вида пыльца очень обильная, и…
Крупные цветы шевельнули синими лепестками; Алексас затаил дыхание, когда ветер швырнул ему в лицо горсть жёлтой пыли.
– …пора цветения приходится на липник, – закончил брат.
– Вопрос отпадает, – изрёк Алексас, отплёвываясь. – Милая травка. Джеми мне только что про неё поведал.
– Вообще она довольно полезна, – подала голос Таша, хорошенько отфыркавшись. – В лекарственных целях.
– Отваром живокости чаровальной лечат желтуху и воспаление лёгких, а примочки отлично помогают при болезнях глаз, – разглагольствовал Джеми. – В малых дозах пыльцу используют как снотворное. Только с дозировкой надо быть очень осторожным, иначе выйдет галлюциноген вместо…
– Подожди-ка. – Алексас вскинул голову. – Это не из неё получают дурман «эйфорин»?
– Не знаю, не интересовался.
– Зато я интересовался. – Когда Алексас повернулся к дэю, яд в его голосе можно было бы сцеживать. – Изволите объяснить, какого дамнара вы нас завели на поле с дурманом, святой отец?
– Я не странствовал этой тропой, – пожал плечами тот. – Мне о ней рассказал знакомый, а ему – его знакомый. Я видел в его воспоминаниях, что первоисточник бросил некую странную фразу, но не придал ей значения.
– Что за фраза?
– «В неудачное время придётся пробираться, затаив дыхание».
– О, зато теперь  нам сполна открылся смысл этих слов.
– Повернём назад? – неуверенно предложила Таша.
– Там нас ждёт кое-что пострашнее эйфорийной пыльцы. – Арон натянул поводья, придерживая нетерпеливого Принца. – Но уверен, что Джеми может нам помочь.
– Шлемовые чары! – радостно откликнулся тот. – Они, правда, всего пару часов действуют…
– Думаю, больше нам и не понадобится, – сказал дэй, прекрасно слышавший голоса в чужих головах. – Алексас, уступите брату место на секунду.
Открыв глаза, Джеми не стал терять времени зря. Пропел заклятие, взмахнул рукой в замысловатом пассе – и миг спустя на мир взирал уже через зыбкую прозрачную сферу, красовавшуюся вокруг его головы.
– Странная штука. – Таша удивлённо коснулась своей сферы: пальцы свободно проходили сквозь призрачные стенки, не разрушая их. – И как она работает?
– Это своего рода шлем. – Джеми удовлетворённо оглядел творения рук своих, украшавшие обоих коней и троих всадников. Сферы угадывались лишь по лёгкому перламутровому отливу, как у мыльного пузыря. – Нейтрализует проходящие сквозь него яды, будь они в воздухе, в жидкости или в твёрдом предмете. Пыльцой всё равно надышимся, но без последствий.
Сфера вокруг головы дэя поколебалась, словно отвечая его кивку:
– Тогда в путь.
Они припустили по узкой тропке среди разнотравья, задевая живокость, достающую коням до груди.
Лес в конце концов исчез за задней кромкой горизонта. Взгляду путников докучали лишь синие волны с фиолетовыми гребнями да горы в пасмурной дали. Справа медленно проплывали предгорные холмы.
Не считая шелеста трав и стука копыт, приглушённого подмятыми стеблями, в воздухе висела тишина.
– Святой отец, может, стоит поберечь лошадей? – нарушил молчание Алексас.
– Как доберёмся до Аларета, там и побережём.
Припомнив свою тканую карту и уроки краеведения, Таша наконец сообразила, где они находятся: на равнине Лилиас, в народе Приречной, которую Аларет отделял от болот Шэдвар, в народе Заболотья.
– И вы уверены, что…
– До ближайшего моста от Пвилльской переправы не близко, с паромщиками кэны вряд ли найдут общий язык. Так мы выиграем время. – Дэй зачем-то оглянулся. – Во всяком случае, если всё пройдёт по моему плану.
– А вдруг «хозяин» уже ждёт нас по ту сторону Аларета? Что мешает ему устроить резню где-нибудь на том берегу и создать новых кэнов, ближе к нам? Я бы на его месте так и сделал.
– Сомневаюсь, что он захочет привлекать к себе лишнее внимание. Скорее сбить нас с пути и направить туда, где уже расставил ловушку.
– Откуда вы…
– Иначе кэны не выстроились бы с расчётом гнать нас к горам.
Таша оглянулась.
Пять тенистых дорожек веером пролегали в травяном море слева от них.
– План действий, святой отец? – миг спустя невозмутимо вопросил Алексас.
– Они не слишком быстры. Я давно их заметил, расстояние между нами сокращается медленно.
– Не могу сказать, чтобы это очень успокаива…
Воздух рассёк звук .
Не плач, не вой, не крик – странный и страшный визг кэнов ввинчивался в голову тупой иглой. Он заставил Ташу зажмуриться в отчаянном и неосуществимом желании зажать руками уши, а коней шарахнуться в сторону и в панике понести вправо, к холмам.
– Есть идеи, святой отец? – осведомился Алексас, когда твари взяли паузу.
– Нет.
– Что значит «нет»? Вы же…
– У кэнов нет разума как такового. – Дэй говорил так спокойно, будто совершал лёгкую конную прогулку перед ужином. – Есть инстинкты, ощущения, приказы «хозяина». И ничего большего. Я здесь бессилен.
– Вот и толку-то, что с нами…
Последнее слово за возобновившимся ариозо кэнов Таша не расслышала; впрочем, едва ли оно того стоило.
– Полагаю, Джеми ещё слишком слаб, чтобы с ними расправиться, – продолжил Арон, когда по полю снова разнеслась тишина.
– Говорит, на скаку Даром в них точно не попадёт, а для чего-то серьёзного он ещё не…
– Тогда меняем план. С такими попутчиками на паром не попасть, но по равнине можно выехать к Лейденскому мосту.
– Он же как раз там, куда нас гонят кэны! – напомнила Таша, очень стараясь не паниковать.
– Полагаю, «хозяин» рассчитывал, что мы всеми правдами и неправдами попытаемся не  ехать туда, куда нас гонят. Не будем оправдывать его ожидания. – Арон повернулся к Алексасу: напуганный серый мерин отставал от Принца лишь на полкорпуса. – В арсенале Джеми есть заклятия, которые позволят ему разрушить мост?
– Да, но…
– Насчёт сил не беспокойтесь. Поделюсь своими. – Арон оглянулся на кэнов почти удовлетворённо. – Пожалуй, так даже лучше… Лейденский – единственный мост на сотню вёрст. Если сжечь его, достать нас кэнам точно будет нелегко.
– Поделитесь силами? Много ещё фокусов у вас припасено?
– Скажу лишь, что без моих фокусов  наши кони уже давным-давно не смогли бы бежать.
Ответ Алексаса утонул в новом крике, подстегнувшем лошадей бежать ещё быстрее – хотя, казалось бы, куда уж.
Долгое время все просто молчали, пока кони мчали по полю. Оба скорее несли, чем шли галопом, но если в правильном направлении, то почему нет?..
– Они отстали, – сказал Алексас спустя часы – или Таше так казалось – бешеной скачки.
– Похоже на то.
– Если они отстали, значит, нас всё же направили к «хозяину»?
– Скоро узнаем.
Таша лишь крепче цеплялась за чёрную фортэнью, словно это могло передать ей капельку дэйского спокойствия. Штаны уже повлажнели от пены, выступившей на конских боках, но Принц упрямо нёсся сквозь траву. Наверное, понимал, что эта гонка – со смертью… хотя нет: если б кэны хотели убить, не выли бы. С воем загоняют, догоняют безмолвно.
В любом случае дожидаться их не стоило.
– Может, всё же стоит свернуть обратно к тропе? – когда холмы закрыли вид на горы, почти нависнув над ними, не выдержал Алексас. – Не хочу оспаривать ваш, без сомнений, превосходящий авторитет, но если предположить, что мы направляемся прямо в…
Вой прозвучал тем более страшно, что за час тишины уши успели от него отвыкнуть.
– Вот и ответ, – сказал Арон, когда кэны вынырнули из ложбины меж холмами прямо у них за спинами. Кони тут же рванули прочь, возвращаясь к тропе, оставшейся далеко на западе. – А вот сейчас, Джеми, нам точно  нужно что-то, что хотя бы задержит их.
– Не требуйте от него больше, чем…
– Алексас, с вами один из лучших целителей Аллиграна. Не считаете, что мне можно доверять?
– Не волнуйтесь, святой отец, – крикнул мальчишка пару мгновений спустя: слишком звонко для старшего из братьев Сэмперов. – Алексас вечно со мной миндальничает…
Перехватив повод одной рукой, он оглянулся на всём скаку. Изящно крутанул ладонью.
Заклятие прозвучало скорее гортанным выкриком, чем музыкой.
Травы у подножия холма вспыхнули, точно сухое сено. Длинная черта песочного огня взметнулась к тучам, рассекая поле между конями и кэнами. Ещё два слова, крупной дробью просыпавшихся в дымный воздух, – ещё две черты, заключившие тварей в загон из золотого пламени.
– Оттуда не вырвутся, – подытожил Джеми, пока позади, за их спинами, стремительно оставалась огненная клетка.
– А ты не можешь их своим Даром добить? – предложила Таша, оглянувшись через плечо.
Кэнов за стеной огня было не разглядеть, но ей живо представлялось, как твари бессильно мечутся в пламенном треугольнике.
– Нет, хотя бы потому что всплеск чистого света так близко от шлема развеет его. – Джеми торопливо поднёс руку к лицу. – Проклятье…
– Что с тобой?!
– Ещё не восстановился после нападения на штаб-квартиру. Магический резерв не восполнился, так что плачу за волшебство собственными силёнками. – Утирая кровь под носом, Джеми покосился на неё почти насмешливо. – Что, слабые места выискиваешь?
Таша только фыркнула:
– Скорее надеюсь, что ты наконец соизволишь избавить нас от своего общества. К сожалению, если у человека хватает сил, чтобы язвить, вряд ли он собирается умирать в ближайшие моменты.
Кэны позади взвыли почти обиженно, однако кони уже повернули обратно к холмам. Вроде бы сами, хотя Таша подозревала, что без вмешательства Арона не обошлось. Дымный ветер подгонял беглецов в спины.
– До реки уже недалеко, – сказал дэй, как будто с улыбкой. Вдруг резко повернул голову. – Джеми, осторож…
Поздно.
Тварь вынырнула из ниоткуда. Мальчишка только обернулся, а кэн уже взвивался в прыжке, раззявив пасть, выставив когти…
Сгусток белого света он почти проглотил.
Таша зажмурилась – вовремя.
Вспышка перед закрытыми веками хлестнула по лицу. Таша ощутила, как замирает Принц и ускользает из-под пальцев чёрный шёлк; открыла глаза – чтобы увидеть, как Серогривка уверенно уносится вдаль. Кэн корчился поодаль, расползаясь бесформенной тьмой, Джеми стонал на примятых стеблях живокости… без шлема, уткнувшись носом в гущу синих цветов.
Арон бесцеремонно вздёрнул мальчишку за плечи, поставив на ноги.
– Много вдохнули? – коротко спросил дэй.
– Не знаю. – Джеми виновато чихнул. Жёлтая пыльца затейливо оттеняла неестественный румянец его лица. – Когда свалился, нос обожгло, а повернуться сил не было. Думал, шею свернул… и сейчас думаю. – Он осторожно покрутил головой. – А, нет вроде…
– Вовремя я вас поднял. – Арон пристально взглянул на серого мерина. Тот споткнулся, застыв вполоборота на фоне горизонта, среди высоких трав и лёгкой костровой дымки. – Поехали. Будем надеяться, что обойдётесь… приятными последствиями.
Дождавшись, пока Серогривка покорно развернётся и подскачет к ним, дэй подтащил мальчишку к лошади. Помог сесть впереди седла, вспрыгнул следом – Таше не требовалось объяснять, почему Арон решил сменить коня.
Она тоже надеялась, что после эйфорийной пыльцы Джеми хватит здравомыслия до того берега Аларета, но уверенной быть не могла.
– Ещё немного, мальчик, – бормотала она, пересаживаясь в седло, чтобы подстегнуть тяжело дышавшего коня. – Ещё чуть-чуть.
Принц успел рвануть вперёд прежде, чем вдалеке – куда дальше, чем горела огненная клетка, – снова раздался вдохновенный вой.
Живокостные заросли наконец остались позади, и кипрей торжествующе раскрасил поле чистой сиренью. Кэнов долго не было видно, но в конце концов пять тварей показались среди травы, неуклонно нагоняя беглецов. Молча: видимо, «хозяин» понял, что проникновенные рулады его зверюшек лишь вдохновляют коней на галоп.
– Арон, – неуверенно крикнула Таша, в очередной раз нервно оглянувшись – лишь чтобы убедиться, что твари удвоили скорость, – а долго нам ещё…
Порыв ветра принёс намёк на водяную свежесть.
Кони встали на краю крутого обрыва.
С высоты равнины, обернувшейся холмом, Таша увидела внизу серебристую речную ленту, почернённую отражённой тучей и перечёркнутую жирным штрихом моста.
Наслаждаться зрелищем спуска с очень крутого склона приятно только со стороны, так что Таша предпочла зажмуриться. Впрочем, спустились они быстро и даже без фатальных осложнений вроде переломанных шей. Выскочив прямиком к Аларету, катившему воды мимо горюющих ив на крутых берегах, кони выехали на дорогу вдоль реки, по которой добирались до Лейденского моста все, кроме их бедовых хозяев да сборщиков дурмана. Таша ждала, что из бревенчатого дома у самого моста выскочат стражи границы, чтобы преградить путь, но дорога осталась чиста и пуста – видимо, дозорные отвлеклись.
Удачно.
Длинный деревянный мост беглецы преодолели за секунды. Внизу Аларет бился о мощные столбы невысоких опор, бурча что-то невразумительное им вслед.
Развернув Серогривку на том берегу, дэй положил ладонь на макушку соседа по коню, примяв тёмные кудри:
– Джеми, вы должны сжечь мост. Слышите?
На губах колдуна-недоучки стыла мечтательная улыбка. Туманная дымка затянула синеву стекленеющих глаз.
Пыльца…
С вершины холма, оставшегося по ту сторону реки, заструились вниз пять тенистых дорожек. Таша почти успела запаниковать, но за мгновения, в которые кэны достигли ограды дома, в васильковые глаза вернулась сознательность.
– Джеми, поджигайте, – велел Арон – почему-то с усилием. – Сейчас.
Мальчишка заторможенно вытянул руку.
Твари мерно работали лапами, домеривая шагами дорогу к мосту.
– Сейчас!
Когти кэнов коснулись деревянных досок.
– Джеми! 
Слова сплетались в паутину заклятия, пока щели алых глаз пылали в десяти манах от беглецов, в пяти, в трёх…
Пальцы мальчишки сжались в кулак одновременно с Ташиным криком.
Мост вспыхнул разом, от перил до опор, вновь заставив коней испуганно шарахнуться в сторону. Кэны исчезли в жёлтом пламени без взвизга, без звука. Навязчивыми мыслями успокоив Принца, Таша почти заворожённо уставилась на огненную полосу, нависшую над рекой, золотистыми сполохами рвущуюся к сизым небесам.
Тряхнув головой, девушка подъехала к спутникам – Джеми обмяк в руках Арона, закрыв глаза, не падая лишь потому, что его держали.
– С ним всё в порядке?
– Отравился пыльцой. – Арон прижимал к себе мальчишку одной рукой, обхватив за плечи. – Он и это время продержался благодаря моему вмешательству… иначе отключился бы раньше. Как проснётся, голова болеть будет.
– Бедняга.
– Мне кажется или в твоём голосе слышатся нотки злорадства?
Таша смущённо отвернулась.
– И где стражники? – глядя на пустой берег, нахмурилась она. – Уж на пожар-то должны были выскочить.
– Не знаю. В доме никого нет.
Хрупкое чувство безопасности, зародившееся, пока Таша смотрела на пламя, рассеялось в дым, унесённый речным ветром.
– Ты не думаешь, что их…
– Убил наш знакомый колдун? Как я уже говорил, лишнее внимание не в его интересах. Уничтожение целого пограничного гарнизона его гарантирует.
Уверенность дэя утихомирила всплеснувшуюся тревогу.
– Может, их по срочному делу отозвали?
– Тоже склоняюсь к этому. – Арон оглянулся, и огонь заплясал в его зрачках. – Сжигаем за собой мосты… и правильно.
С момент они вместе смотрели на мост, весело пылавший над быстрыми водами Аларета. Одновременно отвернувшись, направили коней по дороге сквозь прибережный сосняк – низкорослые кривоватые деревца жалобно жались друг к другу, окружая перекрёсток вдалеке.
– И где Лейден? – Таша завертела головой, надеясь с момента на момент увидеть вдали городские стены.
О Лейдене она знала лишь, что рядом с этим городом переброшен один из немногих мостов через Аларет, но им сейчас сгодилось бы любое место, где можно отдохнуть в нормальной постели и напоить коней.
– Отсюда часа два, полагаю.
– Серьёзно?!
– Он только на карте близко.
– А какого дамнара тогда мост назвали Лейденским?
– Ближайшее крупное поселение к нему.
Таша стоически выдохнула:
– И куда мы теперь?
– Найдём приличное место для ночлега. Неподалёку. Фокусы фокусами, но коням нужен отдых… да и не им одним.
Они подъехали к перекрёстку. Изучили дорогу, разветвлявшуюся тремя путями во все стороны. Уделили внимание указателю – что-то вроде деревянного весла с нацарапанными стрелками.
– Лейден прямо, Пвилл направо, Броселиан налево. Если верить указателю, до первого сорок вёрст, до второго сто двадцать, до третьего триста. На любой дороге наверняка вскоре встретится трактир… но имеется ещё некая стрелка прямо, явно нацарапанная позже остальных. И, помимо некоего Палуса, она указывает, – дэй сощурился, – на «жилище доминуса целебной волшбы Джерада Альвандана», что всего в версте отсюда.
Таша вновь вспомнила уроки краеведения. Броселиан, центральный и старейший город округа, раскинулся к западу от болот Шэдвар – и той самой Белой Топи, которую так часто поминали в страшных сказках. Это из-за неё дорогу к Броселиану проложили большой дугой, цепляющей другие крупные города, подальше от опасных трясин.
Стало быть, Топь где-то неподалёку… эх, вот бы Гаста сюда.
– Как там было в сказках? – Таша отстранённо накручивала поводья на руку. – Направо пойдёшь, коня потеряешь, налево пойдёшь, себя потеряешь… или наоборот?
– Во всяком случае, дорога прямо определённо сулила свадьбу.
– И когда два королевских сына пошли прямо, увидели они башню, а в башне прекрасную принцессу… которая оказалась ведьмой, припасшей для гостей отравленное вино.
На самом деле ведьму из той сказки Таша почти понимала. Когда незнакомые молодые люди, к тому же весьма воинственно настроенные (сначала ведь на ратные подвиги собирались), не просто заявляются без приглашения, но и настойчиво требуют у хозяйки руку, сердце и всё, что к ним прилагается… в общем, вполне естественно, если хозяйка отреагирует не совсем миролюбиво.
Таша задумчиво посмотрела на мирно посапывающего Джеми. Очень задумчиво.
– Я всё же за поворот на Палус. И, – с лукавинкой в голосе добавил дэй, – в полном составе.
– Дай хоть помечтать, – укоризненно заметила Таша. – И какой доминус поселится в этой глуши?
– Деревенька неподалёку от Лейденского моста – не такая уж глушь. Хотя, если честно, его профессиональные качества меня мало интересуют.
– А ты уверен…
– Даже если в Палусе нет трактира, уверен, что господин Альвандан пустит нас переночевать. А если не он, то другой гостеприимный житель деревни.
– После краткой беседы с глазу на глаз с тобой?
– Я же старший, как-никак. Вполне естественно, что договариваться буду я.
Когда Таша, усмехнувшись, направила Принца на недружелюбную тёмную просеку, тот покорно порысил вперёд. Лишь фыркнул страдальчески.
Очевидно, даже конь уже смирился: к счастливой жизни, когда можно было позволить себе выказывать норов, они вернутся не скоро.

Глава десятая
Моя королева

Тропинка к Палусу заросла вереском и сфагнумом – на то, что через густой сосняк вообще можно проехать, указывала лишь узкая просека. Когда же сосняк расступился, взгляду открылся бескрайний луг, до самой бескрайности белевший зарослями пушицы.
– Даже не пытайся к ней подъехать, – предупредил дэй Ташу, онемевшую от красоты: трогательные пушистые кругляшки, похожие на заячьи хвостики, будто светились в сгущавшихся сумерках.
– Почему?
– Как думаешь, почему Белую Топь назвали именно так?
Белые шарики мирно качались на тонких стебельках, скрывая место, где луг переходил в озеро, чтобы где-то далеко превратиться в болото.
Точно Гаста бы сюда…
– Если не ошибаюсь, – сказал Арон, из-под прищура тёмно-русых ресниц глядя в топкую даль, о которой столько писали в страшных сказках, – тот частокол указывает, что мы близки к месту ночлега.
Высокий частокол вокруг Палуса, почти вплотную подступавший к пушице, встречал распахнутыми воротами. За ними ждала всего одна небольшая улочка и с десяток домов. Во дворах за плетнями местные умудрились разбить образцовые огороды: Таша смутно представляла, каких трудов стоит выращивать всё это на болотистой почве, но даже в сиреневом полумраке различила на грядках сочную зелень морковной ботвы, луковых перьев и кустов клубня эрсы с молочными цветами. Смородиновые кусты прятали рубиново-чёрную россыпь ягод. Рядом с добротными, уютными, но старыми домами выделялась новенькая избушка красноватого дерева – словно пряник, только вытащенный из печки, ещё не успевший остыть. Она приветствовала путников прямо у ворот, зазывая блестящей латунной табличкой «Доминус целебной волшбы Дж. Альвандан»  на низкой калитке.
Тем страшнее била по ушам тишина, окутавшая деревню душным покровом. Да и зрелище безжизненных провалов тёмных окон и мёртвых труб, не думавших пыхтеть дымными столбиками, не радовало.
– Здесь есть хоть кто-то живой? – тихо спросила Таша, когда кони замерли у дома целителя.
– Я проверил, – сказал Арон. – Никого.
Она сглотнула, смягчив внезапную сухость в горле. Дёрнулась – в спину вкрадчивым прерывистом ритмом ударил звук, похожий на гул барабана или далёкий бычий рёв.
– Не бойся. Просто выпь кричит.
– Ты тоже думаешь, что лучше бы мы выбрали другую дорогу? – на фоне всего остального Ташу это не успокоило.
– Ещё не поздно. – Дэй пристально, но без тревоги – или без видимой тревоги – смотрел на пустынную улицу. – С другой стороны, это последнее место, где нас будут искать. И даже если кэны настигнут нас здесь, то никому не повредят.
– Арон, я не хочу встретиться с тем, из-за чего все люди в деревне… сбежали. А я надеюсь, что они просто сбежали.
– О нашей безопасности я позабочусь. Едва ли мы столкнёмся с виспом, с нечистью помельче я разберусь. Заодно доброе дело сделаем.
– Хочешь сказать, висп из Белой Топи – просто сказка?
– Когда-то не был. Теперь да.
– Откуда ты знаешь?
– Нет причин не верить Мастерам Адамантской Школы. Я не раз останавливался в городах вблизи от Топи. Если бы кто-то с ним столкнулся, я бы знал. – Аккуратно уложив Джеми на конский загривок, свесив руки мальчишки по обе стороны шеи, скрытой пепельными волнами, дэй спешился. – Не слышу поблизости никого и ничего, чего стоило бы бояться. Жабы, черепахи и птицы, думаю, не в счёт. Если здесь и была нечисть, едва ли она решила бы остаться в месте, откуда исчезла вся добыча.
Таша угрюмо следила, как он идёт к дому под жуткий аккомпанемент выпьей песни.
Ладно. В самом деле, вряд ли им встретится что-то, с чем не сможет справиться ни Арон, ни Джеми с его чистым светом – а крыша над головой есть крыша над головой…
Убежище доминуса обросло хлевом и поленницей и манило надёжными ставнями на окнах. В дальнем конце участка приткнулась будочка отхожего места, в противоположном углу Таша заметила каменное кольцо колодца. Подойдя к избушке, дэй изучил взглядом порог; сделав одному ему известный вывод, вернулся к понурому Серогривке, чтобы снять Джеми с коня.
Подтащив мальчишку к двери, положил ладонь на его макушку.
Спустя пару секунд Джеми, бледностью способный поспорить с пушицей, разлепил веки. Встав на разъезжающиеся ноги, завертел головой.
– Где мы, святой отец?
– Если говорить о кэнах, то в безопасности. Будем в ещё большей безопасности, если откроете дверь.
– А нам не могут…
– В доме никого нет. Иначе бы не просил.
Джеми оценивающе осмотрел дверную ручку. Без лишних вопросов пробежался по ней кончиками пальцев – тусклая медь на миг блеснула из-под покрывшей её зелени.
Тихий щелчок предварил скорбный скрип, с которым дверь открыла гостям узкую полоску темноты, ждавшей за косяком.
– А защита сильнее, чем я думал. Хозяин дома явно не профан. – Подняв ладонь, Джеми удивлённо взглянув на вздувшиеся там волдыри. – Святой отец, а почему…
– Я забираю себе вашу боль. Поэтому вы ничего не почувствовали.
– Да я потерпел бы!
– Ожог – да. – Арон отнял ладонь от его волос. – А вот это – нет.
Схватившись за виски, Джеми рухнул, словно ему подрубили ноги. Скрючился на подмятой траве с искажённым мукой лицом, не то стеная, не то поскуливая, жадно хватая губами воздух. Кое-как отполз от порога.
Стошнило его прямо под смородиновый куст, едва ли обрадовавшийся такому удобрению.
– Что с ним?! – Таша в ужасе соскользнула с седла.
– Отравление, как я и говорил. – Дэй толкнул дверь, заглянув внутрь. Дождавшись, пока Джеми откашляется, подхватил его под руки и повёл в избу. – Иди в дом.
– Чем ему…
– Иди в дом, – повторил Арон. – Коней заведи во двор и калитку закрой, дальше я о них позабочусь. Не задерживайся на улице.
Таша последовала совету с охотой, которой сама от себя не ожидала.
Когда она вошла в избушку, свет волшебного огонька в жёлтом стекле обрисовал под её ногами тень – она вытянулась на тропинку, шедшую через огород, убегавшую в сгущавшийся мрак за спиной. Дэй укладывал Джеми прямо на пушистый ковёр, ворсившийся светлой шерстью поверх дощатого пола. Светильник на столе разогнал тьму пустого дома, озарив комнату до самых дальних углов, а вместе с углами – печку, кресло-качалку, большое зеркало и стол, покрытый вязаными салфетками. Над печью на полке белели декоративные тарелки с пёстрой цветочной росписью на донцах. Ещё в комнате были травы: сухие пучки мяты, зверобоя, липового цвета, сушёной малины и ромашки свешивались с балок потолка, делясь с визитёрами душистым ароматом сладкого разнотравья.
Одно Таша могла сказать точно – почтенный доминус целебной волшбы был либо глубоким стариком, привыкшим обрастать милыми сердцу мелочами, либо попросту женатым.
– Где же в этом доме спали? Белья-то на печи нет. – Достав эмалированный таз из резного буфета у дальней стены, дэй сунул его Джеми. Затем открыл дверь подле зеркала. – А тут ванная… интересно…
Таша не смотрела на мальчишку, согнувшегося над тазом, но издаваемые им звуки были даже хуже наглядного зрелища.
– Арон, как ему помочь?
Дэй вернулся к буфету, зачем-то любуясь на его боковые стенки, и снова открыл резные дверцы. Прошёлся кончиками пальцев по ровным рядам кастрюль, чашек и тарелок, вертикально стоявших в подставке.
Ухватив одну из тарелок за край, потянул её на себя – шкафчик, вздрогнув, с негромким звяком отъехал в сторону.
– Для начала ему неплохо было бы нормально лечь, – сказал Арон, оглядывая спрятанную за буфетом спаленку: широкая кровать в центре и пара тюфячков в углу, рядом с тщательно свёрнутыми одеялами и подушками. – Видимо, не мы первые приняли решение проситься к доминусу на ночлег. И, видимо, хозяин дома был столь великодушен, что пускал к себе даже путников, не обладавших моим даром убеждения.
– Арон…
– Таша, рвота – это хорошо. Организм очищает себя. Вот если б он не очнулся, тогда я бы забеспокоился.
Вытащив один тюфяк в гостиную, Арон постелил его подле печки. Помог постанывающему Джеми перебраться на лежанку. Присел рядом, накрыв ладони мальчишки своими.
Когда дэй встал, волдыри на пальцах Джеми бесследно исчезли – и после всех святых фокусов, что Таша видела в исполнении дэя, она даже не удивилась.
– Не волнуйся. Вылечим, – сказал Арон серьёзно. – Обещаю.
Они принесли дров из поленницы, растопили печку, нанесли воды. Таша следила, как раскаляется на печи дутый чайник, пока дэй ходил закрывать ворота и заводить коней в хлев; ей показалось, что его не было чуть дольше, чем нужно, но вернулся Арон прежде, чем она заволновалась всерьёз. Затем дэй достал из буфета шкатулку с какими-то порошками – видимо, целебный арсенал доминуса – и, изучив бумажные ярлычки, позаимствовал один из пакетиков. Пригляделся к травам под потолком, отщипнул от того, от сего, бросил листья в кастрюлю с кипятком (чайник пришлось нагревать дважды) и принялся размешивать, мелодично постукивая ложкой по стенкам.
– Зверобой, мята, мелисса… ромашка, подорожник… и репешок? – принюхавшись, определила Таша.
– Верно. – Всыпав в варево горстку порошка, дэй помешал ещё немного и зачерпнул чашкой полученное зелье. – А теперь, когда это остынет, ему нужно как можно больше пить.
Первый раз лекарство вернулось обратно почти сразу, разбавив содержимое таза. Второй и третий – тоже. Арон пичкал Джеми целительным отваром, пока рвота не стала реже, чтобы в какой-то момент наконец прекратиться; тогда дэй развёл пару других порошков в тёплой воде и, придерживая мальчишке голову, напоил его новым снадобьем. Тот вяло попытался отобрать чашку, но в трясущихся руках та казалась непосильным грузом.
– Скоро оклемаетесь, – сказал дэй, отставив пустую чашку на стол. – Таша, как ты отнесёшься к ужину?
– Сугубо одобрительно.
Под ковром обнаружился подпол. Помимо банок с вареньями и соленьями, которые они трогать не решились, Арон нашёл там клубни эрсы – прошлогоднего урожая, но вполне съедобные. Учитывая, что печёную эрсу Таша всегда любила, ужин удался; Джеми наверняка бы скрежетал зубами от голодной зависти, если б не спал.
– Шюда бы ещё машлица, – размечталась Таша с набитым ртом, очищая рассыпчатую мякоть второго клубня от шкурки, почерневшей в печной золе. Запоздало вспомнила, что благородные лэн не говорят, не прожевав, но после дня бешеной скачки можно было позволить себе забыться. – Интерешно, наш доминуш держал корову?
– Держал. – Арон неторопливо дожевал эрсу, даже в печке не терявшую яркий фиолетовый цвет. – И кур держал.
– Откуда ты знаешь?
– Ты ешь, ешь. – Дэй смотрел на Ташу, пока она послушно приправляла эрсу солью, найденной в буфете. – Заводил коней в хлев и увидел там насест. А ещё корову, запертую в стойле. Пала дня три назад, наверное…
Таша поняла, почему он дождался, пока она проглотит последний кусок.
– Ты ведь заглянул в дома, верно? Когда выходил?
– Тел нет, – подтвердил Арон, без труда угадав ход её мыслей. – Все жители просто исчезли.
– Ушли?..
– Хотелось бы верить. – Дэй отряхнул руки от золы. – Думаю, деревню строили для стражей границы и их семей.
– Так вот почему на мосту не было стражи?
– Именно. И все эти люди исчезли недавно, иначе вышестоящие лица заволновались бы.
– Из-за чего они ушли?
– Если хочешь знать моё мнение… лишние убийства «хозяину» ни к чему, но колдуну такого уровня вполне по силам задурить людям головы, чтобы они убежали, бросив всё. Наколдовать иллюзию. Напугать тварями вроде кэнов, в конце концов.
Об этом Таша не задумывалась. Даже странно, учитывая, насколько логично это звучало.
– Значит, он мог сделать это, просто чтобы мы не остались в Палусе? И поехали дальше?
– Туда, где нас уже ждут. В таком случае наша ночёвка здесь, как ты понимаешь, здорово порушит его планы. – Арон взглянул на часы. – Позволишь мне немного поспать?
– Думаешь, я могу сказать «нет»?
– Не думаю. Но уповаю на то, что ты присмотришь за Джеми – его надо поить лекарством каждые полчаса. И не предпримешь попыток выйти наружу.
– Не больно-то и хотелось.
– Тогда договорились. – Встав, Арон направился в комнатку за буфетом. – Если не проснусь сам, разбуди меня через час.
– Поспал бы подольше…
– Предпочту с наступлением ночи быть на страже. На случай непредвиденных обстоятельств.
Откинувшись на спинку стула, покачиваясь на двух ножках, держась руками за столешницу, Таша следила, как дэй идёт к кровати.
– Но если наш колдун убрал людей из Палуса… выходит, он всё же знал, что мы пересечём Аларет именно тут?
Арон оглянулся на неё.
– Он мог подготовить ловушки и у моста, и у переправы. – Горечь затаилась в краешке его губ так надёжно, что Таша скорее угадала её, чем разглядела. – И я всё же мог просчитаться.
Она ещё увидела, как дэй ложится, закинув руки за голову, прежде чем буфет с тихим звоном закрыл проход.
Звякнули часы на стене. Оттуда выскочила кукушка, прокашлялась и, мелодично пропев «три часа вечерних», с достоинством удалилась.
Глядя на Джеми, спавшего подле тёплой печки, Таша тихо опустила стул на все четыре ножки. Случайно,  подумала она, слушая тишину – та просачивалась сквозь ставни, словно примешивая к тёплым ароматам трав и огня вязкий холод болота и наступающей ночи. Какова вероятность, что мальчишка-заговорщик свалился на пути законной наследницы престола случайно?  В такой игре, где целые деревни и приграничные заставы расчищают лишь потому, что они могут оказаться на Ташиной дороге?
…«скажи своё имя, и тебя примут люди, которые почтут за честь разобраться с твоими врагами»… 
Наклонившись, Таша за ремень подтащила к себе сумку.
Этого убийца мамы и хочет? Привести её в Венец? Если подумать, у них с Джеми может быть ещё больше общего, чем кажется: один враг. Не король, нет – хотя бы потому, что Таша его врагом не считала. Да и если бы Шейлиреар знал о ней, у него не нашлось бы ни одной причины не только оставить её в живых, но и привести к людям, которые помогут расшатать под ним трон. Зато у кого-то, кто не прочь править вместо него – из-за кулис, командуя глупой девчонкой…
Таша долго рылась в вещах: если в прошлый раз искомое само легло в ладонь, в этот оно уползло в дальний угол, словно напуганная змея. Но, выложив половину содержимого на стол, девушка наконец вытащила зеркальце.
…предатель Венца наверняка не умер в той штаб-квартире. И ему по силам было мягко направить колдуна-недоучку куда следует. Это могло даже входить в условия сделки с Его Величеством – целое общество заговорщиков в обмен на одного мальчишку, которому позволят сбежать. Помогло бы приблизиться к королю, чтобы в нужный момент удобнее было нанести удар. А там… мальчишке нужно было только пережить перемещение – и из леса он бы наверняка побрёл к тракту, по которому как раз во весь опор скакала Тариша Бьорк; а если бы Джеми Сэмпер не смог переместиться сам, вполне возможно, дорогой союзник внезапно выпрыгнул бы из-за угла, чтобы в последнем самоубийственном порыве переправить бедного мальчика подальше от узурпатора…
Хотя глупо полагать, что игру такого масштаба можно провернуть в одиночку.
Таша держало зеркало, как жабу, выпрыгнувшую из болота прямо ей в руку.
…у маминого убийцы наверняка есть союзники. И деньги. Магистры редко бывают бедны – и редко не обзаводятся полезными знакомствами. Тщательный поиск подходящей куклы, свой человек в Венце, несколько подручных, и можно попробовать вернуть на трон потерянную принцессу. Попутно настраивать будущую королеву против Венца, чтобы та не прониклась к заговорщикам безоглядной благодарностью и любовью – но не настолько, чтобы отказалась от идеи примкнуть к ним. А потом, когда с их помощью Тариша Бьорк пройдёт первые ступеньки к трону, кукловод наверняка вынырнет из тени – под маской, конечно же, – и великодушно предложит свои услуги…
Металл казался тёплым, даже жарким, пульсирующим в пальцах. Рунные узоры в сиянии волшебного светильника блестели неестественно, словно излучая свет. Утопить эту дрянь в болоте, и дело с концом… Чтобы избавиться от чего-то, лучшего места, чем Белая Топь, не найти. Арон, правда, говорил не выходить наружу, но он же и говорил избавиться от зеркала, верно?
…после Таша сама не смогла бы сказать, зачем напоследок откинула золочёную крышку.
Зеркальное стекло ничего не отражало, лишь слабо серебрилось, будто залитое изнутри лунным светом. Таша не успела толком удивиться этому, как серебро расступилось – вместо отражения её лица явив очень знакомую комнату, перину у стены и девочку, лежащую на ней.
Тоже очень знакомую.
Лив?.. 
Таша смотрела на сестру, спящую на маленькой зазеркальной картинке цверговой детской. Смотрела, пока всё это не истаяло в прозрачность, явив взгляду её собственные глаза: зрачки в серебристом ободке расширились, как у кошки.
…«скажи своё имя, и у вас с сестрой снова появится дом»… 
Тихо щёлкнув крышкой, Таша сунула зеркало во внутренний карман сумки, застегнув тот на пуговицу.
Нет, всё же выходить будет глупо. Избавляться от подарка врага – пожалуй, тоже. Зацепка остаётся зацепкой, а навредить ей зеркало, даже волшебное, не может ничем.
Откинувшись на спинку стула, Таша поймала себя на том, что воровато оглядывается на спальню за буфетом.
…в одном враг прав: мама хотела бы этого. Её признания. Её союза с Венцом. Её восхождения по кривой лестнице к короне. А Таша привыкла делать то, что хотела мама. Не гулять с деревенскими, не считая школы и общих праздников; ложиться спать вовремя; возвращаться домой по первому (иногда второму) зову. Если подумать, Таша никогда и ни в чём не шла маме наперекор – её просто окружили такими условиями, где не было нужды идти наперекор. Мариэль Фаргори, урождённая Бьорк, позволяла старшей дочери почти всё – за исключением маленьких, хорошо объяснимых пунктов, которым Таша следовала сама, потому что ей доступно объяснили, почему им надо следовать. А младшей дочери позволяли ещё больше, просто потому что до её воспитания Мариэль почти не было дела…
Из дальнего угла послышался неясный скрип.
Когда что-то коснулось Ташиной макушки, она пригнулась так ретиво, что чуть не рухнула со стула – но «что-то» оказалось метёлкой для пыли. Она сама собой мечтательной бабочкой порхнула к часам, чтобы обтереть их от пыли; следом из распахнувшейся двери в ванную вылетела щётка и принялась деловито чистить ковёр.
Какое-то время Таша с любопытством наблюдала за чудесной уборкой, пока стрелки на циферблате не напомнили ей об обязательствах перед их персональным чудесником.
Набрав в кружку целебного варева, она осторожно потрясла Джеми за плечо.
– Чего тебе? – пробурчал тот.
– Пришла по твою душу. Вот и яду с собой захватила.
Джеми неохотно повернулся. Решительно отобрав чашку, он сел, выпил содержимое – и, не обращая ни малейшего внимания на отчаянные Ташины возражения, поднялся на ноги, чтобы добрести до ближайшего кресла за столом.
– Уже хожу, – довольно провозгласил мальчишка, плюхнувшись в мягкие объятия гобеленовой ткани. – Неплохо.
– Да у тебя ноги подкашиваются! Сейчас же вернись на тюфяк, тебе отлёживаться надо!
Джеми подпёр подбородок рукой.
Будь на часах секундные стрелки, они бы успели совершить полный оборот из девяноста делений, пока Ташу созерцали, словно зверушку, которую считали давно вымершей.
– Знаешь, ты даже можешь показаться нормальным человеком, если забыть, что ты оборотень.
В другое время оглашённый вердикт легко мог бы перерасти в перепалку, но сейчас Таша слишком устала. Так что просто отвернулась, разглядывая вьюнки и виноград, которые вились по донышкам тарелок на полке.
– А почему, когда я напал на тебя в трактире, ты не обратилась в кого-то… покрупнее?
– Потому что кто-то покрупнее у меня ещё не пробудился. Если бы пробудился, поверь, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.
– Так и знал. Как там про ваши ипостаси… «ловкая для детства, крылатая для юности, и ещё одна, самая сильная, для поры защищать себя»?
– Где прочитал?
– «Сто способов борьбы с нечистью». – Ну да, следовало ожидать. – И почему всё это совсем не так, как в книжках?
Таша не сразу поняла, о чём он.
– Приключения. – Мальчишка горестно вздохнул. – Я думал, всё так… красиво. Битвы, подвиги, верные друзья, прекрасные лэн, коварные злодеи… и нигде не описывалось, чтобы герои умирали в избушке на болоте, нанюхавшись дурманной пыльцы, выручая из беды порождение Мирк.
– Представь, что я принцесса, – она мельком улыбнулась, – и гордись, что пожертвовал собой во имя моей защиты.
– Неудачная шутка. Так ты, стало быть, первый раз видела, как святой отец воскрешает кого-то?
Даже внезапная смена темы не заставила её обернуться.
– Можно подумать, ты подобное наблюдал каждый день, – уклончиво ответила Таша.
– Наблюдать не наблюдал, но теорию воскрешения читал. Иные магистры тоже такое практиковали. Техническая сторона вопроса довольно проста… а ты что, ничего не знаешь?
– Я знаю, что маги свято хранят свои тайны. У вас же секрет на секрете. Наверное, есть что скрывать.
Мальчишка кашлянул – шпилька достигла цели.
– В первые моменты после гибели душа пребывает где-то между жизнью и смертью. В некоем… междумирье. – Он заговорил так снисходительно, что Таша уверилась: ей рассказывают это лишь по той причине, что таким образом Джеми Сэмпер может утвердить своё превосходство над недалёким порождением Мирк. – Пока душа не ушла окончательно, человека можно вернуть, отправив свою душу вдогонку. Твоё тело, естественно, на это время тоже перестаёт жить.
– Если всё так просто, почему тогда люди сами не возвращаются?
– Кто посильнее, сами и возвращаются. – Если мальчишка и заметил иронию в её голосе, то ничем этого не выдал. – Откачивают же иногда утопленников… и других. Но большинство не может. Или не хочет. Да и… многие из тех, кто отправлялся вдогонку, сами так и не проснулись. Всё же вернуться с того света – это тебе не на прогулку сходить.
Хлопнув печной вьюшкой, Таша молча села за стол, повернувшись к мальчишке спиной. Продолжать разговор не хотелось: из-за темы и собеседника в равной мере.
Спустя долгую паузу она услышала странный мягкий шелест и тихую песнь металла, звякающего о металл – будто перебирали монеты, – но если Джеми Сэмпер и решился пересчитать свои сбережения, её это не волновало.
– Можно вопрос, Таша-лэн?
Кто теперь с ней заговорил, стало ясно ещё до обращения – по вкрадчивости, мягким флёром окутавшей слова.
– А я думала, ваше время на сегодня истекло…
– Запас на приятную беседу с вами остался. – Алексас сидел, закинув ногу на ногу, глядя на неё так, будто портрет собрался писать. – Мне повторить первый вопрос?
– Можно сразу второй.
– Как же так вышло, что своего папеньку вы знаете всего несколько дней?
Таша, ожидавшая этого с ночи, испытала почти облегчение.
– Так и вышло. Не надо было подслушивать. Меньше знаешь, крепче спишь.
Алексас отстранённо вертел что-то в руках. Что именно, мешала разглядеть столешница между ними – и Таша вдруг поняла, что так и не убрала со стола вещи, которые в поисках зеркала вывалила из сумки.
– И всё-таки мне любопытно, при каких обстоятельствах вы познакомились, – сказал юноша, бесстрастно следя, как она сгребает скарб обратно, в плотное тряпочное прибежище. – И как вышло, что за несколько дней он умудрился так вас… приручить.
– Слишком долгая история.
– О, мы никуда не торопимся. То, что недослушаю я, выслушает Джеми. Считайте это обычной светской беседой, всё равно в тишине сидеть неуютно.
– А почему люди должны разговаривать, чтобы быть в своей тарелке? Когда ты находишь… своего человека – вы можете молчать часами, и главное, что вы молчите вместе.
– Да, молчать с чтецом сознаний действительно одно удовольствие, – подтвердил Алексас с издёвкой. – Стало быть, вы просто безоговорочно верите ему… раз делитесь с ним самым сокровенным и позволяете за вас решать, что вам делать.
– Арон спас меня. За несколько дней он помог мне больше, чем мой отец за всю жизнь. И словом, и делом.
– Почему? Ему открыты такие дали, о которых мы можем лишь догадываться. Душа его бродит по одному ему ведомым тропам. С чего вообще он решил вам помочь, вы задумывались?
…ночной лес, умирающий костёр, мужчина, лежащий по ту сторону, глядя в бесконечность… 
– Арон помогает всем нуждающимся, которых встречает на своём пути. Вы могли в этом убедиться, к вашему счастью.
– Таша. – Алексас подался вперёд, и в голосе его зазвучали проникновенные нотки. – Я понимаю, как вам хочется ему верить, но я на вашем месте не был бы столь опрометчив.
– Вы не на моём месте.
– Таша, он чтец. Он прочёл вас, как книгу, и предстал перед вами таким, каким вы хотите его видеть. Ему это нетрудно. Даже глаза его выдают, что он привык носить маски. С чего вы взяли, что он не влезает в ваш разум?
– А что у Арона с глазами?
– Глаза – зеркало души, и это не пустые слова. Когда маги меняют облик, труднее всего изменить глаза. Иные заклятия перемены обличий и вовсе не позволяют этого сделать. Так можно ли доверять человеку, душа которого меняется в зависимости от настроения, погоды или одежды?
– Вы видите, что они меняют цвет. Я вижу, что они светятся изнутри.
Они долго смотрели друг на друга; так долго, что Таша успела заметить, как радужки напротив её собственных отливают зимними сумерками.
– Ладно. Предположим. – Алексас бросил на стол то, что крутил в пальцах. Золото звонко ударилось о дерево, прежде чем звук приглушило вязаное кружево салфеток. – Стало быть, я тоже приму на веру, что такой, как он, просто бескорыстно помогает законной наследнице престола.
Оцепенев, Таша смотрела, как к ней подкатывается перстень-печатка с драконом, сидящим на короне с шестью зубцами.
Гербовая печать Бьорков.
Щётка с деловитым шуршанием перебралась в спаленку. Глухо щёлкнули моментные стрелки, чуть ближе подобравшись к концу нового часа.
– Вы…
– Нашёл это в ваших вещах, пока вы так кстати дулись на Джеми. – Алексас скрестил руки на груди, наблюдая за калейдоскопом эмоций в её лице. – Извините, не удержался. Слишком хотел проверить свою догадку.
– Как вы…
– По властности истинно монаршей особы, что время от времени прорезалась в вашем сладком голоске. – Алексас почти улыбнулся её беспомощности. – Я слышал ваш ночной разговор. Вернее, слышал Джеми, но не вынес из ваших слов то, что стоило бы вынести. Зато я довольно скоро сопоставил «всех Бьорков, кроме мамы» с тем, что ваша матушка была оборотнем. Потом вспомнил портрет Тариша Морли – у нас в штаб-квартире висел один. Пока не нашёл печатку, уверенности у меня не было, но после сомневаться стало трудно. Мы давно подозревали, что не все Бьорки погибли в резне. – Таша не знала, какое выражение можно увидеть на лице мужчины после ночи страстной любви, но подозревала, что удовлетворение в лице Алексаса Сэмпера в этот момент очень близко к этому. – Вы – дочь Тариша Морли и Ленмариэль Бьорк.
– Вы не имели права!
– Почему ему  вы доверяете свою тайну, а мне нет?
Таша только сжала кулаки.
Тайна. Проклятые, треклятые тайны, которые она никогда не хотела хранить и ещё меньше хотела кому-то доверять. Не доверила бы, если бы их у неё не вырвали, за несколько дней – два раза.
Только вот осознание, что хранить больше нечего, развеивало в пыль груз, который она вынуждена была нести так долго.
– Почему вы не сказали сразу? – когда Алексас заговорил вновь, голос его смягчился. – Мы искали вас всю жизнь. Мы бы…
– Потому что я не хочу этого. Того, чего хотите вы. Я не хочу падения Шейлиреара. Не хочу быть королевой.
Сказать это оказалось куда легче, чем Таша могла предположить в мыслях. Если бы осмелилась.
Она так устала лгать, что говорить правду – в том числе самой себе – было так же приятно, как глотнуть ключевой воды после болотной жижи.
– Он лучший правитель, чем я когда-либо смогу стать. – С каждым словом становилось всё легче, так легко, что почти хотелось смеяться. – Трон – это не только корона, балы и красивые платья. Это ответственность, которую я принять не готова. Так же, как не был готов и не смог принять её мой дед.
– У вас будут советники. Помощники. – Алексас говорил почти бесстрастно. – Мы.
– И править будут они, а я буду при них кукольной королевой? Годной лишь на то, чтобы её дёргали за ниточки? – Таша всё-таки рассмеялась, колко и зло – так звенят друг о дружку осколки битого стекла. – Только в сказках истинный король живёт себе и не знает о своём предназначении, а потом вдруг исполняет пророчество, восходит на престол и правит так мудро и справедливо, как никто до него. Я – не истинный король. Я вообще не король. Меня не растили королём. Принцессой, способной блистать на приёмах, – может быть. Только это последнее, что мне нужно в этой жизни. – Она откинулась на спинку стула, улыбаясь Алексасу Сэмперу в лицо; каменные лица бывали выразительнее, чем его, пока он слушал её исповедь и отповедь. – Я не говорила вам, потому что это знание не даст вам ни-че-го. Я не примкну к Венцу. Я не буду рисковать собственной жизнью и жизнью сестры ради глупых несбыточных миражей, которыми живёте вы и ваши сообщники. Я не собираюсь играть роль, для которой не гожусь и о которой не просила.
Вот и всё. Выбор сделан. Ещё один мост сожжён. Ещё один поворот, куда её так старательно гнали, остался в стороне и растворился в тумане.
Осознание этого было таким же сладким, как то яблоко в карамели, вкус которого снова вспомнился ей: даже спустя годы, минувшие с тех пор, как Таша получила его из рук короля, которого должна была всей душой ненавидеть.
Они смотрели друг на друга, пока Таша не устала считать удары часов. Пока юноша напротив – всё с тем же непроницаемым лицом – не протянул руку туда, где на краю столешницы лежала его шпага.
За тем, как клинок с металлическим взвизгом выскальзывает из ножен, Таша следила неверяще. Хотя бы по той причине, что Алексас Сэмпер не казался ей полным идиотом, а только полный идиот решился бы угрожать ей сталью, когда за соседней стеной спит Арон. Но поскольку других причин, по которым он мог схватиться за клинок, Таша не видела, то всё равно вскочила из-за стола одновременно с ним.
Она попятилась, когда Алексас шагнул вперёд, огибая стол. Отпрянула, врезавшись в печку, когда он подался вперёд, сократив расстояние между ними куда быстрее, чем она могла предположить.
Разомкнула губы для крика.
– Моя королева…
Фраза была последней из всего, что Таша ожидала услышать – и воцарившуюся тишину нарушил мягкий звук приглушённого удара, с каким Алексас Сэмпер упал на одно колено.
– Моя королева. – Он положил клинок на левую ладонь. Чуть подкинув рукоять, которую держал в правой, перехватил лезвие возле гарды; когда серебристая сталь оказалась лежащей на его пальцах, протянул шпагу Таше на вытянутых руках – так, чтобы ей удобно было взять оружие за эфес. – Вы окажете мне честь, дозволив стать вашим рыцарем?
Её брови подлетели вверх, словно желая коснуться волос.
– Что? 
– Ваш отец однажды сказал мне, что я стану славным рыцарем. Меньшее, что я могу сделать в память о нём – исполнить это обещание и служить его дочери. – Отблески света маслом разливались по блестящей полоске заточенного металла. – Скверный из меня будет сын и заговорщик, если я не оберегу наследницу тех, за кого мои родители отдали жизни. Раз вы не хотите примкнуть к Венцу, честь и бремя вашей защиты ложится на меня одного. Если вы согласитесь, я ваш, моя королева.
Сверху вниз Таша смотрела на него – столь серьёзного, каким она ещё не видела ни Алексаса Сэмпера, ни его брата.
Интересно, у Джеми спросили, желает ли он присягать порождению Мирк?..
– Я… не королева. Я не имею права этого делать.
– Не для меня. Вы дочь, внучка и правнучка королей. Законная принцесса. Единственная, кого я готов признать достойной короны. Принцесса-наследница имеет ровно то же право принять рыцарскую присягу, что король и королева. А смерть вашей матери делает вас королевой, пусть и некоронованной.
Она провела языком по сухим губам – быстро, по-кошачьи. Алексас Сэмпер ждал спокойно, держа клинок на недрогнувших руках: с тем же успехом его можно было вложить в ладони статуи.
Удержаться от искушения было трудно. Куда труднее, чем отказаться от недосягаемой короны. Хотя бы потому, что тоненький голосок в голове продолжал напоминать, как желала этого мама, и уж этой маленькой уступкой – принять присягу мальчика, знавшего её отца, получив ещё одного защитника, который ей так нужен – дочь могла бы её порадовать.
И ещё…
– Рыцарь обязан держать слово, данное госпоже. И прислушиваться к её желаниям, – сказала Таша. – Поклянитесь мне… поклянитесь, что если я это сделаю, вы никогда и никому не скажете, кто я.
– Клянусь. Честью своей и обоих родителей.
Он ответил, не задумываясь. И в сочетании со всем, что Таша успела услышать о его родителях – достаточно, чтобы понять, что Алексас Сэмпер клялся тем, чем действительно дорожил, – это заставило её всё же принять шпагу.
Оружие было куда тяжелее, чем казалось со стороны. Впрочем, любая власть со стороны кажется легче. Перехватывая эфес поудобнее, Таша лихорадочно вспоминала посвящения, о которых читала в книжках; жаль, в своё время не предположила, что заученный наизусть отрывок может пригодиться.
…что ты делаешь? Ты только что отреклась от права взойти на престол, от маминой мечты, от судьбы, от своего законного места… 
…королева по крови, но не по жизни, не по взглядам, не по желанию… 
…какое право ты имеешь… 
Таша повела расправленными плечами.
Таша подняла голову.
Таша вскинула подбородок.
Кончик лезвия взметнулся вверх – и самообладание Её Величества Тариши Бьорк кристаллизировалось до алмазной твёрдости.
Для мамы она всегда была королевой.
– Слушай меня, рыцарь. Слушай заветы, что ты должен чтить. – Таша опустила шпагу, почти коснувшись ею тёмных кудрей на склонённой голове. – Честь и долг для рыцаря превыше всего. В сердце его чистые помыслы. Сила его помогает слабым. Гнев его карает злодеев…
Она не была уверена, что достоверно произносит церемониальные фразы, но Алексас не шелохнулся. Он держался так, словно его посвящала не смешная девчонка в льняных штанах, и вокруг была не избушка на болоте, а мрамор и свет, шелка и золото. Его вера вливалась в её пальцы через витую серебряную проволоку, обматывавшую рукоять, чтобы выплеснуться словами, всё увереннее слетавшими с губ – приходившими не столько из памяти, сколько из знания,  что было глубже и старше памяти.
Возможно, такие вещи передавались вместе с королевской кровью. Если ты готов был принять это наследство.
– …меч его защищает невинных. Слова его всегда истинны. – Лезвие плашмя опустилось на левое плечо, скрытое тонкой белой рубашкой. – Поклянись, что никогда не коснётся твоего сердца жестокость, зависть, ненависть и иной гнев, кроме праведного. Поклянись, что не позволишь тени нечестивых чувств затмить твой разум. Клянись.
– Клянусь.
Клинок, взмыв в воздух, коснулся серебристой гранью другого плеча.
– Поклянись, что будешь мудрым, милосердным и справедливым. Поклянись, что будешь светочем во мраке для заблудших, и даже в кромешной тьме, когда все другие светила угаснут, свет в сердце твоём будет сиять. Поклянись, что будешь чтить заветы, что я дала тебе. Клянись.
– Клянусь.
Оружие поднялось и опустилось в третий раз.
– Поклянись, что будешь верен своей госпоже, почитать её и повиноваться ей, пока не освободит тебя от клятвы она… или смерть. А теперь – клянись.
– Клянусь, моя госпожа.
Таша протянула ему шпагу – Алексас взял её за лезвие, чтобы подбросить и ловко поймать за рукоять.
– Встань, мой рыцарь.
Он выбросил руку в церемониальном салюте, опустив клинок под наклоном вниз, чуть не коснувшись им пола у девичьих ног. Изящно выпрямив тонкий стан, поднялся, держа опущенную шпагу у бедра.
Когда Таша без замаха хлестнула его ладонью по щеке, Алексас с готовностью повернул голову, чтобы она не ушибла пальцы.
– Будь храбр, и пусть эта пощёчина станет единственным ударом, не заслуженным тобой, за который ты не потребуешь ответа, – сказала она. – Будь милосерден и умей прощать, будучи выше оскорбивших тебя. Твори мир, добро и справедливость, мой рыцарь, и да будут славны деяния твои.
Она отступила на шаг, пытаясь вспомнить, что ещё забыла сделать. Так и не вспомнив, застенчиво сцепила ладони за спиной.
– Дай-ка угадаю, – сказала Таша, когда Алексас вдруг зажмурился и, открыв глаза, не по-алексасовски часто заморгал. – Сейчас ты возмутишься, что твоего мнения никто не спросил.
Чарующее ощущение царственной самоуверенности, только что озарявшее мысли, исчезло до страшного быстро. Хотя страшнее было то, что оно вообще появилось – после всех яростных утверждений о Ташиной негодности в королевы.
– Вообще-то спросили… госпожа. Ну, вернее, я не возразил, потому что не хотел возражать. Или вы думали, Алексас настолько бессовестный, что решит присягнуть моим телом вопреки моим отчаянным воплям «не смей»?
– Вот только этого не надо. – Таша устало опустилась в кресло, где недавно сидел Джеми, запоздало вспоминая, что голубой мечтой мальчишки была карьера паладина. – Никаких «госпож». И «королев», и «вы». Даже «лэн», так и быть, можешь не добавлять. В конце концов, целых… два дня как вместе странствуем со взаимной неприязнью.
– Договорились. – Мигом растеряв всю серьёзность, Джеми расслабленно повалился на свой тюфяк. – Значит, Шейлиреар соврал, что твоя мать мертва.
Слышать дружелюбие в словах мальчишки, обращённых к ней, оказалось слишком непривычно – и Таша не была уверена, что способна забыть пальцы на своём горле так же легко, как Джеми Сэмпер забыл о своём презрении к порождению Мирк.
– Иначе мы бы с тобой тоже сейчас не разговаривали.
– Как ей удалось уцелеть? И как она погибла… потом? Почему вы с сестрой остались одни?
Таша села на кресле с ногами, обняв руками колени.
Она не думала, что однажды ей придётся кому-то это рассказывать. Хотя бы потому, что если бы сама прочла эту историю в книжке, легко могла бы счесть её слишком сентиментальной.
– Что ты знаешь о том восстании? – спросила Таша, оттягивая момент.
– Твоя мать родилась в Ночь Середины Зимы, – с готовностью доложил Джеми, – а после Харта Бьорка наследница-оборотень народ не особо устраивала. Но королева не могла иметь детей, так что король Ралендон отстоял единственную наследницу. К тому же принцесса росла милой и доброй девочкой, и за семнадцать лет все немного успокоились, но потом Первый Советник короля заигрался в самодержавие… а, и Шейлиреар вступился за какого-то изменника, которого хотели повесить, и Советник именем короля отправил его в отставку… и налоги возросли, и неурожайный год приключился, и в стране ещё свирепствовала ведьмина лихорадка, а тут Ленмариэль выдали замуж за княжича Заречной и устроили пир на весь мир…
– Мама не хотела этого. Не хотела бы, если б знала, что творится за стенами дворца. Но ей никто ничего не говорил. Не решились тревожить душевный покой счастливой невесты. – Таша неподвижными глазами смотрела на стол. Королевская печать свергнутой династии тускло золотилась на вязаном белом кружеве. – И Шейлиреар до восстания ей нравился. До свадьбы на каком-то балу мама даже все версы с ним танцевала…
О том, что по всей стране целители сбивались с ног, а на кладбищах не хватало места, чтобы хоронить мертвецов, пока в королевском дворце подавали свадебный ужин на шестьсот гостей с сорока переменами блюд, Ленмариэль Бьорк узнала уже после восстания.
– А Шейлиреар и его сторонники, конечно же, не преминули её свадьбой воспользоваться, – закивал Джеми. – Подтолкнули людей к мятежу, мол, Бьорки пляшут на костях. А через три месяца после свадьбы его арестовали как бунтовщика, и жители Адаманта пошли штурмовать дворец, и…
– Она той ночью спала. Почти все спали. – Таша как будто снова увидела маму у окна своей спальни. В тот вечер, когда Мариэль застала дочь плачущей и наконец рассказала подлинную историю своей жизни, она почти весь разговор простояла к Таше спиной, и та могла лишь слышать голос – спокойный, равнодушный даже. Таша тогда не понимала: если всё это правда, как мама может быть спокойна?.. – Проснулась, когда мятежники уже штурмовали башню, где жила наследница с мужем.
Перед глазами плыли картинки, обрывки воспоминаний, которых она никогда не видела, но слишком живо представляла – и Таша, как и Мариэль в её памяти, всё говорила, говорила…

– …ты должна бежать. 
– Я без тебя не уйду! 
– Дворец наводнён озлобленными людьми, которые жаждут нашей крови. – Тариш высказывается рассудительно, почти спокойно. – Сейчас единственный путь из этой башни – через окно. Ты можешь улететь, я нет. 
Одна Пресветлая знает, чего ему стоит это спокойствие. 
– Я останусь здесь, я защищу… 
– Даже волчицей ты не справишься со всеми. Они убьют нас обоих. 
– Я не хочу… без тебя… 
Голос срывается, переходя в рыдания. 
– Ты должна жить, Мариэль. Ради ребёнка. – Тариш сдёргивает с пальца гербовый перстень Морли. Наугад берёт одну из цепочек с туалетного столика, чтобы петлёй захлестнуть серебряную нить вокруг кольца; когда печатка превращается в подвеску, набрасывает её на шею жены – прощальным подарком. Подумав секунду, берёт ещё с десяток цепочек и тоже надевает на неё, одну за другой, словно гирлянды, которыми в новый год украшают дерево сэл. – Это вам пригодится. Вам понадобятся деньги. 
С винтовой лестницы за дверью доносится чей-то крик. Мариэль плачет; муж целует её щёки, губы, шею – задетые цепочки печально звякают в такт. Отстраняется так резко, будто боится, что ещё миг, и не сможет. 
– Если ты допустишь, чтобы вас убили, я никогда тебя не прощу. Даже за чертой перерождения. – В глазах – серых, серебристо-серых, знакомых каждой чёрточкой, каждой крапинкой вокруг зрачка – светится сталь. – Обещай мне, Мариэль. 
Ещё миг она смотрит на него, пытаясь осознать, что это – в последний раз. 
Рыдая, обвивает его шею руками, чтобы коснуться губами губ, и бежит к окну. 
– Лети, – кричат вслед, – лети так, чтобы обогнать свет! 
Но Мариэль уже распахивает ставни и прыгает, оборачиваясь в полёте, и в обличье сокола летит быстрее стрелы, быстрее ветра: так быстро, чтобы не увидеть, как дверь распахнётся и в комнату ворвутся мятежники… 

– Мама летела, пока не поняла, что скоро забудет, как снова стать человеком. Тогда она перекинулась обратно, но перепуганная, обнажённая девушка зимней ночью… в стужу и снег… – Ташин голос был ровным. Наверное, мама тогда чувствовала ту же странную отстранённость: будто всё происходило не с тобой, будто ты лишь пересказываешь прочитанную где-то легенду. – Она попробовала добраться до ближайшей деревни, но свалилась прямо на дороге.
– Тогда как уцелел перстень?
Джеми лежал, подперев подбородок ладонью, слушая так же жадно, как Таша с Гастом ещё детьми слушали страшные сказки в Ночь Середины Лета.
– Перстни. В мешочке был ещё и перстень Морли, если вы не заметили, пока обшаривали мои вещи. Печать Бьорков мама обычно носила на цепочке на шее… и другие украшения. Это тоже. – Таша коснулась подвески с корвольфом. – Она не любила кольца, но у наследника трона своя гербовая печать, которую ты обязан держать при себе. Про зачарованные цепочки я уже говорила. Все мамины украшения заколдовывали, чтобы она не теряла их при перекидке.
– И что было дальше?..

– …просыпается, просыпается! 
Осторожная рука промокает её лоб чем-то мягким и влажным. 
Мариэль открывает глаза. 
– Мы уж думали, ты не выкарабкаешься, – незнакомый голос звучит ласково, как мамин. 
Мариэль с трудом поворачивает голову. 
После королевских покоев комнатушка, где она лежит, кажется совсем крохотной. Подле широкой, грубо срубленной кровати сидит, комкая мокрое полотенце, светловолосая женщина, белёную стену подпирает широким плечом пожилой рослый бородач. Судя по одежде, простоватым лицам и окружающей обстановке – крестьяне. 
– Кто вы? – голосом Мариэль можно бриться: с такими же нотками она обычно отдаёт приказы. – Где я? 
– Ты в Прадмунте, милая. Я Тара Фаргори, а это муж мой, Гелберт. 
– И как я здесь оказалась? 
– А ты совсем ничего не помнишь? 
…полёт, бесконечный полёт, как можно дальше, как можно дольше, а потом – не то лететь, не то падать вниз… 
…вязкое чернильное небо, холодная белизна кругом, снег, сияющий в темноте… 
…мрак. 
– Мой сын охотился и на тебя наткнулся. Ты рядом с трактом лежала, вся под снегом почти. Альмон сперва думал, всё, покойница. Когда он сюда тебя принёс, смерть в затылок дышала – столько в снегу пролежать, да без одежды… 
Мариэль опускает глаза: на ней длинная рубаха из простой льняной ткани, которую раньше она едва ли увидела бы среди предметов своего гардероба. 
– Ты шестидневку в лихорадке металась, – добавляет Тара. – Бредила, что-то про восстание кричала. 
Воспоминания возвращаются рывками, перехватывая дыхание. 
– Что… что произошло? Что за восстание? 
– Вырезали короля, всю семью его и придворных, что к бунтовщикам не примкнули. – Тара коротко вздыхает. – Теперь Шейлиреар Дарфулл Первый на троне. Князья ему на верность намедни присягали… 
У Мариэль нет сил даже заплакать. 
– …уж думали, не выживешь, но ты сильная оказалась… вон и на поправку пошла. А с тобой какая напасть приключилась? 
Мариэль смотрит в глаза хозяйки дома: светлые, блекло-голубые. Ласковые, добрые… 
Глуповатые. 
– Я не помню. 
– Как не помнишь? 
– Не помню. Не могу вспомнить. Помню, что меня зовут Мариэль, и всё. Не помню, как оказалась в лесу, куда и зачем шла, есть ли у меня дом, родители… 
– Тише, тише. – Кажется, слёзы в её голосе звучат убедительно: Тара успокаивающе касается её волос. – Устала ты просто, голубка… после такого-то… я тебе поесть принесу, хорошо? 
– Да, – Мариэль вспоминает, что положено говорить в таких случаях, и неуверенно добавляет: – Спасибо. 
Когда женщина уходит, бородач Гелберт послушно следует за ней. Закрыв за собой дверь, они удаляются вглубь дома, но Мариэль лишь чуть напрягает слух, чтобы отчётливо слышать их шаги. 
– Бедная девочка, бедная… – Тара говорит шёпотом и усиленно звякает тарелками, но для оборотня это не помеха. – Пресветлая, за что ей это? 
– Думаешь, ей впрямь память отшибло? 
– Не видишь, что ль? Но я вконец уверилась, что она из господ. Говорит, как приказывает, знатная лэн, как есть! Ещё и перстни королевские на шее. 
– Но откуда… 
– Украла, небось, в суматохе. Надеялась продать потом. И правильно, Бьорки ведь мертвы все, побрякушки ж теперь всё равно что ничьи… 
На этих словах Мариэль всё же почти плачет. 
Уже позже она подумает, что ей повезло попасть к людям, которые привыкли верить каждому слову сильных мира сего. К людям, которые существовали слишком далеко от мира королей, что они обслуживали, чтобы даже предположить, будто в их дом могло занести настоящую принцессу. 
– Что знатная девушка одна в лесу делала? И где одёжа её? 
Мариэль слышит скрип двери. Олово снежного ветра, на миг ворвавшегося в дом. Глухой перестук шагов… 
Пришёл кто-то ещё. 
– Она из свиты принцессы. Или королевы. Бежала из столицы, но её нагнали… развлеклись и бросили в лесу умирать. 
– Как она, матушка? 
Голос, задавший последний вопрос, Мариэль незнаком. 
– Девочка-то? В себя пришла. 
– Вы ей рассказали?.. 
– Конечно. 
– Пойду, проведаю её. 
Чужие шаги приближаются к двери, за которой лежит Мариэль. Это заставляет её съёжиться в постели, словно ожидая удара; наверное, потому что один звук голоса её спасителя – она понимает, что это он, – вызывает в ней лёгкое отвращение своей схожестью с расстроенным клавикордом. 
– Альмон! 
– А? 
– Она ничего не помнит, но я знаю, что она из господ. 
– А… 
– О манерах не забудь! 
Вместо ответа раздаётся стон отворившейся двери. 
В комнату входит широкоплечий молодой мужчина в меховом плаще. Круглые глаза, чёрные и блестящие, как жучиный панцирь, сверлят Мариэль жадным взглядом из-под густых бровей. Острый нос торчит на бородатом лице, словно скала над лесом. 
Позже Мариэль поймёт, что по-своему, для многих девушек, особенно прадмунтских, это лицо даже красиво. Тогда видит лишь, что оно куда грубее тех, что обычно её окружают, а борода при дворе совершенно не в моде. Позже Мариэль поймёт и то, что в тёмных глазах больше любопытства, чем похоти, и её сверлят взглядом лишь потому, что Альмону Фаргори трудно поверить: это хрупкое создание, найденное им в снегу – не дух зимы, не прелестный мираж, а живая девушка из плоти и крови. 
Тогда её просто передёргивает от мысли, что этот человек, так непохожий на всех мужчин, которых она могла счесть привлекательными, видел её без одежды. 
– Рад, что вам получшало, прекрасная лэн. – От того, как рьяно Альмон Фаргори подражает незнакомой ему знати, стараясь говорить учтиво, Мариэль хочется истерично хохотать. – Я Альмон. Нашёл вас… матушка вам обо мне говорила вроде. А вас как прикажете величать? 
Мариэль смотрит на него. 
Мариэль оглядывается на тёмное окно, за которым скулит зимний ветер. Окидывает взглядом комнату с расписными вазами на добротном лакированном комоде и гобеленом на стене; она бывала в крестьянских домах всего пару раз, но, судя по обстановке и фамилии «Фаргори», хозяева этого дома – крестьяне зажиточные. 
Мариэль ищет решение. 
Раз за шестидневку её не нашли, её и не искали. Шейлиреару и Мастерам Адамантской Школы, которые теперь подчиняются ему, на поиски хватило бы дня. Принцесса Ленмариэль Бьорк мертва – даже для мятежников. 
Она осталась одна. 
Когда она поправится, Фаргори выставят её за дверь. Какой бы доброй ни была Тара, лишний рот крестьянам не нужен, особенно если вскорости этих ртов окажется целых два. Или Мариэль может остаться у них – служанкой. Вряд ли им нужно расчёсывать волосы или помогать одеваться, но лишняя пара рук, наверное, пригодится. 
Она может трудиться на них за хлеб и кров. Делать чёрную работу своими нежными ручками, никогда не державшими ничего тяжелее малахитового гребня. Если они захотят помощницу, обременённую младенцем… 
Но есть и другой вариант. 
Мариэль встаёт. Грациозно поводит плечами. Делает шаг вперёд. 
Один шаг обречённости. 
Она рискует. Конечно. Но что-то ей подсказывает – Тара не позволит своему сыну просто «развлечься». 
– Моё имя Мариэль. – Голосок её звучит нежно, как переборы струн арфы. – И прошу, не нужно «лэн» и «вы». Это я должна выказывать уважение… вы спасли меня, и я в неоплатном долгу перед вами. Если бы только девушка, потерявшая всё, даже собственную память, могла как-то вас отблагодарить… 
Да, ребёнку уже месяца два, но Мариэль вполне может родить его «недоношенным». Да, не каждому захочется укрывать неугодную королю девицу, но в таком случае её могли просто не выхаживать. А о том, что от одного взгляда на этого мужлана её начинает мутить, Мариэль постарается забыть. Она ведь должна выжить. 
Она обещала… 

– …так и получилось, что принцесса Ленмариэль Бьорк спряталась в деревушке Прадмунт, вышла замуж за противного ей человека, родила ему ребёнка и прожила с ним девять лет. – Таша смотрела в темноту, расползавшуюся по бревенчатой стене. – Я унаследовала мамин дар, а вот Лив родилась человеком. Подозреваю, что у нас должны были родиться ещё сёстры… или братья… но мама принимала меры. Правда, Альмон подозревал, что я не его ребенок. С Лив он охотно нянчился, а меня не любил. Поэтому отец из него был так себе… муж тоже. Он много пил, и я видела у мамы синяки… но никогда не слышала её крика. И её жалоб тоже.
Она добавила это отстранённо, без давно ушедших слёз. Не глядя на Джеми, не желая видеть жалость в его глазах.
На самом деле она понимала приёмного отца. Смогла понять – потом. Альмон Фаргори не думал, что его невеста притворяется, пока той не надоело притворяться и разыгрывать любовь. Альмон Фаргори любил свою прекрасную фею, спасённую им из смертельных объятий зимы, и когда понял, что эта любовь безответна, ему стало больно – и эту боль он вымещал, как мог.
Наверное, Альмон Фаргори не заслужил, чтобы его обманывали. Во всяком случае, тогда, до того, как стал лечить разбитое сердце выпивкой, криками и побоями. Он был завидным женихом; если бы не Мариэль, лёгким движением ресниц уложившая его к своим ногам просто потому, что ей хотелось жить в его доме, он без труда нашёл бы среди прадмунтских девушек ту, что была бы с ним счастлива и сделала счастливым его.
– Мама заказывала Альмону стопки книг из города и шила платья, которые не носят в деревне. Учила меня танцам. Рассказывала о придворных традициях и церемониях… не уставала повторять, что я не такая, как дети вокруг. Что в моих жилах течёт кровь древних знатных родов, что они мне не ровня. Меня неохотно выпускали из дома, даже до соседнего селения – мы всю жизнь провели в Прадмунте, разве что в Нордвуд ездили несколько раз. Мне нравилась моя жизнь, и отца я всё равно любила. Но когда мне исполнилось девять…

– …нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же теперь мы хотя бы в собственном доме сможем перекидываться спокойно. 
Маленькая Таша поднимает на маму мокрые серебристые глаза. Серебристые… интересно, дар судьбы или её насмешка – каждый день видеть перед собой его маленькую копию? 
Порой Мариэль хочется, чтобы Таша была менее похожей на отца… 
– Мам, как ты можешь… это ведь… это же папа умер, мой папа! 
…своего настоящего отца. 
– Я просто пытаюсь показать тебе… светлые стороны. Случившегося не исправить, а нам придётся жить дальше. – Мариэль промокает рукавом слёзы на щеках дочери. – И мне не нравится, когда мой малыш плачет. Будешь всё время плакать, у тебя будут красные глаза, а никто не любит девочек с красными глазами. 
– Меня и так не больно-то любят. 
Таша сидит в кровати, сгорбившись, как сломанная марионетка, – но сейчас было бы странно делать ей замечания касательно осанки. 
– Таша, тебя не должны интересовать пересуды какой-то деревенской ребятни. Ты наследница древних княжеских родов, а они… 
– Ты тоже наследница древних княжеских родов. Но вышла ведь замуж за папу, который жил в деревне. 
Таша говорит безжизненно, как если бы кукле подарили голос. 
Вместо ответа Мариэль тихо целует её в макушку и уходит, позволяя дочери выплакаться наедине, а себе – больше не разыгрывать скорбящую вдову. 
Плохой она была бы матерью, если бы сказала  всю правду. 
Мариэль идёт на кухню. Смотрит на спящие в сумраке яблони за окном. Подходит к полке над очагом, берётся за край, напрягает руки – и та крышкой поднимается вверх. 
Достав мешочек с украшениями, Мариэль тонкими пальцами перебирает оставшиеся. 
Тара Фаргори не стала препятствовать сыну в желании породниться с обесчещенной опальной аристократкой, которая для неё была просто бедной девочкой голубых кровей. А Гелберт Фаргори не стал спорить с женой – хотя бы ради приданого невесты в виде королевских украшений. Возможно, другое семейство просто отобрало бы у гостьи цепочки, но Фаргори были хорошими, порядочными людьми. В этом Мариэль тоже повезло. 
Впрочем, главного она им всё равно не сообщила. Никакая доброта и никакое золото не заставили бы суеверных крестьян смириться с тем, что их невестка оборотень. Одна Пресветлая знает, каких усилий и какой осторожности им с Ташей стоило скрываться все эти годы. 
Теперь будет немножко проще. 
Мариэль безошибочно вытягивает из бархатного чехла нужную цепочку. 
Украшения продавали потихоньку, в основном для того, чтобы улучшить производство. На выручку с сидра Фаргори давно могли купить себе дом в городе, построить фабрику по соседству и уехать из этой дыры, но скупость и страх перед неизвестностью удерживали их в деревне. Впрочем, их сидр ценился так высоко именно потому, что был штучной домашней продукцией. Зато теперь скопленных денег хватало, чтобы покупать Таше книги, наряды и породистого коня; пусть её дочь выросла среди простолюдинов, но Таша принцесса и должна думать, говорить и выглядеть соответственно. Хотя бы дома. 
Впрочем, даже уличная одежда дочерей Мариэль куда лучше того, в чём бегают остальные прадмунтские дети. 
Мариэль смотрит на кулон с корвольфом, пурпуром темнеющий на белой ладони. 
Она без сожалений продаст все драгоценности, кроме трёх. Кулона – маминого подарка – и перстней. Печать Бьорков, печать Морли: всё, что осталось у Мариэль от прошлого. Всё, что напоминало о том, что детство во дворце не было прекрасным сном. 
Наклонив ладонь, Мариэль позволяет подвеске соскользнуть обратно в тайник. Ненадолго. Осенью у Таши день рождения, и десять лет – самое время, чтобы достать кулон снова и передать новой владелице. 
Смешно, конечно. Наивная Тара решила, что внучка пошла в неё. И что Таришей девочку назвали в честь бабушки… 

– Шло время, но я всё не могла понять, почему умер мой папа. – Поджав ноги под себя, Таша провела ладонью по штанам, разглаживая льняные складки. – Почему он, а не тот, без кого этот мир стал бы лучше.
Рассказывать всё это тоже было куда легче, чем она могла подумать. И не суть важно оказалось, кому. Истории всегда рождаются, чтобы их рассказывали, даже в жизни; эти истории были погребены в Таше слишком долго, чтобы теперь не рваться наружу.
Так же, как очень долго были погребены в Мариэль.
– Иногда я продолжала плакать из-за него. Даже три года спустя. Как-то раз мама зашла в комнату и увидела мои слёзы… тогда-то мне и рассказали.

– …прости. Я больше не могла видеть, как ты плачешь не по тому. 
Мариэль по-прежнему смотрит в окно. Как всё то время, что она выплескивала слова, давно жаждавшие выплеснуться. 
Таша просто сидит, широко раскрытыми глазами глядя в пол. 
– Ты должна знать. Но больше – никто. Никогда. Поняла? 
Таша молчит. 
Всё, что она знала, всё, во что она верила, всё, что она любила, – всё оказалось ложью. Сестра, которая не совсем сестра. Папа, который совсем не папа. Мама, которая всю жизнь лгала: окружающим, мужу, дочерям… 
– Ты никогда и никому этого не расскажешь. Слышишь, Таша? Ни Лив, ни Гасту, ни отцу Дармиори. Даже не думай это исповедать. 
Таша не поднимает взгляда. 
…мама, которая обрекла себя на жизнь с заведомо отвратительным, заведомо ненавистным человеком… 
– Я надеюсь, ты поймёшь меня. – Мариэль идёт к двери. – И простишь… однажды. 
Таша ещё долго сидит неподвижно. Откидывается на подушку, не раздеваясь, глядя в потолок. 
Что делать, когда жизнь разбивается на «до» и «после»? Как жить дальше, когда мира, каким ты его знала, больше нет? Когда ты сама оказываешься не тем, кем себя считала, и прежнюю тебя, привычную тебя смело можно считать самозванкой? 
Как понять и простить, если за тринадцать лет родная мать сказала тебе едва ли слово правды… 

– И ты… простила? – спросил Джеми тихо, слушая затянувшееся молчание.
– А что, в сущности, изменилось? Я ведь не стала другой от того, что узнала. За исключением того, что теперь мне тоже приходилось лгать всем вокруг, но оборотню не привыкать. – Таша прикрыла глаза. – Всё, что мама делала, она делала ради меня. Я была для неё смыслом жизни. Я не могла её подвести. Я смирилась и стала хранить вторую тайну так же, как хранила первую, я приняла мысль, что унесу их с собой в могилу, а потом… несколько дней назад я вернулась домой с прогулки и обнаружила, что мама мертва, а Лив похитили.
Шелест кладбищенского песка не прозвучал бы бесстрастнее и суше.
– Твою мать… убили?
Таша промолчала.
Озвучить это один раз ей хватило.
– Тот самый колдун, который командует кэнами?
Таша кивнула.
– Зачем? Кто он? Почему забрал Лив, а не тебя?
– Я не знаю. Ничего не знаю. – Она свернулась калачиком в кресле, уткнув подбородок в острые коленки. – Я кинулась в погоню. По дороге встретила Арона. Он прочёл мои мысли и захотел помочь. И вот я здесь.
– Ты погналась, не зная за кем, без третьей ипостаси, прежде почти не выбираясь из родной деревни?
– А что ещё мне оставалось делать?
Мальчишка смотрел на неё куда более потрясённо, чем когда она на его глазах перекинулась в кошку.
– Я правильно поняла, – сказала Таша, пресекая дальнейшие расспросы, – что принцессы-оборотни для тебя к порождениям Мирк не относятся?
Джеми моргнул. Глубокомысленно почесал нос.
– Ваша власть от Ликбера. А того послала нам Льос, чтобы спасти нас и наш мир в самый тёмный час, – ответил он отстранённо. – Дочь королей порождением Мирк быть не может.
Отвернулся, явно желая поразмыслить над всем, что услышал – пока дочь королей смотрела, как золотой дракон скалится на родовом перстне её семьи, которую она не знала.
…«скажи своё имя, и этот мальчишка рухнет ниц к твоим ногам, и вся его неприязнь к порождению Мирк исчезнет, как дым»… 
Забавно. Порой и оборотнем быть нет нужды. Люди сами обернут тебя тем, кем желают, и своё отношение к тебе – в зависимости от собственных потребностей и идеалов.
И правда забавно.
Почти…

Глава одиннадцатая
Белая Топь

Таша бежит между прилавками по площади, полной людей, снеди, запахов и прохладного осеннего света. Под ногами шуршат редкие сухие листья и изредка хлюпают ошмётки фруктов и овощей, неосторожно сваленные с лотков. Кажется, кто-то оглядывается вслед маленькой девочке, которая в одиночестве мчит по ярмарочному ряду, едва не сбивая прохожих, но ей их расспросы и помощь не нужны – пусть считают её просто разбаловавшимся ребёнком. 
Надо же так глупо, глупо, глупо потеряться!.. Прежде они с мамой бывали на рынках Нордвуда, но Осенняя ярмарка не шла ни в какое сравнение. От столпотворения и гама, тесноты ларьков и прилавков голова шла кругом. Они с мамой не отходили друг от друга ни на шаг, пока та не задержалась у палатки с тканями. Мама, конечно, сотню раз говорила Таше оставаться рядом и никуда не уходить, но ткани Таше были совершенно не интересны, а Мариэль возилась так долго… И пока девочка озиралась со скуки, мимо прошёл парень с настоящим леогрифом на плече. Таша никогда не видела живых леогрифов, только в книжках, а парень шагал так быстро, сразу свернув в проход между рядами – она только и успела заметить пышную гриву да блеск серебряного поводка. Вот и прошла совсем немножко за ними, рассматривая крохотного крылатого льва, рыжего, как лисица, угнездившегося на плече продавца. И вроде бы отошла недалеко, и двинулась потом в ту же сторону, откуда пришла, и запомнила нужный ряд – но там не нашлось ни палатки с тканями, ни мамы, ни чего-либо знакомого. И в соседнем ряду, и в следующем, по которому теперь она бежит, – тоже… 
Она несётся вперёд, пока прилавки не заканчиваются, утыкаясь в переулок меж домами: трёхэтажные здания с незатейливым кирпичным узором на фасадах опоясали площадь ровной рамкой. Таша кидается в переулок – там тихо и спокойно, и душная мешанина запахов не так бьёт в нос. Прежде чем искать маму дальше, нужно пару моментов постоять в тишине, успокоить кошку, которая рвётся наружу (Таше слишком знакомо ощущение, когда звериная ипостась словно щекочется в голове изнутри). Внезапно перекинуться сейчас будет совсем ни к чему… 
А ещё здесь можно поплакать так, чтобы никто не видел. 
Отбежав вглубь пустого переулка, Таша приваливается к каменной стене дома слева, смаргивая слёзы – больше растерянные, чем испуганные. Оглядывается через плечо, но площадь заслоняет чёрный бархат чужого сюртука. 
– Тихо, девочка. – Незнакомец поднимает руки, когда она отшатывается. Жест, столь же повелительный, сколь успокаивающий, заставляет её замереть. – Потерялась, я вижу. 
Она настороженно следит, как он опускается на одно колено прямо на пыльную брусчатку, чтобы не смотреть на неё сверху вниз. У него смуглое лицо, тёмные волосы – они слегка вьются – и серые льдинки в глазах. Одежда простая, сюртук поверх чёрной рубашки, но бархат и шёлк ясно дают понять: он слишком богат, чтобы быть бандитом с большой дороги. 
Хотя плохие люди бывают не только бандитами с большой дороги… 
– Позволь угадать, – произносит он, когда молчание затягивается. – Мама запретила тебе говорить с незнакомцами. 
Таша молчит, и мужчина протягивает ей руку: 
– Меня зовут Шейли. Теперь мы знакомы. 
Она колеблется, прежде чем коснуться его пальцев своими – тоньше и короче раза в два. 
Её ладонь пожимают осторожно и одновременно цепко: так держат вещь из хрупкого стекла, норовящую выскользнуть. 
– Мама меня ищет, – предупреждает Таша. – Она недалеко. 
– Не сомневаюсь. – Тёплая рука выпускает её пальцы. – Где ты видела её в последний раз? 
– Лавка с тканями… 
– Лавок с тканями на ярмарке немало. Но что-нибудь придумаем. – Он встаёт. – Тебе говорили о негласном правиле встреч на людной площади? 
Таша хмурится. Они не так часто выбирались в Нордвуд, и мама точно не предполагала, что их с дочерью может что-то разлучить; а на центральной площади Прадмунта даже на праздниках нетрудно найти знакомых… 
К тому же Таша не уверена, что мама, выросшая во дворце, сама это правило знает. 
– Если вы разминулись, встречаетесь в центре. – Он улыбается, впервые с момента, как они заговорили. Слегка, без намёка на заигрывание или фальшь, с какой так часто улыбаются взрослые, когда пытаются расположить к себе ребёнка. – Идём. Полагаю, ты не откажешься от яблока в карамели… пока мама тебя ищет. 
– Мама говорила не брать ничего… 
– У незнакомцев. Но мы знакомы. Если ты забыла. 
Они возвращаются к площади; её не ведут за руку, просто позволяют идти рядом, как взрослой. И разговаривают без тени сюсюканья. 
Это льстит. 
– Меня зовут Таша, – вспомнив, что так и не представилась в ответ, говорит она. 
Он кивает, отстранённо глядя перед собой. 
– Хорошее имя. Тебе подходит. 
На рыночных рядах по-прежнему суматоха и толкотня, но люди как-то сами расступаются перед мужчиной и девочкой, идущими бок о бок. Есть в этом Шейли что-то такое, что даже спешащих зевак заставляет притормозить, словно наткнувшись на хрустальную стену; та же сила и уверенность, что никто не посмеет встать на твоём пути, которые порой Таша замечала в маме. Наверное, все аристократы в этом схожи. 
Вокруг слишком шумно, чтобы разговаривать, и Ташин спутник явно не привык перекрикивать гомон, так что до самого фонтана в центре площади они доходят молча. 
В фонтане водяные струи разливаются по трём каменным чашам, из одной в другую, прежде чем достигнуть бассейна, где по белому камню вензелями вьётся резьба. Таша сидит на прохладном широком бортике, пока Шейли отходит к ближайшему ларьку со сладостями. Здесь, в центре площади, таких немало: в одних торгуют засахаренными фруктами и орешками, в других крендельками, в третьих – яблоками на палочке, облитыми хрустящей глазурью. Чуть поодаль высится деревянный помост; сейчас он пуст, а когда Таша с мамой проходили мимо в первый раз, там на столах рядком лежали огромные рыжие тыквы, а придирчивые судьи выбирали лучшую, чтобы наградить фермера. Говорят, с помоста на ярмарках ещё выступает Князь Нордвуда, но только на открытии и закрытии… 
Таша наблюдает, как продавец передаёт её яблоко мужчине в чёрном – хочет увериться, что добрый незнакомец не посыпал лакомство каким-нибудь особенным ингредиентом. Мама рассказывала, что в больших городах живут люди, которые торгуют даже девочками, такими, как она. А Таша читала достаточно, чтобы помнить: девочки могут громко кричать, так что проще всего украсть их, угостив чем-нибудь вкусным… с приправой из сон-травы. 
– Как вы угадали, что я люблю яблоки? – спрашивает Таша, когда ей вручают лакомство – словно орден, с шутливой торжественностью. 
– Мало кто их не любит. – Шейли стоит рядом, заложив руки за спину. – Как ты потерялась? 
Таша осторожно надкусывает сласть. Карамель на печёной мякоти хрустит, как ледок, который скоро можно будет поутру видеть на лужах. 
– На леогрифа засмотрелась… 
Она уже успокоилась. Если бы её пытались увести с площади, или тащили за собой куда-то, или даже просто не отпускали её руки, она бы дала дёру – но Шейли, кажется, будет совершенно всё равно, если она убежит. 
– Вот оно что. – Он всё-таки садится, ничуть не заботясь, что может замочить сюртук. – Удивительные звери, это верно. 
– Я читала, они когда-то были такими большими, что могли убить дракона, и говорить умели, как драконы. Но Ликбер заколдовал пару, и они стали крохами, а другие все умерли в Тёмное Время. Из той пары леогрифы и продолжили свой род. – Лишь выдав эту маленькую лекцию, Таша вспоминает, что собеседнику её содержание наверняка известно. Это Гаста и однокашников можно удивить такими историями, а аристократа из Нордвуда – вряд ли. – Если подумать, это было не очень-то хорошо, правда? Они же теперь почти беззащитные, да ещё дара речи лишены… 
– Ликбер делал много вещей, которые трудно назвать хорошими. Но от детей такое нечасто услышишь. 
– Зато он основал Школу, победил дамнаров и сверг амадэев. За это можно и леогрифов простить. 
Он снова улыбается; неслышный смех искрится и бьётся в льдинках его глаз, как в калейдоскопе. 
– Много читаешь, вижу, – говорит он, пока Таша сосредоточенно обкусывает яблоко. – И хорошо учишься. 
Она жмёт плечами: 
– Про подвиги Ликбера все знают. 
– И что из этого ты считаешь самым большим его подвигом? 
– Закрытие Бездны, конечно. И Школа. Всем нужны хорошие обученные маги. – Таша украдкой облизывает перепачканные сладким губы. – Хотя победа над амадэями – это тоже важно. Вряд ли их смог бы свергнуть кто-то кроме Ликбера. 
– Думаешь? 
Отвечать ему приятно. Таше часто наскучивает пустая болтовня со сверстниками, а взрослые редко общаются с детьми на равных, без менторства и бесящих снисходительных ноток – как будто они выслушивают откровения говорящего зверька, милого, но бестолкового. Новый знакомый же каждый вопрос задаёт с искренним интересом и ответы воспринимает с ним же. 
– Они же очень сильные были. Кристаль не стала бы оставлять нам слабых хранителей. Жалко только, что они оказались такими порочными и злыми. Наверное, если бы они и дальше хранили королевство, люди избежали бы многих бед. Талира Чёрного, например, они бы без труда победили… 
– Может быть. – Шейли глядит не на неё, а куда-то вдаль. В глазах его больше нет смеха. – А что ты думаешь про свержение Бьорков? Оно тоже было к лучшему? 
Таша исподлобья смотрит на него. Не сомневаясь, что вопрос с подвохом. 
С другой стороны, она прекрасно знает, какой ответ грозит ей неприятностями, а какой – лишь разочарованием собеседника, если тот вдруг сторонник сверженной династии. Даже мама не стала бы её осуждать. Таша лучше всех знает, как нервно Мариэль Фаргори относится к этой теме, но мама сама учила её, как отвечать посторонним на такие вопросы. 
К Ташиному стыду, чем старше она становится, тем отчётливее понимает – этот ответ не сильно расходится с её собственным мнением. 
– У нас сейчас хороший король. По крайней мере, многие взрослые это говорят. В смысле, я не так хорошо разбираюсь в политике и таких вещах, чтобы судить, – быстро добавляет она, – но… если бы он не был хорошим королём, нам не жилось бы сыто и спокойно, верно? Я читала про плохих королей, и при них обычно случались… всякие вещи, которых сейчас не случается. Которые случались при Бьорках. 
С губ мужчины срывается смешок: почти неслышный, как звук, с которым ветер гонит к фонтану жёлтые листья, теряющийся в людском гуле. 
– Умная девочка. – Он встаёт. – Мама найдёт тебя здесь. Мне пора. 
Многие взрослые на прощание потрепали бы ребёнка по голове, но он лишь легко касается её плеча. Кажется, прибавляет ещё пару слов, но слишком тихо, чтобы Таша расслышала. 
Когда он растворяется в толпе, Таша понимает, что не поблагодарила его за яблоко. 
Она успевает доесть сладость, выбросить палочку и вымыть липкие руки в фонтане, когда мама – бледнее белого бортика – подбегает к ней. Не ругается, просто обнимает так крепко, что у Таши перехватывает дыхание. 
– Больше никогда так не делай, – говорит Мариэль. И только. 
Таша привыкла, что мама не ругает за такие вещи. И всё равно радуется, что успела выбросить палочку. Тому, что дочь нарушила сразу несколько запретов касательно незнакомцев, мама точно не обрадовалась бы. 
У прячущейся фрейлины, служившей сверженной королевской династии, есть основания как можно меньше общаться с чужаками. Особенно аристократами. 
Пока они идут обратно к торговым рядам, с помоста за их спинами зычно кричат, что дорогим гостям сказочно повезло, и Большую Осеннюю ярмарку посетил высочайший гость. Потом оглашают имя того, кто сейчас поприветствует жителей Нордвуда и визитёров из других городов – и толпа, ахнув, прибоем оттекает от рынка к помосту. Таша с любопытством вертит головой, но Мариэль, сжав губы, волочет её прочь от давки: в направлении, противоположном тому, куда устремились даже иные торговцы, побросав прилавки на изнывающих соседей. 
Возможность своими глазами увидеть Его Величество выпадает не каждый день. 
Таша оглядывается в последний раз, надеясь всё же посмотреть на короля, о котором они совсем недавно говорили с Шейли – она никогда не видела его лица, даже на монетах, где чеканили один лишь королевский герб. Когда на помост поднимается мужчина в чёрном, запоздало понимает, почему перед её спутником расступались люди. 
Позже мама спросит её, как она оказалась у фонтана. Таша скажет, что пришла туда сама: потому что помощь и яблоко, принятые от простого незнакомца, ей простили бы с большей вероятностью, чем помощь и яблоко, принятые от Его Величества. Но и годы спустя, узнав правду, она не сможет забыть, как правитель Срединного королевства Долины Аллигран, кровавый узурпатор, убийца её отца, человек, которого её мать ненавидела больше всего на свете, представился ей просто Шейли: чтобы накормить сладостями и помочь потерявшейся девочке найти путь. 

* * *

– Святой отец, вон он, вон! Я же говорил!
– Джеми, тише. Ташу разбудите.
Она открыла глаза. Поняла, что заснула в кресле, – но вместо кресла обнаружила себя в кровати, в комнате за буфетом. Кто-то из новообретённых защитников позаботился, чтобы по пробуждении ей не пришлось разминать затёкшие ноги.
– Уже, – зевнула Таша, выходя из спальни. – Впрочем, такой вопль и мёртвого разбудил бы.
Она осмотрела пустую комнату, не понимая, откуда донёсся крик.
– Чердак, – кратко ответил Арон сквозь потолок.
После непродолжительных поисков Таша обнаружила в закутке за печкой отвесную деревянную лесенку и люк, притаившийся между балками наверху. Вскарабкавшись на чердак – мансарду, заваленную чемоданами, сундуками, пылью и прочими атрибутами кладбища ненужных вещей, – нашла Арона и Джеми у единственного круглого окна, вглядывающимися во что-то на улице.
– Твоё высказывание о мёртвых недалеко от истины, – с мрачным юмором откликнулся дэй. – Взгляни.
Скользнув к окну по извилистому узкому проходу между сундуками, Таша осторожно приблизила лицо к стеклу.
Окно выходило на болото. Внизу по земле сиропом растекался жёлтый свет волшебной лампадки, просачиваясь из гостиной. Впереди за частоколом в ночи угадывалась Топь – пушица, казалось, светилась во тьме.
Или не казалось…
Таша не сразу поняла, что ей не мерещится зелёный огонёк вдали. Он походил на пламя свечи, если бы свеча могла гореть холодно, неподвижно, неестественно ровно.
Сияя не среди пушицы, а над  ней.
– Арон, это…
– Похоже на виспа.
Огонёк мигнул, миг спустя загоревшись совсем в другой стороне.
– Но… ты же говорил…
– Видимо, в этом я тоже ошибся.
Поверить не могу,  подумала Таша, глубоко дыша, пытаясь взять себя в руки.
– Это же просто легенда. Сказка, которой пугают детей. Висп из Белой Топи давно исчез, разве нет?
– Он мог… устать. – Джеми обеспокоенно прокашлялся. Кольцо-детектор на его руке поблескивало слабым фиалковым светом. – Ты даже не представляешь, сколько тварей оставили нас в покое лишь потому, что погрузились в спячку. Сами. Забились в ущелья самых высоких гор, в расселины самых глубоких озёр… в самые непроходимые болота. И там уснули. Но порой кто-то будит их… случайно. Или намеренно.
Таша отступила от окна – ближайший сундук дружески ткнул её под коленки.
– И что теперь? Уезжать?
– Выходить из дома, когда висп поблизости, куда опаснее, чем остаться в нём. – Даже тут Арон ничем не выдал взволнованности. – Дождёмся утра.
Действительно. Висп заманивает людей в болото, но для этого люди должны сначала выйти на  болото.
– Если верить сказкам, пока мы не пойдём на его огонёк, нам ничего не грозит. А мы ведь ни за что к нему не пойдём, да?
Таша честно пыталась уточнить это беззаботно, но голос предательски дрогнул.
– Несомненно. Однако лучше не искушать судьбу. – Арон взял Джеми за плечи, чтобы решительно отвернуть от окна. – Не смотрите больше. Кто знает, на что способен висп, даже если просто видеть его.
Пока они гуськом выбирались с чердака, Таша гнала мысль оглянуться и проверить, не исчез ли колдовской огонёк. Хотя бы потому, что надеяться на это было бы довольно глупо.
– Что он вообще такое, этот висп? – спросила Таша, когда они спустились в гостиную и Арон, хлопнув люком, задвинул чердачный засов.
– Увы, это один из самых малоизученных видов нечисти. Когда-то их было много, но потом они просто исчезли. Тот, что в Белой Топи, досаждал Долине дольше всех. Никто из тех, кто отправлялся его изучать, не вернулся. После двадцати пропавших без вести магов у остальных желание иссякло, а когда на Топь собрались Мастера Адамантской Школы, они никого не нашли. – В том, как Джеми развёл руками, читалась беспомощность. – Остаётся опираться на легенды и домыслы.
Легенды Таша читала. Одни утверждали, что виспы – души умерших, не обретшие покоя. В некоторых писали, что виспы стерегут спрятанные в болотах сокровища, регулярно побуждая иных дураков проверить, так ли это. К сожалению, тоже не возвращавшихся. В «Правилах паладина» висп принимал облик того, кто с ним встретился, вытаскивая на свет всё самое гадкое, что было в человеке – дурные желания и дурные черты; но то было только в вымышленных приключениях вымышленного героя.
– А зачем ему люди?
– Может, просто топит в своё удовольствие. Хотя, скорее всего, он их это…
Джеми выразительно клацнул зубами.
Пускай Таша понимала, что кушать хочется всем, это мало утешало.
– В любом случае встречаться с ним не стоит, – подвёл черту Арон, удостоверившись, что входная дверь заперта изнутри. Закрыл ставни. – Джеми, на тюфяк. Таша, в кровать.
– А ты куда?
– Таша, ирония неуместна. Нам предстоит ранний подъём и долгий путь. Я отдохнул, теперь ваш черёд отсыпаться.
– Вот Джеми пусть и отсыпается. Я не позволю тебе бдеть в одиночку, пока в округе бродит висп.
Махнув рукой, Арон сел за стол, позволив удовлетворённой Таше вернуться в кресло напротив.
Вскоре вдохи спящего Джеми уже дробили тишину, словно мерный маятник часов.
– И как ты относишься к тому, что произошло, пока ты спал?
Таша нарушила молчание свистящим шёпотом.
– Я рад, что вы с братьями поладили. Мы не в той ситуации, чтобы враждовать ещё и друг с другом. – Арон ответил не шёпотом, но тихо, словно голосом воды, волнующейся вдалеке. – И рад, что ты приняла верное решение.
Слова лишь подтвердили то, что не могло не прийти ей на ум.
– Ты же знал, что я думаю об этом. О том, чтобы им признаться. Чтобы примкнуть к Венцу.
– Знал.
– И ничего не говорил?
– То, что мне ведомы твои мысли, не значит, что я должен влиять на них. Даже словами. Есть решения, которые можешь принять лишь ты сама. Мне останется только принять твоё.
Отстранённый взгляд не был направлен на Ташу – лишь в её сторону, чуть правее её лица.
– Но ты рад, что я сделала другой выбор.
– Венец – не самое подходящее и безопасное место для тебя. Для твоей сестры тем более.
Горькая усмешка сама собой скривила её губы.
– А есть ли оно теперь? Место, где мы будем в безопасности?
Когда Арон всё же посмотрел на неё, глаза его отливали незабудками.
– Мы найдём его, – сказал он. – Обещаю.
Таша первой отвела взгляд. Просто потому, что сейчас спокойное обещание в его голосе и лице – обещание надёжной, непоколебимой защиты, что она без всяких слов считала в первую же их встречу – почему-то не успокаивало.
…«с чего вообще он решил вам помочь, вы задумывались»… 
Краем глаза она следила, как Арон встаёт и уходит в комнату за буфетом. Успела пожалеть, что обидела его своими мыслями, но тут дэй вернулся с фигурным колпаком-абажуром в руках. Накрыл им светильник, закрепил, щёлкнул – и на стены, просеянные сквозь резной трафарет, легли колючие медовые звёзды, лучистые солнца, тонкие юные месяцы.
– Лежало в спальне доминуса? – спросила Таша, стыдясь миролюбивого желания перевести разговор, которое пробилось в её голосе.
Арон, не отвечая, опёрся на стол вполоборота к ней. На лице его лежала тень, только отрешённые глаза сияли отражённым золотом.
– Когда мы встретились, я увидел очень светлого человека, – сказал он. – Маленького, беззащитного, брошенного во тьме на краю пропасти. Идущего вперёд просто потому, что надо идти, не зная, что будет делать, когда дойдёт. – Обогнув стол, дэй подошёл к её креслу. Присел рядом, глядя на Ташу серьёзнее, чем когда-либо. – В тебе так много светлой, правильной любви к жизни… ты радуешься ей даже сейчас, даже в той тьме, которой тебя окружили. Красоте вокруг. Бабочке, готовой сесть на ладонь. Вкусной еде и воде. Ты сильна, и это сила не сжатого кулака, но прохладного ручья жарким днём. Когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, каким удивительным, каким прекрасным и чистым может быть человек.
Таша смотрела на него – неотрывно, непонимающе. Впервые за долгое время не снизу вверх.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Отвечаю, почему я тебе помог. – Арон накрыл своей рукой её ладонь, лежащую на коленях. – Не поддавайся сомнениям. Не поддавайся мраку, который пытается тебя захлестнуть. Всегда помни, кто ты. Не королева, которой хотят воспользоваться, не оборотень, которого боятся и ненавидят – хороший, светлый, хрупкий человек, достойный защиты и любви. – Он повернул её руку ладонью вверх, и в их пальцы, пробившись сквозь мрак тёмной комнаты, лёг узорный свет золотистого солнышка. – Ты подарила свой свет мне, незнакомцу, который мог обернуться врагом. И в этом свете я понял: однажды я забыл что-то очень важное. А теперь – вспомнил.
Мир с его страхами, холодом и болью исчез. Мир сузился до одной комнатки, где на стенах сияли звёзды и можно было держать солнце в руке.
– Прости. – Она прошептала это одними губами: осторожно, тихо, так тихо, чтобы не разбился хрупкий хрусталь тишины. – Я верю тебе. Я не хочу сомневаться. Просто иногда не могу иначе.
– Я знаю. И это не важно. – Синеватое сияние его глаз было чистым, как ключевая вода. – Я оправдаю твоё доверие. Я не брошу тебя, Таша. Я буду с тобой, пока нужен тебе. И уйду лишь тогда, когда ты захочешь.
– Обещаешь?
– Клянусь.
Они смотрели, как солнце, рождённое колдовским светом, ровно горит на их ладонях… пока с кукушкой, прокричавшей «пять часов ночных», в маленький мир не ворвались обратно ночь, болото – и Джеми, который вдруг вскочил с тюфяка:
– Вы слышали?
Таша вскинула голову. Арон, выпустив её руку, встал.
– Вы слышали? – повторил мальчишка, напряжённо всматриваясь в закрытые ставни.
– А что мы должны были слышать? – осторожно уточнила Таша.
– Кричит… неужели вы не слышите?
Она честно прислушалась к тишине.
Джеми неуверенно двинулся к двери, но ладонь Арона опустилась на его плечо с мягкой непреклонностью:
– Не стоит.
– Он зовёт меня!
– Кто?
Таша понятия не имела, каким может быть ответ на её вопрос – и поэтому происходящее нравилось ей всё меньше и меньше.
Джеми дрожал, как натянутая струна корды под смычком, глядя куда-то сквозь дверь.
– Магистр Торнори. Мой учитель.
Таша в свою очередь уставилась на дверь, за которой определённо неоткуда было взяться мёртвому наставнику Джеми Сэмпера.
«И услышала Элль голос возлюбленного, что звал её по имени»…  похоже, из всех сказок о виспе из Белой Топи вариант отца Дармиора больше других приблизился к истине.
– Джеми, он погиб, – молвил Арон, размеренно роняя слова. – Шейлиреар убил его. Вы знаете это.
– Я… не видел его смерть. – Стряхнув ладонь дэя, Джеми шагнул вперёд. – Вдруг он смог…
– Уцелеть? И нашёл нас здесь? Не глупите.
Мальчишка, не слушая, протянул трясущуюся руку к дверной ручке.
– Джеми, это ловушка! – Арон сгрёб его в охапку. – Висп выманивает вас! Это иллюзия, рождённая монстром, нежитью, слышите?
– Я иду, иду! – Джеми вырывался отчаянно, словно напуганный щенок, жадно вслушиваясь в призрачный зов. – Пустите меня!
– Не пущу. Таша, наза…
Колдовской ветер опрокинул её на пол прямо вместе с креслом.
Когда Таша вскочила, дэй, которого швырнуло спиной об печку, тоже поднялся с пола – и к двери, болтающейся на скрипучих петлях, они побежали одновременно.
Из-за низкого садового плетня видно было, как Джеми бежит сквозь ночь к частоколу и запертым воротам в деревню. Их контур чётко обрисовал во тьме потусторонний, жуткий зелёный свет, которым сочилось что-то, ждавшее снаружи.
– Таша, заклинаю, – Арон удержал её, готовую рвануть к распахнутой калитке, – стой, где стоишь.
Она беспомощно застыла на дорожке через огород, пока дэй просто смотрел Джеми в спину.
Мальчишка рухнул наземь почти у самых ворот. Бессильно протянув руку к засову, обмякнув, без вскрика. Жуткая зелень за воротами тут же дрогнула, померкла и плавно сошла на нет.
– Стой, – повторил Арон, прежде чем отпустить её плечо и пересечь двор.
Пятясь к двери по светящимся звёздам, которые лампа разбросала за порогом избы сквозь дверной проём, Таша следила, как Арон вздёргивает Джеми за плечи и, подхватив на руки, несёт обратно к дому.
Зелёное сияние, вновь вспыхнувшее там, где ждала новых жертв болотная тварь, очертило тень дэя на дороге и росистой траве по обочине.
– Арон! – не выдержав, закричала Таша.
Дэй замер. Повернув голову, что-то спросил у пустоты за своей спиной.
– Арон! 
Дэй марионеткой повернулся к воротам.
– АРОН!
Таша почти визжала.
Руки дэя разжались, казалось, сами по себе.
Бесчувственный Джеми кулём упал наземь. Перешагнув через мальчишку, Арон встал у ворот, чтобы положить ладонь на массивный деревянный засов – медленно, как залипшая в меду мошка.
– Проклятье!!!
Скинутая через голову рубашка полетела на смородиновый куст.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста , думала Таша, рывком стягивая штаны. Я должна их защитить. Должна. И их, и себя. 
Проснись, кем бы ты ни была… 
Три удара сердца. Пара мгновений, в которые два облика проходят друг сквозь друга. Никаких судорог и воя, никаких жутких метаморфоз, трещащих костей или бурлящих под кожей мышц: просто лёгкая перламутровая дымка, которая окутывает человека и из которой появляется зверь.
Раз, два…
Три.
Один страшный миг, пока Таша не осознала, что предметы вокруг слишком маленькие для кошки, ей казалось, что у неё ничего не вышло.
Она стригнула воздух острыми ушами. Шевельнула длинным хвостом. Ощутила, как перекатываются мускулы под бархатистой светлой шкурой.
Торжествующе царапнув землю когтями белой горной львицы, со всех лап рванула вперёд.
…«и ещё одна, самая сильная, для поры защищать себя»… 
Она бежала туда, где уже распахивались створки ворот, ждавшие, когда их толкнут навстречу мертвенному сиянию. Быстрее, быстрее – к Арону, ведомому голосом, слышным ему одному, к фигуре виспа, так похожей на человеческую: та застыла в овале света, размытая меж реальным и призрачным, меж небом и землёй, с изумрудным огнём, сиявшим в лодочкой сложенных ладонях.
Прыгая вперёд, Таша ещё успела увидеть лицо дэя – просветлевшее, улыбчивое, доверчивое…
С рычанием, клокочущим в глубине горла, львица встала между мужчиной в фортэнье и существом, притворившимся тем, кем быть не могло.
Он мой, тварь! 
Она слышала, как Арон оседает на землю за её спиной, но не оглянулась. Утробно рыча, Таша смотрела на тварь, застывшую в замешательстве; собственническая ярость хищника захлёстывала её с головой.
Прочь,  рычала львица. Прочь, моё! 
Грань,  твердила Таша. Грань между собой и зверем.  Не растворяться в этой ярости. Не теряться в звериной личине.
Сейчас это давалось тяжелее, чем когда-либо.
Тварь отступила, нет – отплыла назад. Свет в её ладонях померк до огонька в левой руке, так, чтобы сквозь слепящее сияние Таше видны стали призрачные черты, длинное платье, тёмные волосы…
Слишком знакомые.
– Малыш, ну всё, – в голосе словно блеснули тёплые лучики. – Пошалила и хватит.
Глазами львицы Таша уставилась на женщину за воротами.
Нет. Это не она. Не может быть она.
– Таша, как ты можешь рычать на маму?
Сознание заволокло ласковой паутиной, когда она различила болезненно родной запах – искристый пурпур пряного ириса.
Мама. Живая. Как?.. Таша ведь сама видела тело, сама копала могилу, сама…
…это висп, Таша! Висп, нежить, болотная тварь! 
– Таша, хватит. А то обижусь.
Уши помимо воли виновато прижались к голове.
Всё хорошо. Мама жива. Таша ведь сама думала, что всего этого не может быть, что кровь, могила, мёртвое тело – только кошмар…
…это! Не! Твоя! Мать! 
Голос разума едва пробивался сквозь тёплый убаюкивающий шепоток, проникший в каждый уголок сознания.
Она попыталась вновь оскалиться – тщетно. Она не могла навредить матери. Не могла бороться с тем, что чарующим паразитом проникло в мысли, сладкой дрёмой растекаясь в голове.
Мог только зверь, бешенство которого Таша чувствовала даже сейчас.
– Таша…
Вкрадчивые щупальца тянули за кромку здравомыслия.
Зверя не обманешь личиной. Зверь видит суть. Если отпустить разум, если довериться инстинктам: без страха, без предрассудков, без знаний…
На грани отчаяния, самой кромкой засыпающего ума Таша осознала, что мышцы на львиной шее натягивают цепочку с корвольфом – мамину памятку, что она никогда, никогда не должна делать того, что собирается сделать.
…«иначе зверь потом не уступит тебе»… 
Львица обречённо прикрыла серебряные глаза…
…и открыла – серые, стекленеющие в бездумной ярости.
Львица взвилась в прыжке.
Секундное промедление не ждавшей этого твари позволило ей обрушиться на виспа, повалив монстра на землю, вонзив когти до самых подушечек лап. Львица сомкнула челюсти на чёрном горле, и холодная зелень померкла: в белых звериных лапах корчился бесформенный монстр – огромная лужа расползающейся болотной тьмы, где лишь лицо сохранило человеческие черты, резкие, неправильные, страшные. Два длинных щупальца били по земле; в одном из них, среди полупрозрачной сгущённой черноты, остро сиял зелёный огонёк. Этим щупальцем висп и впился в звериную шкуру, в правое плечо – так, что хрустнула кость, кровью запачкав светлую шерсть.
Мир львицы взорвался жгучей болью.
Она застыла, не в силах сопротивляться, не в силах высвободиться, взвизгнуть, вдохнуть. Жмуря затуманенные глаза, стиснула клыки, сильнее сжав челюсти, и сквозь острую, ослепляющую боль пульсом билось в висках одно желание: убить. Убить, защитить, не отпускать – ни за что, пусть ценой жизни, пусть боль изнуряет, выжигая огнём изнутри…
Шар белого света врезался виспу в то, что больше ничем не походило на женское лицо.
Ошеломлённая, ослепшая тварь ослабила хватку. Отступившая боль вернула силы – и львица рванула морду вверх; крик виспа, рассёкший ночь, походил на хриплый медвежий рёв.
– Таша, в сторону! – завопил Джеми, вскакивая с колен. – Я боюсь тебя задеть, в сторону, я его прикончу!
Львица либо не слышала слов, либо не понимала смысла. Забыв о боли, вцепившись когтями намертво, она рвала и рвала клыками зыбкую плоть монстра, извивавшегося в её лапах. Тот зашёлся в судороге, обмяк, ослаб – но, из последних сил хлестнув львицу щупальцем по глазам, заставил её отпрянуть.
Следующий удар пришёлся уже в грудь.
Львицу отшвырнуло с такой силой, что она кубарем покатилась по пыльной деревенской дороге. Вжав когти в землю, остановилась, пытаясь встать, и не смогла. Изломанная, скрюченная тварь за частоколом уже ползла в топь, из которой пришла, – тьму рассекла новая вспышка, и другой шар света, взорвавшись, окутал виспа белым пламенем.
– Как тебе, а? – выкрикнул Джеми, выбегая за ворота, пока ещё один шар сгущался в его ладонях. Судя по рёву, висп не был в восторге. – Как тебе это, ты, гнусь мерзкая…
Незаметно протянувшись средь вереска и травы, чёрное щупальце обвило щиколотку мальчишки, дёрнуло, подсекло – и Джеми, вскрикнув, рухнул наземь.
Сгусток света вырвался у него из рук, взорвавшись среди пушицы. Белые заросли полыхнули огнём, ярко озарив виспа, волочащего мальчишку за собой в болото. Джеми отчаянно цеплялся за вереск, с корнем вырывая побеги, царапая ногтями землю – но щупальце, огонь в котором пульсировал сердцем из светящегося малахита, безжалостно впивалось в кожу и тянуло прочь от домов, частокола, жизни…
Львица прыгнула плавно, стремительно, бесшумно, как снежная тень.
Одним движением перекусила щупальце – там, где бился мёртвый малахитовый свет.
Вопль твари был таким низким, что скорее чувствовался, чем слышался. Казалось, рокочет сама земля; звук отдался эхом в траве, дрожью в костях, ноющей болью в барабанных перепонках. Зелёное сияние пронзило ночь – волна света, словно взрывная, швырнула львицу назад, пронеся над вереском и мхом, ударив спиной о частокол. Слепящий свет выжигал глаза, опалял лицо ледяным пламенем…
И вдруг, вмиг – померк.
Джеми, уткнувшийся в вереск, чтобы не ослепнуть, с трудом поднял голову. Посмотрел на свою лодыжку, которую больше ничто не держало. Проследил, как тает, распадаясь на клочки вязкой тьмы, остаток щупальца, где больше ничего не светилось.
Чуть поодаль, отчётливо различимый в свете горящей пушицы, чернел на земле выжженный мох: бесформенным силуэтом очертив место, где нашёл свой конец висп из Белой Топи.
Джеми промокнул рукавом кровь под носом.
– Тихая ночка выдалась, ничего не скажешь…
Сбоку почудилось движение. Он дёрнулся, вглядываясь во мрак, но там никого не было. Взглянул на кольцо: острое фиолетовое сияние, сигнализирующее о нечисти, уступило место мягкому зеленоватому свечению, извещавшему о близости оборотня. Никаких признаков красного, указавшего бы на присутствие других колдунов.
Странно, а силуэт человека в чёрном плаще казался таким реальным…
Джеми тряхнул головой. Оглянулся на львицу, сломанной игрушкой белевшую у деревенской ограды.
– Таша!
Он вскочил – и тут же рухнул, вскрикнув от боли. Вскочил снова и, отчаянно хромая, едва касаясь земли раненой ногой, заковылял вперёд.
– Таша! 
Львица вяло ударила хвостом по мху. Тряхнула ушами. Приподняла голову – позволив Джеми, притормозив, облегчённо перевести дыхание.
– Жива…
Оглядевшись, он подошёл к Арону. Тот так и сидел на дороге перед воротами, глядя в пустоту перед собой: руки опущены, выражение лица бессмысленно, потускневшие глаза пусты.
– Святой отец?
Не дождавшись никакой реакции, Джеми осторожно потряс дэя за плечи.
– Что с ним? – спросил Алексас.
– Не знаю. Ушёл… в себя. Наверное, чары виспа. – Джеми растерянно смотрел на дэя, оставившего его оклик без ответа. – Он сопротивляться должен был больше нашего, наверное, по нему и шарахнули крепче…
– Пусти меня.
– Зачем?
– Приведу его в чувство. Обещаю.
– И только? – уточнил Джеми подозрительно.
– Ты мне не веришь?
Младший из братьев Сэмперов покорно закрыл глаза.
– Верю…
– А зря, – сказал открывший их Алексас.
Он посмотрел на львицу, которая как раз плелась мимо них обратно к дому. Вновь перевёл взгляд на дэя.
– Заботливый ты наш папочка, живая легенда… – он сплюнул в сторону. – Тоже мне.
Удар кулаком по челюсти вышел такой силы, что дэй срезанным колосом рухнул в пыль.
– Ты что творишь?!
– Прости, Джеми. – Алексас потёр ушибленные костяшки. – Я же обещал привести его в чувство?
– Это ты называешь «привести в чувство»?!
– Это выдернет его оттуда, где он застрял.
– Ты! Ты нарочно, я знаю!
– По-другому бы не…
– Нарочно! 
– А ты не считаешь, что он заслужил трёпку за то, что затащил нас в Белую Топь, да ещё заставил двух детишек драться с виспом, пока он прохлаждался за вашей спиной? Не говоря уже о его лютом нежелании советоваться хоть с кем-то, не бросать нам отговорки, как косточку псу, и объяснять решения, которые имеют прямое отношение к нашим судьбам и нашему выживанию?
– Да ты просто ревнуешь!
– Кого? К кому? При всём уважении, они с нашей маленькой королевой немного в разных весовых категориях. Во всяком случае, я надеюсь, что он это понима… о, я же говорил? Очнулся. – Алексас мрачно следил, как дэй поднимает непонимающие глаза. – Изволили покинуть глубины памяти, наше святейшество?
Арон сел, держась за разбитую губу.
– Что случи…
– А вы взгляните.
Алексас посмотрел на дэя, с жестоким удовлетворением наблюдая, как ширятся его глаза.
Арон обернулся, чтобы увидеть, как львица скрывается в доме: не ступая на израненную лапу, задев плечом дверной косяк.
– Да не спешите вы так, святой отец! – крикнул Алексас, хромая следом за дэем, когда тот метнулся к избе. – Не волнуйтесь, ей уже  никто не угрожает!
Отодвинутый буфет впускал в гостиную оранжевый свет. Сняв дурацкий абажур со светильника, примешав к оранжевому свету жёлтый, Алексас подошёл к дэю – тот сидел на полу в спальне, вглядываясь в темноту под кроватью.
– Почему она не перекидывается обратно? – Алексас, хмурясь, опустился на колени рядом.
Под деревянным днищем блестели зеленоватые отблески – свет лампы отражался в львиных зрачках.
– Она не может.
– Что значит «не может»?
– Зашла слишком далеко. – Дэй протянул руку – львица тут же забилась в самый дальний угол, к плоскому подкроватному сундуку. – Тише, тише…
Львица пыталась зализать рану, но лишь больше её растравливала. Повернула морду к дэю: некогда белую, а сейчас выпачканную в чужой, дёготно-чёрной крови. Хвост бил по полу, в серых глазах стыла боль и молчаливый укор. Я тебя защитила,  говорил её взгляд, ты не мог сделать этого сам, и это сделала я, что ещё ты от меня хочешь? 
Оставь меня в покое, человек… 
– Она забыла, кто она, – ошарашенно пробормотал Джеми. – Забыла, как вернуться обратно, забыла, как вернуть человеческий облик!
Пальцы Алексаса сжались в кулак: так, словно собирались врезать дэю во второй раз.
– И она… её уже не вернуть?
– Я пытаюсь это сделать, – сказал Арон ровно.
– Верни мне контроль! Святой отец, осторожно! – выпалил Джеми секунду спустя – вслух. – Она не помнит, кто мы, она опасна и…
– Она всё помнит. Просто мыслит иными категориями. Звериными.
– Помнит?  – Джеми озадаченно всмотрелся в зверя, ютившегося под кроватью. – Вы уверены?
– Иначе не пытался бы делать то, что делаю.
Арон глядел на львицу, не мигая.
– Но это… это же опровергает все знания об оборотнях! Значит, забыв себя, они не теряют память… сразу, по крайней мере… и не могут убить близких людей, и это всё меняет, всё! Выходит, того же Харта Бьорка обвинили незаслуженно! Наверное, его подставили, а он ведь уже не мог… точно, его брат стал королём вместо него! Вот кому это было выгодно! И наверняка…
– Джеми, помолчите.
Нехорошие нотки в голосе дэя заставили мальчишку осечься, погасив азартные искры в его глазах.
Светлый хвост перестал метаться по доскам. Потом львица тихо подползла ближе к протянутой к ней руке, чтобы поддеть мордой мужские пальцы.
– Вот так. Хорошо. – Дэй положил ладонь на грязный мохнатый лоб. – Всё будет хорошо…
Пальцы его лежали на белой шерсти, и дэй продолжал говорить тихую, успокаивающую бессмыслицу, размеренно роняя слова сверкающими каплями, сплетая их в незримое кружево. Львица слушала, пока веки её медленно смеживались; и когда слова истаяли, а глаза зверя закрылись, дэй отнял руку и мягко позвал:
– Таша…
Выждав, пока померкнет серебристая дымка, он стащил с кровати гобеленовое покрывало – и накрыл им дрожащую девушку, свернувшуюся калачиком на полу.

Боль.
Память, накатившая пенной волной. Отрывки воспоминаний.
Висп, чёрное щупальце, белый огонь, отвратительное нечто во рту…
– Тихо, тихо. – Арон бережно потянул Ташу из-под кровати. – Потерпи немного.
Её подхватили на руки – Таша не сдержала вскрика, когда движение разбудило боль, затаившуюся в раненом плече – и переместили на постель. С трудом повернув голову, она сплюнула на пол – кровью.
– О чём ты думала?! – взвился Джеми.
– Ты же у нас умник, догадайся сам…
Слова выдавливались неохотно, – Таша скорее выкашливала их, чем произносила.
– Тебя не учили, что оборотень не должен отпускать разум?! Да то, что ты вернулась, чудо!
– В последнее время чудеса в моей жизни нередкое явление… – Она хотела и боялась коснуться места, где больше всего горело и жгло. – Что эта тварь со мной сделала?
– Плечо рассечено. Похоже, ключица сломана. – Арон положил ладонь на рану, так невесомо, что Таша почти не почувствовала. – Потерпишь ещё немного?
В плечо словно плеснули раскалённым свинцом. Она закричала бы, если б боль не лишала голоса, выжигая все мысли; девушка ощутила лишь, как её вдавили в перину, когда бедное тело само собой забилось, как рыба на крючке. Затем боль исчезла, так же мгновенно, как появилась – позволив Таше скрючиться на кровати, хватая ртом воздух и слизывая слёзы с губ.
– Вот и всё. – Дэй коснулся рукой её макушки. – Прости. По-другому кость не срастить.
Скосив глаза, всё ещё тяжело дыша, Таша ощупала ключицу, где тонкой линией пересёк кожу длинный белый шрам. Плечо больше не болело, лишь саднило немного.
– А… а у тебя откуда кровь?
Арон пристально смотрел на неё. Верхняя губа – разбита, нижняя – прокусана.
– Так уязвимым местом виспа было щупальце? То, которое с… фонарём, как его в сказках называли? – кашлянув, уточнил неугомонный Джеми. – Но как ты это поняла?
– Так же, как и ты. – Осторожно, ещё не веря, что раны больше нет, Таша села на краю кровати. – Когда он сдох. – Под недоумённым взглядом мальчишки она коснулась босыми ступнями пола, придерживая покрывало на груди. – Я… львица… я-львица… хотела не дать ему утащить тебя, вот и всё. Поэтому и решила откусить щупальце.
Джеми задумчиво почесал в затылке:
– Похоже, этот зелёный огонь у него вроде как сердце. Нормальное-то сердце у этой твари вряд ли могло быть. Она ведь, похоже, не из плоти и крови была, а из… кстати, как она на вкус?
– Как прогорклая вата, пропитанная солёными маслянистыми чернилами.
Скривились они одновременно – видимо, воображение мальчишки не уступало её собственному.
– Сядьте, Джеми. Подлатаем вашу лодыжку, – сказал Арон устало. – Потом принесу и нагрею воды, чтобы вы двое могли отмыться. Надеюсь, остаток ночи доспите спокойно.
– Я пока оденусь и печку заново растоплю, – встав, добавила Таша.
– Таша, тебе лучше…
– Я в порядке. Твоими стараниями. А потрепало нас всех. Финальный укус не даёт мне поблажек.
В ответ на её слабую улыбку дэй не улыбнулся.
Таша успела одеться, забрав одежду из огорода, разжечь огонь, вернуть на место упавшее кресло и умыться той водой, что осталась в кувшине в ванной, когда мальчишка наконец выскочил из спальни – куда позже Арона, вовсю таскавшего из колодца новые вёдра, пока на печке грелась кастрюля с кипятком.
– Я понял!
– Понял, в чём смысл жизни, вселенной и всего сущего? – спросила Таша, оценив его бесконечно гордый вид.
– Понял, почему проснулся висп! Я залез в сундук под кроватью, и…
– Ты залез в сундук мёртвого владельца дома?!
После случившегося сомневаться в том, что если доминус и ушёл куда-то, то только в топь – на последнюю встречу с виспом, – не приходилось.
– Зато я нашёл там разгадку!
Молча сложив пальцы щепоткой, Таша коснулась ими склонённого лба: потревоженную память мёртвых нужно чтить.
– Это было в сундуке. – Джеми продемонстрировал ей небольшую пиктуру, с которой улыбалась темноволосая женщина лет сорока. Вид у неё был слегка измождённый. – Вместе с мужскими и женскими вещами.
Пиктуры были изобретением магов. Они умели запечатлевать на пластинках из непрозрачного стекла всё, что те видели или представляли. Результат превосходил величайшие полотна и портреты: люди выходили точь-в-точь как живые, пейзажи – как настоящие.
– Мать нашего доминуса? – спросила Таша, заметив, что изображение перевязано траурной фиолетовой ленточкой.
– Скорее жена. Пиктуру сделали не так давно. Я считал следы магического эфира, они ещё не угасли. – Джеми отложил картинку на стол. – Ты же тоже заметила, что жилище у него не холостяцкое?
– Заметила, – подтвердила Таша почти с уважением.
– Смею предположить, что доминус переехал сюда не так давно. Болото для целителя – хорошее место. Редкие травы и компоненты, богатый материал для изучения. Уединение способствует плодотворной работе, новым открытиям… а жители деревни наверняка были рады, что у них наконец-то появится свой маг. – Джеми прошёлся по комнате туда-сюда. – Только вот жене доминуса на пользу это не пошло. И всем остальным в конечном счёте тоже.
– Что ты хочешь…
– Нечисть очень чувствительна к магии. Такая сильная – особенно. Она магию… слышит. Как колокольный звон. Магия может пробудить её из спячки. А просыпается она всегда злая… и голодная. – Джеми ходил из угла в угол, подбадривая себя оживлённым жестикулированием. – Видимо, висп задремал неподалёку от Палуса. В том, что он заснул, сомнений нет, иначе Мастера бы его нашли. Оно и хорошо, потому что место глухое и магов здесь не было очень долго. А потом приехал доминус и привёз артефакты, от которых фонит волшебством, стал колдовать рядом с Топью… и, судя по пиктуре, не так давно его жена умерла.
– А это тут при чём?
– Ты видела поблизости могилу?
Таша, освежив воспоминания об окрестностях, мотнула головой.
– Иногда ушедшие на покой маги селились в уединенных местах. На болотах в том числе. И хоронить себя эти маги часто завещали в том же болоте. Да, в болоте, – повторил мальчишка, заметив её округлившиеся глаза. – Сливаешься с природой и стихиями, зверьё не доберётся, тело сохраняется хорошо. Лучше только стеклянные гробы, которые некоторые использовали… кхм… ладно, не будем об этом. – Джеми вздохнул. – Обычно погребальный обряд совершает другой маг. Тело ведь нужно занести подальше, а простой смертный в топь не сунется. Зато маг, который может ходить по воздуху – вполне…
– Доминус похоронил жену в Белой Топи, – сказала Таша. Разрозненные части рассказа, щёлкнув, тут же сложились в единую мозаику в её уме. – А висп, который и так уже ворочался от близости магии, проснулся. И по следу доминуса приполз в Палус.
– Думаю, первым он выманил из дома именно доминуса. Принял облик его жены. Потом ещё кого-то. Может, даже одним человеком за ночь не ограничивался. Если кто из деревенских и уцелел, они сбежали подальше, как только поняли, к чему идёт дело. Это случилось совсем недавно, так что отряд для борьбы с виспом… Если его и хотели сюда отправить, то просто не успели собрать.
– Потому и стражи на мосту не было, – сказал Арон, вернувшийся с очередным ведром. – Полагаю, сперва жители Палуса обратились за помощью к пограничному гарнизону, тем паче там служили их родные. А те попытались разобраться с виспом, но это выше человеческих сил. – Дэй помолчал. – Не только человеческих.
Прежде чем взять с буфетной полки прихватки и снять с печи бурлящую кастрюлю, Таша одобрительно хлопнула мальчишку по плечу – и поняла, что пугать его было весело, но когда от твоего прикосновения не вздрагивают, это тоже неплохо.

Усталость навалилась вместе с тем, как закончились банные хлопоты.
Облившись тёплой водой, которую Арон смешал в деревянной бадье – немногим меньше другой, чугунной, в которой Таша и сполоснулась, – она осознала, что до сих пор держалась лишь потому, что в теле клокотали остатки боевого азарта и ярости. Вода смыла их вместе с висповой кровью. Руки дрожали, расплескивая содержимое медного ковшика прежде, чем Таша доносила его от бадьи до тела; когда же она, отжав мокрые волосы, во влажной одежде вышла в гостиную, каждый шаг давался с таким трудом, словно на плечи взвалили пару пудовых корзин с яблоками.
Джеми спал на тюфяке, не дождавшись своей очереди. Решив его не будить (в конце концов, из них двоих не он с головы до ног выпачкался в чёрной мерзости), Таша побрела в комнату за посудным шкафчиком – к Арону, сидевшему на кровати, где до утра предстояло спать ей.
– Пообещай мне кое-что, – сказал он, когда Таша сбросила разбухшие башмаки и вскарабкалась на простынь рядом с ним. Одеяло дэй убрал – оно успело перепачкаться чернильной жижей, пока Таша металась по постели.
– Смотря что.
– Если такое когда-нибудь повторится, оставь меня. Не вмешивайся. Спасай себя.
Фырк она скрыла широким зевком:
– И не подумаю.
– Таша, я не шучу.
– Я тоже. Я тебя не оставлю. Никогда. И хватит об этом.
Дэй долго молчал.
– Я ввязался в эту игру, думая, что смогу порушить её. Думая, что смогу сражаться за тебя. Защитить тебя от всего, – когда он заговорил, в его голосе падал пепел дотла сгоревшего гнева: на себя самого. – Я забыл, что не был создан воином.
– Кто тебе сказал?
Он не ответил.
– Арон, ты не можешь знать, о чём думает этот грёбаный колдун. И не мог знать, что эта тварь проснулась. Она владела какими-то чарами… искусством влезать в головы. У неё были сотни лет, чтобы усовершенствовать своё мастерство. Никто бы не справился, даже ты.
– Ты справилась.
– Не я. Зверь во мне. И этот зверь не ушёл бы, если бы не ты. Я спасла тебя, ты спас меня, всё честно.
Он качнул головой: коротким, досадливым жестом человека, который вспоминает самую большую глупость в своей жизни.
– В конечном счёте мы из этой передряги даже здоровыми вышли… благодаря тебе. И убили виспа из Белой Топи. – Ей представилось, с какой завистью Гаст выслушает повесть о том, как его подруга расправилась с тем самым  виспом. – Может, однажды об этом даже легенду сложат.
– Больше никаких бдений со мной. – Дэй встал, не обратив никакого внимания на её улыбку. – Спи.
Улыбка погасла, как только он сделал первые шаги к выходу.
– Не уходи…
Арон замер. Оглянулся.
– Не уходи, – повторила Таша. – Я боюсь засыпать одна. Боюсь того, что увижу во сне после всего этого.
Убеждать другого в том, что ничего страшного не случилось, было проще, чем убедить себя.
Она откинулась на подушку, лишь когда дэй безмолвно взял одно из одеял, сложенных на гостевом тюфяке, и кивком велел ей лечь. Мягкий хлопок накрыл Ташу с головой; она даже не зажмурилась, просто дождалась, пока Арон откинет верхний край с её лица.
– Сказку на ночь не обещаю, – сказал дэй, сев в изножье.
– Можно и колыбельную.
– Певец из меня лучше, чем рассказчик, но баюкающим опытом похвастаться не могу.
– Ты никому не пел колыбельные?
– Никогда. Призвание не располагает к тому, чтобы я укладывал детей спать.
Таша смотрела в бледную зелень в его глазах – словно блеклое эхо того призрачного огня, что едва не убил их этой ночью. Вспомнила взгляд, обращённый на прекрасную губительную иллюзию, в котором мешались нежность и страсть, и мольба, и восхитительный благоговейный трепет.
– Кого ты видел? В виспе?
Она не была уверена, что имеет право спрашивать. Но слишком хотела знать.
Если подумать, она вообще знала об Ароне до обидного мало – куда меньше, чем о братьях Сэмперах.
– Того, кто мне очень дорог. Она умерла. Давно.
Голос его был так сух, что продолжать расспросы Таша не решилась. И не стала возражать, когда дэй осёк возможность этого, запев.
Арон не стал прокашливаться или усаживаться поудобнее: просто посмотрел на свет, зеркально сиявший в его глазах, и запел мягким, тихим баритоном.
– Паладины огня… это то, что мы знали всегда: 
Кто подарит нам ветер, когда божества не хранят? 
Песня, что сложила для них в Потанми девушка-менестрель, казалась теперь приветом из прошлой жизни. Той, где у Таши не было рыцаря, Арон был ей случайным попутчиком, и сама она была просто напуганной девочкой, которая гонится за похитителями сестры, а не частью чьей-то странной и страшной игры.
– Кто коснётся плеча, когда нет ни меча, ни коня, 
И найдёт, и удержит, всегда возвращая назад… 
Таша не удивилась, что Арон так хорошо её запомнил. Как не удивилась и тому, что слова теперь обрели совсем другой смысл – или просто смысл.
Дух, что нашептал Маре новую песню, знал куда больше людей, что её слушали.
– Подойди. Посмотри. В его взгляде – туман и трава… 
Голос Арона окутала дымкой предсонья. Пара строк потерялась, утонув во тьме за незаметно слипшимися веками.
Пожалуйста, пусть этот сон будет без снов…
– Это те, кого ждёшь… 
На один краткий миг, прежде чем провалиться в сонную черноту, Таше причудилось то, чего быть не могло – будто на неё смотрят так же, как смотрели на ту, кого давно уже не было на этой земле. Но, видимо, Богиня просто в который раз не услышала её мольбу.

Глава двенадцатая
По ту сторону жизни

– Вставай!
– Я чуть-чуть ещё полежу…
– Ты уже третий раз так говоришь!
– У меня голова болит…
– А у меня нога ноет, и что дальше?
– Изверг…
Таша сонно зарывалась лицом в подушки, но Джеми продолжал негодующе зудеть над ухом:
– Полдень за окном! Святой отец сказал, пора трогаться дальше!
– Не спеши, ты давно уже тронулся…
– Чего?! – Джеми решительно сдёрнул одеяло на пол. – Всё, вставай!
– Не могу. – Таша, ёжась, обхватила себя руками. Слабый дневной свет, что впускал в спальню отъехавший буфет, казался не менее назойливым, чем колдун-недоучка. – Мне правда холодно, и руки-ноги болят…
– Болят?
– Крутит, как при лихорадке…
– Почему?
– Действительно, почему… мы же никакого виспа в глаза не видели…
Джеми озадаченно щёлкнул пальцами. Лампа на тумбочке разогнала полумрак осенним сиянием.
– Убери, – Таша зажмурилась, но свет хлестал болью даже сквозь закрытые веки, – режет!
К просьбе не прислушались. Её схватили за плечи, решительно повернули к себе – и Таша неохотно, щёлочками приоткрыла сердитые глаза.
И чего он так уставился?.. 
– Святой отец! – заорал Джеми, разом побледнев.
Шёлковая тень на миг закрыла свет, прокрадывавшийся сквозь дверной проём.
Арон шагнул ближе. Застыл, вглядываясь в её лицо.
– Доброе утро, если кто забыл, – буркнула Таша. – Да что с вами такое?
– Ты просто выглядишь чуточку хуже, чем нам обоим… троим… хотелось бы. – Дэй прикосновением притушил лампу. Укутав Ташу в возвращённое одеяло, коснулся прохладной ладонью её лба. – Жар. Что это может быть, Джеми?
Тот шумно сглотнул. Зачем-то покрутил левой ступнёй.
Пощупал собственный лоб.
– Свидетельство того, что виспа можно отнести к классу рейтов, – пробормотал он наконец. – Это нежить, не прошедшая через естественную смерть. Их кровь…
– Ясно, – сказал Арон ровно и непреклонно. – Что нужно для лекарства?
– Эм… вообще-то я… мы с учителем его проходили, но я никогда не…
– Что. Вам. Нужно?
Мальчишка беспомощно посмотрел в глаза, где теперь не было ни травы, ни тумана, только лёд.
– Я… поищу… в сундуке видел какие-то порошки…
– Вот и славно. – Арон улыбнулся – так мягко, что впору было думать, будто сталь в его взгляде просто померещилась. – Я займусь травами и тем ларцом, что в буфете. И чай сделаю. Ты же не откажешься от чая?
Таша недоумённо кивнула:
– Но что со мной…
– Ничего особенного. Лихорадка, однако с ней лучше не шутить. Должно быть, последствия ранения. Джеми?
– Да, святой оте…
– Больного человека не стоит тревожить пустыми разговорами. Вы меня поняли?
Дэй говорил так тихо и так спокойно, что Таша вжалась в подушку.
– Ага. – Мальчишка опустил глаза. – Понял.
Когда Арон вышел из комнаты, она проследила, как Джеми за медные ручки вытягивает из-под кровати сундук.
– Джеми, что всё-таки…
– Спи давай, – пробормотал тот.
Таша устало свернулась калачиком, слушая, как мальчишка перебирает бумажные пакетики с аккуратно подклеенными ярлычками: сил выпытывать что-либо не было.
Вскоре Арон вручил ей чашку, над которой вилась ароматная травяная дымка.
– Джеми, у меня буквица, ноготки, горлец, фенхель, чабрец и физалис. Ещё мышиные кости, – сказал дэй, наблюдая, как Таша пьёт маленькими, неуверенными глотками. – Всё лежит на столе.
Мальчишка в ответ потряс кипой бумажных пакетиков:
– Нашёл мандрагору, толчёный янтарь и порошок драконьей крови.
– Остался тёртый рог шэдвар и… ещё один?
– И сушёный мизинец мертвеца, да.
Таша поперхнулась чаем.
– Вы меня травить собрались?!
– Самые лучшие зелья готовят из самых неудобоваримых ингредиентов. Просто лекари обычно умалчивают о составе. – Казалось, дэй с трудом сдерживается, чтобы не отвесить Джеми подзатыльник. – В Пвилле живут люди, которые могут нам помочь. Идеи?
Мальчишка сосредоточенно кусал заусеницы.
– Одна, – наконец сказал он. – У них в доме есть зеркало в человеческий рост?
– Если его не разбили со времён моего предыдущего визита. – Арон прикрыл глаза. – Момент…
– На портал моих сил не хватит. Если хотим добраться до Пвилла поскорее, остаётся только зеркалка, – пояснил Джеми в ответ на Ташин вопросительный взгляд.
– Перемещение через зеркала? Как в зеркальных конторах?
– Примерно. – Джеми спешно кидал пакетики в свою сумку, пока Арон храмовой статуей стоял у постели.
– И зачем нам… зеркалиться?
– Зелье нужно приготовить в ближайшие пару часов. Конным ходом мы до любого близлежащего города, где можно отыскать необходимые специфические ингредиенты, будем добираться дольше.
– К чему такая спешка?
– Так нужно, – тон Арона, наконец шевельнувшегося, не терпел возражений. – Зеркало на месте. Я проверил. Всех переместить вы не сможете, я так понимаю?
– Троих, да ещё с конями?
– Тогда зеркальтесь вдвоём. Я двинусь верхом, прибуду к вечеру.
– Мы тебя не бросим, – взъерошилась Таша, отставляя пустую чашку.
– Бросите, – уверенно сказал дэй. – Ташину сумку не забудьте.
Задвинув сундук обратно под кровать, Джеми мышью шмыгнул в гостиную.
– Арон, хватит. – Она с трудом села на постели. – Ты поедешь один мимо Топи, в которой неизвестно какие твари ещё водятся, когда кэны наверняка уже перебрались через Аларет?
– Это не обсуждается.
– Если я тебя послушаюсь, я себе этого не прощу.
– А если ты меня ослушаешься, то я  тебе этого не прощу. И опыт непрощения у меня побольше твоего, поверь.
– Всё готово, святой отец!
Услышав крик Джеми, Арон протянул руки, чтобы помочь ей встать, но Таша упрямо вжалась в изголовье кровати:
– Я вчера говорила. Я тебя не оставлю.
– Оставишь. Вставай.
– Ни за что.
– Вставай. 
– И не подумаю.
– Таша, не заставляй меня прибегать к моему дару.
– И ты правда поступишь так со мной?
Секунду они смотрели друг на друга.
– Нет, – вздохнул дэй. – Но ты будешь  меня слушаться.
Прежде чем Таша опомнилась, её ловко завернули в одеяло, как начинку в рулет, и подхватили на руки – вскинув на плечо головой вниз.
– Пусти! – она пыталась брыкаться, но недомогание и неудобная поза сводили все попытки на нет. – Не пойду я никуда, я…
– Помочь, святой отец? – послышался голос Джеми, когда её втащили в гостиную, озарённую чудным перламутровым светом.
– Не надо.
– А, по-моему, надо.
Щелчок пальцев сковал Ташу оцепенением с макушки до пят, оставив лишь возможность протестующе мычать.
– Тише, тише. Всё исключительно для твоего же блага, в конце концов. – Арон осторожно выпутал её из одеяла. – Джеми, в следующий раз лучше воздержитесь от таких… радикальных мер.
– Но вообще «спасибо», да?
Дэй промолчал. Перехватил Ташу поудобнее, держа на руках уже по-человечески, позволив наконец увидеть источник странного света.
Зеркало. Ростовое серебряное стекло, висевшее у двери в ванную. Если вчера оно вело себя, как и полагается порядочному зеркалу, то сейчас не отражало ничего: только светилось изнутри.
Совсем как зеркальце врага – когда Таша хотела от него избавиться.
– Вы должны настроить проход. – Джеми (с двумя сумками на двух плечах) отступил от сияющей глади, чтобы Арон передал ему свою недовольную ношу. – Коснитесь его, сосредоточьтесь на месте и зеркале, куда надо попасть, и…
Арон положил ладонь на сгущённый перламутр. Смотрел в него, пока тот не померк.
Таша думала, в зеркале проявится отражение дэя, но стекло осталось блестящим и непроглядным, как ртуть.
– Всё, – подтвердил мальчишка. – Готово.
Когда Арон отнял пальцы от стекла, потревоженная поверхность разбежалась кругами, как вода.
– Скажите хозяевам дома, что вы от меня, – сказал он. – Удачи. У вас всё получится.
Последнее, что Таша увидела, прежде чем Джеми шагнул вперёд, переступив деревянную раму, как дверной порог, – лицо Арона, застывшее, будто выточенное из камня.
Их приняла в холодные объятия абсолютная тьма. Тут же сменилась слепящей белизной. Когда глаза привыкли к контрасту, Таша разглядела, что впереди под белым небом кутается в туман светлый лес, куда убегает неширокая дорога из жёлтой кирпичной крошки.
Всю странность этой картинки глаза замечали позже. Например, что небо не заволочено облаками – оно просто белое, как снег или молоко. Цвет отсутствовал там, где ты привык его видеть. Вполне возможно, что само небо отсутствовало: вместо него оставили белую пустоту. Зато туман был не белым, а серебристым, текучим и вязким, как зеркальная пыль, плавающая в глицерине. Вместо земли дорога стелилась по блестящей ртутной глади, той же, что покрывала зеркало, когда они шагнули в него. Она оставалась недвижимой, но казалась жидким серебром, влитым в форму, краёв которой не видно.
Таша была почти уверена: сойди с дороги – и провалишься сквозь поверхность, как в трясину.
– Скажи что-нибудь, если можешь.
Слова, которыми к ней обратились, тоже звучали странно. Они гасли и исчезали, как только срывались с губ: окрестности поглощали любой намёк на отзвук или эхо, даже то ничтожное, что сопровождает человеческий голос в обычной комнате или на улице. Слова глушила и забирала абсолютная всепоглощающая тишина, накрывавшая лес, блестящую землю и глупых маленьких людей, забредших туда, где их быть не должно.
Возможно, белизна над их головами на самом деле была тишиной…  тем, как она выглядит, если бы люди знали это.
– Свинтусом был, свинтусом остался. Даже в рыцарях.
– Как я и думал. – Мальчишка удовлетворённо опустил её наземь. – Здесь большинство заклятий теряет силу. Дойдёшь сама?
Таша кое-как встала на ноги. Цепляясь за локоть Джеми, наклонилась так, чтобы слегка нависнуть над блестящей землёй. Будь это металл, в нём отразилось бы цветное пятно, смутно похожее на искажение её лица, но обочина дороги осталась безответной, неизменной в своей непроглядности.
Не зная, хороша ли эта идея, Таша всё-таки оглянулась.
Дорога обрывалась прямо за их спинами. За ней не было ничего: только туман, скрадывавший горизонт, стиравший грань между тем, что за зеркалом заменяло землю, и тем, что за зеркалом заменяло небо.
Обратный путь был отрезан.
– Старайся не смотреть назад. И по сторонам тоже. – Джеми настойчиво развернул её лицом вперёд, к лесу. – И ни в коем случае не сходи с дороги. И не трогай ничего. Здесь работают многие правила, которые действуют на Ложных Землях… если ты о них слышала, конечно.
– Слышала, – сказала Таша, глядя, как туман льнёт к её пальцам. При движении казалось, что дымка вокруг бликует, как если бы в ней прятались невидимые стеклянные грани.
– Тогда идём.
Они двинулись вперёд под руку, чинно, словно совершали предобеденный моцион. Шагов не было слышно – казалось, они ступают по воздуху. Крошка, очерчивавшая дорогу, искрилась, будто кто-то потряс солнце, выбив из него золотой песок и вымостив им тропу.
– В зеркальных конторах тоже всё… так? – спросила Таша: в первую очередь чтобы убедиться, что тишина ещё не отобрала у неё голос и слух.
Это место сводило с ума. Всё вокруг навевало мысль о зеркалах и отражениях – и абсолютно ничего не отражало. Ни звуков. Ни запахов. Ни единого цвета, кроме белизны и серебра. Лишь золотая дорога – чужеродный элемент, что появился только из-за незваных гостей и исчезнет вместе с ними, вытесненный скудными красками зазеркальной пустоты.
– Нет, но на выделенный коридор у меня силёнок не хватит. Извини. – Джеми старательно подлаживал свои длинноногие шаги под её собственные, мелкие и медленные от усталости. – Там обычно короткий проход, похожий на тёмный туннель. Отгороженный от Зазеркалья, чтобы клиенты при всём желании не потерялись. Сильнейшие маги и вовсе могут за один шаг войти в одно зеркало и выйти из другого… Идти недалеко, не бойся.
– Я думала, Зазеркалье – что-то вроде…
– Двойника нашего мира? Говорят, если долго здесь скитаться, увидишь много знакомых мест. Пусть и немного другими, чем привык их видеть. Но это двойник… с вариациями. Скорее эхо, чем репродукция. – Свободной рукой мальчишка поправил ремни сумок, перехлёстывавшиеся на его плечах. – Как ты могла заметить, здесь иные представления о пространстве. Это помогает срезать путь при «зеркалке», но привычное нам  пространство искажается до неузнаваемости.
Они дошли до леса. Таша не сомневалась, что едва ли увидит зелёные кроны, но деревьям всё же удалось её удивить.
Они были стеклянными. Прозрачные листья неподвижно висели на прозрачных ветках. Сквозь прозрачные стволы, издали казавшиеся светлыми, просвечивал туман, наполняя стеклянный контур клубами серебра. Таша не могла быть уверена, но спустя десяток шагов начинало казаться, что они абсолютно одинаковые, что в действительности дерево одно, просто вокруг поставили бесчисленное множество зеркал, отражающих друг друга. Деревья обступили дорогу вплотную – та изгибалась меж стволов ровной, неестественно симметричной змейкой, – но не отражали ни золотистую крошку, ни идущих по ней людей.
То, что среди стекла в тумане скользят тени, Таша заметила не сразу.
– Джеми, там…
– Не бойся. На дороге им нас не увидеть. Мы для них не существуем.
Она смотрела, как серые силуэты проступают из тумана, чтобы тут же исчезнуть в нём. Трудно было сказать, сколько их: двое или десяток, или вовсе одна фигура, что время от времени пропадает в одном месте, чтобы появиться в другом.
Совсем как отражение, что проявляет себя и исчезает, пока ты идёшь мимо длинного ряда оконных стёкол.
– Кто это?
– Зеркальные тени живущих. То, что многие назвали бы отражениями. – Мальчишка повлёк её вперёд, когда Таша запнулась. – Никогда не слышала суеверие, что зеркала крадут душу? Так вот это не совсем суеверие.
Если деревья в тумане – по крайней мере те, что вдоль дороги – виднелись отчётливо, то тени скрадывались, словно спрятанные вуалью. Иные Таша замечала почти рядом, но лиц разглядеть всё равно не могла. Ни лиц, ни одежды, ничего: лишь очертания фигур, напоминающих людские.
– Они вообще похожи на нас? Или бесформенные, как висп?
– Их истинный облик проявляется, если вступить с ними в контакт. Но поскольку с дороги, как ты помнишь, сходить нельзя, а на дороге они нас не видят, это затрудняет возможность коммуникации. И к лучшему, – добавил Джеми. – Они не слишком дружелюбные.
– Тогда как с ними… контактируют?
– Чего не знаю, того не знаю. Говорят, магистры могут. Но только они.
Тени кружили в стеклянном лесу, танцуя с туманом и тишиной.
– Я думала, отражения должны дежурить за зеркалами. Повторять каждое движение того, кому принадлежат.
– Что-то они и повторяют. Возможно. – Джеми неторопливо, но неотступно волок её вперёд. – Мы мало знаем о Зазеркалье. Его трудно изучать. Маги-зеркальщики полагают, что зеркала и то, что мы в них видим – само по себе, а здешние тени – сами по себе. Так же, как этот мир не повторяет наш… вернее, повторяет, но на свой лад. – Таша наконец поняла, почему в его голосе сквозит что-то ужасно знакомое: с таким же преувеличенным, почти занудным спокойствием она сама читала бы собеседнику лекцию, если бы хотела скрыть волнение. – Здесь просто рождается и остаётся отпечаток каждой личности, бродившей по земле. Отражавшейся в воде, стекле, металле. Зеркальные поверхности рождают наших двойников, и когда мы смотрим на них, мы отдаём им часть своей энергии и вдыхаем в них жизнь. Мы видим ту часть нитки, что снаружи, но забываем, что она прошивает и изнанку… О, вот и выход!
Выход вынырнул из тумана чуть впереди: прямоугольник зыбкого радужного перламутра, мерцавший прямо посреди леса. В человеческий рост, формой очень напоминавший зеркальную раму. Дорога упиралась в него, и Таша не сомневалась – путь обрывается сразу за проёмом, мерцающей завесой чар отделявшим мир живых от бледного мира зеркальных теней.
– Всё, возвращаемся в наш мир. – Джеми с видимым облегчением волок её к проходу. – Готова?
Таша кивнула. Удержавшись от желания оглянуться и убедиться, что покалывающее ощущение, щекотавшее спину – ощущение, что кто-то невидимый сверлит её неотрывным взглядом, – ей только мерещится.
Тихий шёпот окликнул её за миг до того, как они погрузились в дрожащую грань заколдованного стекла. Или, может, в мире отражений просто подул ветер, провожая гостей шелестом прозрачной листвы.
Зеркало вытолкнуло их из себя, как вода выталкивает из глубины. Наверное, при иных обстоятельствах Таша была бы готова к этому, но ослабленные ноги не выдержали толчка и подкосились; из деревянной рамы она не вышла, а выпала, повалившись на пол и утянув Джеми за собой.
Миг спустя кто-то в стороне истошно заорал, и доски под ними сотряс тяжеловесный топот.
Таша подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как кулак, несущийся к её затылку, отскакивает от невидимой преграды.
– Эй-эй, полегче! – вскинув руку, Джеми возмущённо следил, как рыжего мужика в полосатых портянках отбрасывает назад незримой пружинистой стеной. – Мы не воры, честное слово! Нам срочно нужен лекарь!
Мужик не обратил на увещевания никакого внимания, с воинственным рёвом пытаясь навалять незваным гостям, раз за разом отлетая от колдовского барьера. Впрочем, может, он просто не расслышал: на широкой постели посреди комнаты оглушительно кричала необъятная женщина в белой ночной рубашке.
– Да успокойтесь же! – утерев кровь под носом, Джеми помог Таше встать. Зеркало за их спинами отражало небольшую спальню деревенского дома; сквозь закрытые ставни пробивался утренний свет, узкими полосами ложась на бревенчатые стены и добротную деревянную мебель. – Биться головой о стену уж точно не лучшая иде…
– А ну вон из моего дома! – взревел мужик, всё же отступив назад. – Лекарь им нужен! Вон, живоглоты дамнаровы, чтоб вас…
– Можешь растыкать уши, Таша, – разрешил Джеми, выслушав ораторию из пары десятков просторечных ругательств. – Зачем так нервничать, господин? С чего вы взяли, что мы «живоглоты», под коими, думаю, подразумеваются эйрдали?
– А кто ж ещё, прилично одетый, в чужой дом вот так врывается? И девчонка твоя точно душ давно не пила, вон бледнющая какая!
– Таша больна! Я же сказал, нам нужна лекарская лавка! Нас послал отец…
– Да конечно! Вам стоит только из-за стенки этой выйти, тут вы и…
Сжатые кулаки – каждый размером с приличную репку – озадаченно застыли в полузамахе: видимо, их обладатель наконец сообразил, что «живоглоты» стенку воздвигли сами, ушли за неё добровольно, а высовываться, чтобы устроить обитателям дома «тут вы и», не спешат.
Среди повисшей театральной тишины дверь в комнату распахнулась особенно драматично.
– И что здесь творится? – застыв на пороге, скептично осведомилась хозяйка дома.
Её положение выдало хотя бы то, как быстро под её взглядом опустились мужские руки и стих крик женщины на кровати. Высокая, гибкая, незнакомка казалась статуэткой драконьей кости, должной украшать дома знати, но по недоразумению угодившей на полку сельской избы. В глазах тают лепестки незабудок, волосы даже в полумраке отблескивают золотом, на висках серебринки седины – странно, откуда, она ведь так молода…
– Да вот, – проговорил мужчина даже как-то заискивающе, – ввалились невесть откуда и твердят, что не эйрдали. Лекарь им, мол, нужен. Что с ними делать, мам?
Таша посмотрела на мужчину – на вид ему хотелось дать уверенные сорок. На женщину, которую он назвал мамой – едва ли разменявшую те же самые сорок.
Незабудочный взгляд, наконец удостоивший незваных гостей безраздельным вниманием, скользнул по Джеми, задержался на Таше и остановился на её глазах.
В тот миг, когда Таша поняла, что в этом взгляде сквозит нечто слишком знакомое, незнакомка кивнула ей. Очень… понимающе. Так, неожиданно встретившись за сотни миль от дома, приветствуют друг друга земляки. Так приветствуют своих.
Своих оборотни узнавали всегда.
«Люди могут счесть тебя человеком , – всплыли в памяти мамины слова, – но мудрый оборотень всегда увидит кошку в твоих глазах». 
– Они не эйрдали, Лир. Это точно, – проговорила женщина. – Обычные люди… почти. Как и зачем к нам пожаловали, ребятки?
Это сказали ласково, но Таша расслышала притаившиеся за лаской когти.
– Мы пришли через зеркало, – отрапортовал Джеми. – Нам срочно нужно было в Пвилл. Отец Кармайкл послал нас сюда. Помните такого?
Смущение в лице воинственного Лира превратилось в благоговение – одновременно с тем, как его мать изменилась в лице.
– Ещё б не помнить! – воскликнул он. – Да мы с Мэл на него до конца дней своих молиться будем!
Женщина на кровати торжественно перекрестилась, и у Таши возникло смутное подозрение, каким образом Арон познакомился с обитателями этого дома.
– Если б не он, лежать бы нашей Кире сейчас в земле. У ней пуповинка при родах вокруг шейки трижды обернулась, бабка повивальная только руками развела, – прочувствованно продолжил Лир. – Мы с Мэл в слёзы, а мама за целителем побежала. А святой отец в ту пору, слава Богине, проездом в Пвилле был и, слава Богине, случайно ей по дороге встретился… у него на руках дочка наша первый крик и издала.
Почти знакомая история,  подумала Таша, повисая на Джеминой руке: ноги уже отказывались держать свою бедовую владелицу.
– Как Арон меня убедил, что сможет помочь, до сих пор понять не могу, – сказала хозяйка дома, – но, наверное, до конца жизни не расплачусь за то, что убедил. – Сквозь странное марево, в котором плыла комната, Таша всё равно увидела, что воспоминания стёрли с женского лица все намёки на недоверие. – Я Тальрин Ингран. Это мой сын Талир и Мэлли, его жена. Вас как величать, молодые люди?
Молодые люди послушно представились. Предусмотрительно добавив после «Таши» и «Джеми» фамилию «Кармайкл».
– Выходит, – Тальрин изогнула тонкую золотистую бровь, – вы его…
– Дети, – хором подтвердили они.
Посвящать госпожу Ингран в тонкости неродственных связей их дружной компании было бы слишком долго.
– И Арон вас…
– Да, усыно…
– …доче…
– …рил. – Джеми в панике подхватил Ташу, норовящую осесть на пол. – Можно мы у вас побудем, пока отец не подъедет? Таше очень плохо.
– Арон тоже прибудет сюда?
– Должен к вечеру быть.
Улыбку Тальрин – которую та старалась, но не смогла скрыть – Таша тоже различила даже сквозь сумрак дурноты, волнами накатывавший на глаза.
– Лир, постели́ девочке в детской, – коротко велела женщина. – Так вам нужен лекарь?
– Лекарская лавка, если точнее. Зелье я сам сварю, но у меня нет пары ингредиентов, без которых…
– Я вас провожу.
Что было дальше, Таша не помнила. Но, учитывая, что её участие в дальнейшем не требовалось, во тьму она наверняка провалилась со спокойной душой.

* * *

Она идёт по стеклянному лесу. 
Серебряный туман ластится к рукам и стелется под туфли. Серебряная земля отвечает рябью на её шаги. Она расходится под ногой короткими, быстро гаснущими кругами, но держит – сгущённой ртутной водой, упругим жидким металлом. 
Стеклянные листья шепчут её имя. 
– Таша… 
Она идёт мимо зыбких теней, танцующих в стороне. 
– …Ташшша… 
Она идёт среди белизны и серебра, среди неощутимого ветра, плетущего её имя из перезвона хрустальной листвы, когда из тумана проступает ещё одна тень. Она не скользит далёким призраком меж прозрачных стволов: она движется навстречу, в том же темпе, в том же ритме, что гостья из плоти и крови, чужая в этом мире серебра и стекла. Листья звенят над её головой, чтобы затихнуть, как только тень пройдёт под ними, и Таша понимает – её звали сюда. 
– Кто ты? 
Они сближаются на три шага, не больше, когда из непроницаемой серости проступают волосы, одежда, черты. То, что было тёмным силуэтом, обретает очертания, и когда Таша замирает, девушка напротив замирает тоже. 
– Твоё прошлое и будущее. 
Голос манит и пугает. В нём певуче звенит хрусталь и стекло трещит под каблуком. 
Девушка молода, но старше Таши; у неё светлые глаза – чуть раскосые – и острое лицо с тонкими чертами. Волнистые волосы, блестящие и чёрные, как графит, едва прикрывают уши. Платье тоже чёрное, стекающее с плеч невесомой дымкой чуть плотнее тумана вокруг. 
Таша не сразу понимает, почему это лицо кажется ей знакомым. Так могло бы выглядеть её собственное – если бы его рисовал тот, кто не совсем точно помнит оригинал. Губы другой формы. Скулы немного острее. Нос чуть длиннее. Несколько небрежных мазков, мизерных изменений, налёт пяти-семи лишних прожитых лет, и в чертах почти не узнать, с кого их срисовывали. Только глаза те же, что она видит в зеркале каждый день… если бы не смотрели так, как Таша никогда не смотрит. 
– Звучит бессмысленно, – отвечает она, глядя на свою зеркальную тень. – Я никогда такой не была. И едва ли буду. 
– То, что ты не видишь смысла, не значит, что его нет. Смысл неведом вам, живущим по ту сторону зеркала. Почти всем. 
– Почти? 
Тень жмёт плечами. Таша удерживается от желания сделать то же, просто чтобы проследить, насколько жест выйдет похожим. 
– Всё оставляет след. Ты меняешься, приходишь в мир и уходишь из него. Ваши зеркальные тени всегда ждут тут. Кто-то знает об этом. Большинство нет. 
Смотреть на неё долго – невыносимо: чем дольше смотришь, тем навязчивее ощущение, что зримое плавится под взглядом, как глина. Сотканное из серости лицо норовит перетечь в другое, как на тех картинках, где можно увидеть одновременно девочку или старуху, танцующую девушку или плачущую каргу. 
– Так не должно быть. – Таша оглядывает стеклянный лес. – Я не должна быть здесь. 
Краем глаза она замечает, как при повороте головы чёрные волосы на долю секунды сменяет светлая грива, а платье – льняные штаны и светлая рубашка, словно под нужным углом открывается тайная зеркальная грань, наконец отразившая истину. Но когда Таша смотрит на своё отражение, оно снова до насмешки, до издёвки на неё непохоже. 
«Дым и зеркала» – девиз фокусников к этому обманчивому миру применим не меньше. 
– Не должно. Ты исключение. По многим причинам. – Тень улыбается, и Таша понимает: она не хотела бы увидеть её улыбку ещё раз. – Он, властвующий над зеркалами, слишком часто замыкал один и тот же круг. На тебе. Это не могло не иметь последствий. 
– Какой круг? Кто «он»? 
С той же улыбкой, что морозит кожу даже в мире, где нет ни тепла, ни холода, тень вскидывает расправленную ладонь на уровень глаз. 
– Ты не случайно видишь его во снах. Ты увидишь его снова… если доживёшь. 
Таша смотрит на руку, сквозь которую просвечивает серебряный туман. Всё-таки поднимает собственную, понимая, как это странно: повторять движения своего отражения. 
– Таша!
Она видит ртутный блеск здешней земли – через прозрачную плоть и хрустальные кости. 
– Таша, проснись!
Она смотрит на свои пальцы, стеклянные, как деревья вокруг. Стекло ползёт по руке вверх, подбирается к локтю, поглощает и перемалывает её, живую, в блеклую часть мира теней… 
Таша наконец разомкнула веки – и увидела Джеми, нависшего над ней с большой глиняной кружкой.
– Я лекарство принёс, – сказал он, будто извиняясь.
Она лежала на перине, постеленной на пол небольшой комнаты, где дневной свет просачивался в щели закрытых ставней. Древесный узор с досок пола переходил на обшитые стены. Судя по белёной лошадке-качалке в окружении разбросанных тряпичных кукол, Лир исполнил поручение матери, постелив гостье в детской.
Никакого тумана. Никаких зеркал.
– Сможешь сесть? Сидя пить удобнее.
Таша посмотрела на свои руки, безвольно вытянутые вдоль тела; каждое движение глаз отзывалось в затылке тупой ноющей болью. Почти неосознанно подняла одну – так, чтобы витражный светильник, сиявший на тумбочке подле узкой кровати, оказался за её пальцами.
Увидела разноцветные стёклышки, оплетённые бронзовой оправой. Сквозь свою ладонь.
Стало быть, не просто сон…
Странно, но она не испугалась. Она вообще ничего не почувствовала – может, потому что телу её было слишком плохо, чтобы оно могло тратить силы ещё и на чувства. Лишь повернула голову, успев заметить взгляд Джеми, прежде чем тот отвёл глаза.
Затравленный взгляд провинившегося щенка.
– Лихорадка, значит, – прошелестела Таша, опустив слегка прозрачную руку. – С которой лучше не шутить.
Джеми молчал.
– Может, всё-таки скажешь правду?
Джеми убито молчал.
– Джеми…
– Эта тварь ранила тебя, – выдохнул мальчишка. – Ты кусала её. А в крови рейтов течёт редкий и очень опасный яд. Отравляет человека примерно за сутки.
– Я умру?
Она по-прежнему не ощущала страха.
– Хуже. – Джеми судорожно сглотнул. – Жертву затягивает… на ту сторону. Она становится… таким же рейтом, как тварь, отравившая её.
Даже сейчас Таша ничего не почувствовала. Лишь что-то внутри, на самом дне замёрзшей души, пакостно прошептало, что теперь-то всё так, как нужно: потому что ей слишком долго везло.
Когда она засмеялась – сбивчиво, прерывисто, почти кашляя, – стыд в глазах Джеми сменился опаской.
– Если я стану виспом, – сказала Таша, с удивлением слушая собственный смех, прокрадывавшийся между словами, – обещай, что подыщешь мне болото поуютнее.
– Никем ты не станешь! – Джеми впихнул ей кружку. – Я приготовил противоядие!
Таша кое-как удержала тёплый сосуд трясущимися пальцами – Джеми на всякий случай придерживал его за донышко. Истеричный смех снова задрожал на губах, когда Таша поняла, что за день они с колдуном-недоучкой умудрились поменяться ролями.
Вдохнув поднимавшийся над кружкой пар, она еле сдержала рвотные потуги.
– И это  нужно выпить?
– На вкус оно хуже, чем на запах, – мрачно признался Джеми. – Не тяни. Чем скорее выпьешь, тем лучше.
Вдохнув ртом, Таша сделала глоток.
Зелье так и не дошло до желудка, миг спустя вернувшись в горло, но ей бесцеремонно зажали рот:
– Не смей! Глотай, живо! Пей всё до капли, а не то…
Таша, давясь, проглотила. Передёрнувшись, глубоко, отчаянно вдохнула, гася тошноту.
– Не пробовала, конечно, но почему-то кажется, что навоз приятнее на вкус, – простонала она, когда Джеми отнял ладонь от её губ. – Сплюнуть хоть можно?
– А толку-то? Ещё вон сколько, – философски заметил тот.
Таша понимала: кружка повинна лишь в том, что гончар сделал её довольно-таки большой.
Это не мешало ей смотреть на глиняное изделие с такой ненавистью, будто то лично держало ответ за все её беды.
– Пей, – решительно сказал Джеми. – Потом сладеньким запить принесу.
И Таша выпила. Сквозь невыносимую тошноту, костеря последними словами питьё, Джеми, виспа и всё на свете, но выпила. Когда она откинулась на подушки, а зелье прекратило попытки вывернуть её желудок наизнанку, Джеми выбежал за «сладеньким», вернувшись с другой полной кружкой.
На сей раз напиток отдавал мятой. Он действительно был сладким.
– Что это? – прошептала Таша, жадно сглотнув последние капли.
– Чай. С сон-травой.
Дурнота, поднимаясь от живота, медленно расползалась по телу.
– Зачем?..
– Поверь, следующие несколько часов тебе лучше провести во сне.
Таша даже не успела ответить, прежде чем мир захлестнула темнота.

Проснулась она, казалось, всего момент спустя. От ощущения, что что-то не так.
Что-то изменилось.
– О, вы плоснулись?
Во сне Таша прижала руки к щеке. Сил поднять их, чтобы посмотреть на свет, у неё не нашлось, но белая перина сквозь пальцы – тоже почти белые – не просвечивала.
Это успокаивало.
Она посмотрела туда, где на кровати сидела светловолосая девчушка в белом платьице. Хозяйка детской с любопытством разглядывала гостью голубыми глазами, блестящими и яркими, как у тех разбросанных по полу кукол, с чьих тряпичных лиц смотрели в потолок стеклянные шарики.
– Я Кила. Дядя Джеми велел мне за вами плисмаливать, – важно добавила девчушка, не утруждая себя попытками выговорить букву «р». – Он сказал бусе, что вы весь день будете спать, а когда плоснётесь, то святой папа уже плиедет.
– Бусе?..
– Моей бусе Тальлин. А вы что, её не видели?
– Видела. – Таша смотрела на девочку долгим рассеянным взглядом, отказывавшимся фокусироваться. – Ты на неё похожа.
Вместо полноценных слов с губ срывался хриплый шёпот.
– Плавда? – Кира радостно улыбнулась трогательной улыбкой, являвшей отсутствие передних зубов: видимо, молочные недавно выпали. – Вот и буся так говолит.
– Ты ещё на кое-кого похожа. – Таша смежила веки: даже держать их открытыми оказалось тяжело. – У меня есть сестра, вот когда она была маленькой, как ты…
…сестра? 
Воспоминание о Лив всплыло будто сквозь туман. Без тоски, без боли, без нежности.
Без чувств.
– Тётя, а вы ведь не умлёте?
Она всё-таки открыла глаза. Сощурилась, пытаясь разглядеть ребёнка, уплывавшего в невесть откуда взявшуюся дымку.
– Почему ты так говоришь?
Мысли путались, мешались, мельтешили…
– А дядя Джеми так сказал. Они с бусей лазговаливали, пока вы спали, и думали, что я тоже сплю, а я не спала. – Кира болтала ногами, мерно стуча пятками домашних туфель по дереву. – Буся сплосила его, что с вами, а он сказал, что вы должны были стать кем-то нехолошим, а тепель не станете. Но плотивоядие помогает только от того, чтобы вы им не стали, а от смелти – нет, а как спасти вас от смелти, он не знает…
Ничего не болело. Во всём теле была какая-то необыкновенная лёгкость, необыкновенная…
Ненормальная.
Джеми, ты солгал… 
Не было ни страха, ни удивления. Лишь светлая туманная мгла, мягко и вкрадчиво обволакивавшая сознание.
Детские туфли стучали по дереву, отмеряя секунды до того, что давно уже звало Ташу в свои объятия.
– Арон…
Комната утонула во тьме. Потом появилась снова. Стука не было слышно – сквозь пелену Таша разглядела, что Кира спит. То, что показалось ей секундным забытьем, короче моргания, тянулось куда дольше.
– Ар…
Где он? Почему не здесь?..
Таша скользила в белую мглу по золотому лучу, сплетавшемуся со светом, что лучился сквозь цветные стёклышки. Скользила быстро и бесконечно долго, теряясь в исчезнувшем времени, падая в завораживающую, затягивающую пустоту.
…закрой глаза и спи… 
…спи, ведь так будет легче… 
Он не пришёл.
…спи, и ты забудешь о нём… 
…просто закрой глаза, просто усни… 
– Таша!
Кто-то окликнул её по имени. Далёкий голос, очень далёкий: словно из прошлой жизни, из другого мира…
– Таша, смотри на меня, будь со мной, слышишь?
Поздно. Мгла не расстанется с ней, не отпустит её…
…никогда.
И стала тьма.

Светловолосая девушка обмякла на руках мужчины в фортэнье. Откинула голову, разметав волосы по дощатому полу.
Свет лампадки с цветными стёклышками разбился в тусклом серебре застывших безжизненных глаз.

…тьма.
Бархатисто-чёрная, беззвёздная, без границы меж небом и землёй. В них не было нужды: здесь не существовало пространства, не говоря уже о времени.
Она стояла во тьме – и не боялась. В этой тьме ничего не таилось. В ней не было добра или зла. Тьма была выше этих понятий.
…она когда-то боялась темноты?
Здесь не было страхов. Здесь не было памяти.
Здесь был только покой.
Впереди сиял чистый, ослепительно белый свет. Не холодный, не тёплый, не рассеивающий тьму. Она чувствовала, как свет струится мимо, лаская руки, играя бликами в её зрачках – и, сколько ни смотрела, глаза не привыкали к нему.
Свет сиял в зеркале. По крайней мере, ей проще было думать, что это зеркало. Прямоугольное, чуть выше человеческого роста, ничего не отражавшее. Похожее на дверной проём.
А потом она услышала голоса.
…иди ко мне… 
– Кто здесь?
…иди… 
Голоса… зовущие – из света.
…иди к нам, и больше никогда не будет боли… 
Множество голосов, сливавшихся в один.
…ни боли, ни печали, ни тревог… 
Она не чувствовала, что двигается – вернее, не делала ничего для этого, – но двигалась. Вперёд, к свету.
Это тоже не пугало. Откуда-то она знала, что так надо, что так правильно.
…один лишь покой… 
Она была уже у самой черты. Протяни руку, и коснёшься бесстрастного белого сияния. Сделай шаг, и растаешь в нём.
Это она тоже знала. Откуда-то.
Это тоже не пугало.
…навсегда… 
Она закрыла глаза, готовясь раствориться в неизвестном, когда кто-то удержал её за руку:
– Таша, стой.
Голос был незнакомым. Или забытым?..
– Таша, не уходи.
…не слушай его, не слушай… 
…не его дело… 
– Нет, моё.
Свет влёк её вперёд. Пытался увлечь.
…какое тебе дело до её жизни? 
– Я не отдам её смерти.
…она заслужила покой… 
– Она видела слишком мало, чтобы уходить.
…ей было бы легче уйти сейчас… 
– Не всегда правильно то, что легко.
…она видела столько боли… 
– Да.
…и по твоей вине… 
– Да.
…ты не мог её уберечь… 
– Да.
…а рано или поздно – итог будет один, так не всё ли равно… 
– Нет. Смерть есть плата за жизнь. Боль есть плата за чувства. За право быть людьми, быть – живыми. Умирая, мы помним жизнь, что прожили, и жизни, что подарили другим. За смертью боли нет, и чувств, что ранят, тоже, но там нет и другого.
…цена слишком высока… 
– Нет. За наши слёзы и нашу боль нам сторицей воздаётся. Мы живём, страдая, и отдаём себя тем, кого любим. Отдаём любовью и получаем в ответ – любовь. И боль наша – от любви, когда теряем то, что не хотим терять. Как бы велика ни была цена, мы всегда получаем больше.
…но в твоём мире столько гнили, столько мрака, столько зла, несправедливости, грязи… 
– Нет. Тени видны лишь на свету, зло неотделимо от добра. Боль – от счастья. Мрак – от солнца. И по пояс в грязи мы всегда можем найти красоту. То, к чему стоит стремиться, то, ради чего стоит жить.
Голоса шумели взволнованным прибоем темноты.
…время… 
– Делать выбор.
Он разжал пальцы.
…тьма или свет… 
…боль или покой… 
– Жизнь или смерть.
…выбирай… 
– Выбирай, Таша.
Ослепительный свет плескался перед ней.
Она обернулась. Тьма растворяла черноту его одежд, скрывала черты, размывала лицо: лишь глаза сияли небесной ясностью.
– Ради сестры, что ты любишь больше себя. Ради мальчиков, что готовы отдать за тебя жизнь. Ради матери, что не хотела бы тебе такого конца. Ради того, что связывает нас, – сказал он. – Останься. Идём со мной. Прошу.
Он смотрел на неё и ждал, пока впереди затягивал омутом вечный свет. Так близко, так заманчиво близко…
Она отвела взгляд от человека за спиной. Повернулась лицом к белому сиянию.
Она посмотрела на свет, впитывающийся в её зрачки.
А потом шагнула назад.
Всего один шаг – но почему свет тут же отдалился, так быстро, так стремительно, обернувшись крохотной точкой во мраке…
Свет исчез вместе с голосами, оставив её в тихой, непроглядной, абсолютной тьме. Чьи-то руки коснулись плеч: тёплые, живые. Она прижалась к человеку за её спиной, широко раскрытыми глазами вглядываясь в черноту – когда услышала ещё один голос. Ломкий, чуть дрожащий, очень далёкий мальчишеский голосок.
Не бесплотная часть многоголосья. Не вкрадчивый потусторонний зов.
– О чём молить тебя, чего просить у тебя… 
Он доносился – неожиданно – снизу. Из темноты под ногами, обернувшейся бездной.
– Посмотри мне в душу и дай ей то, что мне нужно… 
Они стояли на краю воздуха, над бесконечной пропастью, теряющейся во тьме.
– Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнёт горя… 
– Готова? – спросил он.
Она кивнула, без слов поняв, к чему – и сделала шаг вперёд.
– Услышь же меня, Пресветлая, в час нужды… 
Она летела вниз, вниз, не то падая, не то паря. В какой-то момент поняла, что смотрит на свет, горящий впереди – не пронзительную бесстрастную белизну, что манила за грань, а мягкое золото солнечного луча. Свет надвигался плавно и стремительно, замещая тьму, заполняя собой всё: вот уже совсем близко, вот сейчас они упадут в него, сейчас…
…свет дрогнул, мигнул, уменьшился в размерах, из всеобъемлющего став ярким квадратом с размытым вокруг разноцветным сиянием, – и Таша осознала, что уже никуда не летит, а лежит и смотрит на витражный светильник, горящий на тумбочке.
Понимание, что ей не хватает воздуха, пришло с запозданием. Одновременно с тем, как вернулась память, заставив вдохнуть так глубоко и жадно, как никогда в жизни. Следом – услышать, как осекается на полуслове мальчишеский шёпот и звучит выдох, полный облегчения.
Краем глаза Таша увидела, как Джеми размыкает ладони, соединённые в молитвенном жесте. Поняла, что лежит на руках у Арона, который сидит на полу, прислонившись спиной к детской кроватке.
Не пытаясь встать, она проследила, как жизнь возвращается в серо-голубые глаза.
– Ты в порядке? – спросил дэй, как только взгляд его стал осмысленным.
Таша кивнула. Огонёк светильника мерцал в радужном мареве.
С чего она радуется и плачет, как дура?..
Арон всматривался в её глаза, будто искал в них что-то.
– Почему ты шагнула назад?
Таша сморгнула, и улыбка осветила её лицо.
– Ради всего, о чём ты мне напомнил. – Она вдохнула, понимая, как это сладко: просто снова дышать. – И потому что за таким, как ты, пойдёшь даже за край света.

* * *

Он бросил зеркальце на стол, и эхо исказило звонкие хлопки его аплодисментов.
– Браво, браво, – изрёк он. – Я почти прослезился.
– Это было рискованно, господин, – в голосе Альдрема слышался даже не намёк на осуждение: призрак намёка. – Она ведь действительно могла умереть. Она уже  умерла.
– Ну извини, извини. Висп и правда вышел самой рискованной частью… даже Арона в ментальной битве одолел. Даже меня заставил поволноваться. Но я был рядом… на крайний случай. – Он рассеянно указал на пустой бокал. – С этой тварью всё равно нужно было разобраться, а это испытание определённо сблизило их больше других. Всех их.
– Однако она всё же умерла.
– О, вот насчёт этого я как раз не волновался. С ней лучший целитель в королевстве, всегда готовый вытащить её из-за грани. Потеряет одну сущность – не так и страшно, сам знаешь.
Слуга, кашлянув, шевельнул кистью: к утихающим отзвукам голосов примешался журчащий звон наполняющегося бокала.
– А если бы он не успел? Если бы что-то стряслось по дороге?
– За которой следил я?
– Если бы он ехал дольше, чем…
– Пришлось бы явиться пред его светлы очи, чтобы открыть портал в Пвилл и запихнуть его туда, только и всего.
– Порушив всю игру? И вы пошли бы на это?
– Альдрем, не глупи. В этой партии есть то, что для меня бесценно, и тебе это известно.
Слуга помолчал, пока он делал первый глоток – крыть этот аргумент было нечем.
Арон, бедолага Арон. Так старался его переиграть. Обмануть ожидания. Скакать туда, куда тебя гонят: ведь не может всё быть так очевидно, когда против тебя мастер обманов в обмане. Остаться там, где всё вокруг кричит, что оставаться здесь не нужно.
Вечно попадается на одном и том же.
– Думаете, игра выгорит? – невзначай заметил Альдрем. – Ей и шагу не дают без разрешения ступить. По крайней мере, туда, где ей действительно грозит опасность, и в том, что действительно важно.
– Всю её жизнь кто-то решал за неё. Ей не позволяли делать самостоятельных шагов. Она к этому привыкла и пока принимает роль ведомой, ведь наш друг превосходно создаёт для неё иллюзию свободной воли, но…
Он успел подзабыть, как это пьянит – игра. Помимо костяка, основных просчитанных шагов, есть ещё и маленькие решения фигурок. Поступки, отношения. И вот тут-то – азарт, непредсказуемость…
Хотя, может, всё дело в том, что это особый случай.
– Вот они и в Пвилле, – сказал Альдрем.
– Явились на назначенное свидание. И даже вовремя. – Он сделал ещё один рассеянный глоток. – Надеюсь, наёмники не наворотят в Пвилле дел со скуки. Раньше времени, по крайней мере. Слишком милый городок, чтобы ему досаждал отморозок вроде Хэмила или живодёр вроде Рейна.
– Наёмники – не тот народ, которому нравится безвылазно сидеть в съёмной квартирке сложа руки и ждать, пока снова придёт их час.
– Не так уж безвылазно они сидят. Учитывая, что я оплачиваю всё, что они вливают в себя в таверне.
Альдрем вздохнул:
– И что теперь?
Он отставил бокал.
– А теперь наш друг, зная, что близится финал, будет до последнего откладывать очную ставку. Я даже знаю, что ему в этом поможет. Он схватится за ту соломинку, которую ему вскоре протянут, и будет медлить, медлить… забыв, что не он один может принимать решения.
Он подался вперёд, снял с подставки кочергу. Пощекотал угли.
Принцесса в беде… Он старался окружить её декорациями под стать, высшие силы немного помогли – а в итоге декорации превзошли его ожидания. Смертельные опасности, прекрасный спаситель, преданные рыцари, верные друзья. Конечно же, злодей: таинственный, ужасный, беспощадный.
Каким же ещё он может быть.
Славная всё же выходит сказочка. Пусть и страшноватая. Даже жаль немного будет её рушить – особенно ту часть, что стала принцессе дороже прочего.
И так скоро.
– Она взбунтуется, Альдрем. Захочет повелевать, а не повиноваться. Решать, а не принимать чужие решения. Она уже пробует. Пока это вписывается в планы нашего друга, но лиха беда начало. – Он смотрел, как от чугунных прикосновений головешки заливаются золотистым румянцем. – Тогда-то, собственно, и появлюсь я.
– Вы уверены, что она хочет бунтовать?
Он крутанул кочергу в пальцах.
– Хочет. Просто ещё не готова. Но рядом с ней этот мальчик, здравомыслящий, к счастью. Он взрыхляет благодатную почву, куда упадёт зерно сомнений, чтобы взойти беспощадной правдой. Настраивает её, как камертон. И когда она будет  готова… – губы его истончила мягкая улыбка, – я ей помогу.

Книга вторая
Мастер марионеток

Иногда единственный путь к победе – сдаться.
Ричард Бах

Когда он переступил зеркальный порог, лес по ту сторону поприветствовал его звоном стеклянной тишины.
Других, приходивших сюда, встречала золотая дорога, связывавшая зеркало-вход с зеркалом-выходом. Ему не было нужды в проторённых путях: он шёл меж прозрачных деревьев, и тропа при каждом шаге выстилалась под его ногами, чтобы тут же исчезнуть позади. Незримые для других знаки скользили в серебряном тумане, льнущем к его рукам; неслышимые для других голоса звучали вдалеке зовом, манящим туда, где среди отражений ждал несуществующий больше отрывок его реальности.
У него ушло много лет, чтобы выведать законы этого изменчивого мира, где нет ничего постояннее непостоянства. Ещё больше – чтобы подчинить эти законы себе и обрести способность всегда находить нужное там, где тщетны оказывались любые попытки запомнить путь или начертить карты.
Но недостатка в летах у него не было.
Стеклянные деревья, неотличимые друг от друга, множились вокруг лабиринтом, гибельным для глупцов, что осмелились бросить вызов Зазеркалью. Он и сам когда-то столько блуждал в этих лесах, теряя выход и ориентиры, что любой на его месте умер бы; и даже прах его исчез бы, утонул в зеркальной земле, обращая своего владельца лишь завитком искристого тумана и шёпотом хрустальной листвы. Меньше, чем тенью, призрачнее, чем те, кто обречён вечно бродить в этом мире, сотканном из белизны и ртутного блеска.
…он и умирал  здесь. Не раз. Если можно назвать смертью тот короткий сон, что его обрекли испытывать вместо сладости вечного забвения. Теперь на его смертях и его открытиях зиждется величие рода людского, в то время как он, сама личность его забыты. И хвалы за зеркальные путешествия люди возносят Шейлиреару Дарфуллу, построившему мир справедливости и процветания на чужих костях, которые островком возвысились среди багряного моря, разлившегося Кровеснежной ночью и многими ночами, следовавшими за ней…
Умение находить иронию в любых вещах слишком давно спасало его в ситуациях, куда меньше располагавших к иронии, чтобы эти мысли вызывали у него что-либо кроме улыбки.
Деревья расступились, в который раз признавая поражение, выпуская его из лесного плена к таверне, что наконец проступила из белизны. От того, что в реальном мире было добротным белёным домом с камышовой крышей, остались лишь одна стена, стойка бара и пара столов среди пустоты. Всё – обесцвеченное, выцветшее до зыбкой прозрачности: и камень, и красное дерево, и стекло бутылей, и дерево бочонков, из которых некогда разливали пенящийся и пьянящий хмель. Безликие тени – законные обитатели Зазеркалья – скользили мимо, темнели за столами, задерживались у стойки, точно заказывали незримое питьё невидимому хозяину.
Порой у него мелькала ленивая мысль, сколько здесь, по другую сторону зеркал, бродит тех, кто был казнён его рукой. Вероятно, кто-то из них и сейчас ходит вокруг, не видя его, не узнавая его лица.
Он знал, как остаться неузнанным – в реальности и вне её.
– Ты снова тут.
Её голос пропел за его спиной, как поёт бокал, когда оглаживаешь грань кончиком пальца.
– Как и ты.
Он не обернулся: лишь прошёл к стойке, где его уже ждал стакан – чище слезы и кристальной воды, чище, чем самое чистое стекло его мира. В реальности они пили из глиняных кружек без ручек; здесь глину лишили цвета, фактуры, самой сути, превратив в хрусталь.
«Зачем ты приходишь сюда, Палач?  – спросила она его когда-то. – Что ты ищешь?» 
«Тени былого»,  – ответил он.
– Надо же как-то коротать вечность. – Присоединившись к нему за стойкой, тоже облокотившись на столешницу, она взяла второй стакан в руку, на глазах обретшую цвет. Короткие пряди оттенка той последней благостной тьмы, ощутить милость которой ему было заказано, при движении на миг сменились бледно-золотой вуалью длинных кудрей, падавших на худенькие девичьи плечи, обнажённые чёрным платьем. – Это место заставляет чувствовать себя… почти живой.
Иногда он находит её. Иногда – как сейчас – она его. Обнаружить одну особенную тень среди тысяч одинаковых непросто, даже если знать, где и как искать. Он не всегда успевает узнать её раньше, чем она приходит к нему, притянутая тем, что связало их крепче, чем им обоим хотелось бы.
Тут, в отличие от реальности, он прячется ото всех, но не от неё.
Он смотрел на стакан; с её приближением то, что наполняло прозрачную глину, тоже обрело цвет – янтарный, насыщенный, яркий. Настоящий. Все тени здесь помнили, какими в действительности они должны быть, и неважно, отражали они предметы или людей. Просто чаще всего они не считали нужным маскироваться и придавать себе качества, важные лишь для тех, чьи души заключены в обёртку из плоти, крови и костей.
В их встречи он спрашивал её о многом, и о том, есть ли вкус у зазеркального пойла, в том числе. Она ответила, что скорее память о вкусе, возникающая во рту.
Он не сомневался: попробуй он хоть раз то, что щедро предлагает ему Зазеркалье – ощутит вкус того самого бренди, что они пили в «Гарцующей кошке», пока та не рассыпалась пеплом среди сожжённого Адаманта. Терпкий, крепкий, сладкий в самую меру: лето, цветы и солнечное золото, рассыпающиеся на языке. Сейчас его уже не делают – «Жёлтый Джерт», сорт яблок, из которого его гнали, погиб в Тёмное Время. Его любимый «Мекинтайр», запасы которого исправно пополняет Альдрем, похож, но не совсем.
Со вкусом проснутся и другие воспоминания. О братских объятиях. О смехе и боли, делимых на шестерых. О неосмотрительных словах, сорвавшихся с губ юной волшебницы, глотнувшей больше, чем стоило бы, чтобы сохранить трезвый ум.
…его стакан всегда ждёт полным. Ждёт живого касания, живых губ. Искушение велико, но он слишком хорошо знает об изнанке чудес подобного толка и даров серебряной пустоты.
Сожаления о былом опасны не меньше, чем глоток того, что рождено по эту сторону зеркала.
– Что заставляет тебя желать забытья на этот раз, Палач?
– Не забытья. Напоминания о том, что было когда-то и сохранилось только здесь.
– Не думала, что тебе требуется напоминать себе хоть что-то касательно этой  истории.
– Память – не та вещь, которой можно доверять безоговорочно. Время стирает её так же безжалостно, как всё остальное.
– Но обходит стороной тебя. И не только. – Девушка-отражение смотрела на него, забавляясь. – У твоих развлечений есть последствия. Я видела её. Я говорила с ней. Она была здесь, в Зазеркалье – одна. Та часть её, которой дозволено оказаться тут, когда в путешествии не замешаны заклятия.
Побочные эффекты,  подумал он без удивления. Следовало ожидать. 
– Как? Когда?
– Когда она балансировала на грани.
– Что ты сказала ей?
– Не больше того, что ей можно было услышать, чтобы она не смогла ничего изменить. Чуть больше того, чем она могла понять, не зная истины. – Она пожала плечами – жестом, который он видел слишком часто, чтобы не узнать. – Не думаю, что я смогла бы повлиять на исход событий, даже будь у меня такое желание. Я знаю, куда ты приведёшь её – стало быть, этому суждено случиться, так или иначе.
Это тоже его не удивило. Он уже знал, что для душ времени не существует: ни прошлого, ни будущего, ни настоящего, лишь непрерывное течение из одного в другое, замкнутое в бесконечный цикл рождения, умирания и возвращения. Для зазеркальных теней, появившихся как отзвуки этих душ, как след горячего дыхания на холодной стеклянной глади – тоже. И права на новое рождение и новое начало, милостиво стирающего живым память о прошлом, у них нет: тени вынуждены хранить воспоминания обо всех жизнях, что провели в подлунном мире их смертные двойники. Даже о тех, что ещё не прожиты или прожиты не до конца.
Эти встречи не могут его удивить, но веселят почти так же, как игры.  Он, вырванный из привычного круга жизни и смерти, и она, никогда не жившая – лишь призрак, витраж, собранный из осколков чужого существования, – сведённые вместе иллюзией дружеской посиделки среди безликих теней, в таверне, которая сожжена шесть сотен лет назад…
– С другой стороны, ты  всегда можешь просто рассказать ей всё, – предложила она вкрадчиво. – Вместо того, чтобы играть в злодея из детской сказки.
– Однажды я решил побыть откровенным. Ничем хорошим это не кончилось.
– Знаю. – Это прозвучало без досады, без удовольствия. Простое напоминание, что она помнит тот эпизод его жизни не хуже него, если не лучше. – Наверное, потому я и не могу тебя ненавидеть. Хотя должна бы.
– Ты в принципе не можешь ненавидеть. Даже меня. Чувства – для живых.
– Мне достались осколки. Эхо. Призраки того, что чувствовала и будет чувствовать она. Она тоже не сможет ненавидеть тебя… когда узнает то, что ведомо мне. – На этом месте она всё же поднесла к губам стакан, до того без дела покоившийся в пальцах. Настоящая ладонь за это время успела бы согреть напиток своим теплом, но в Зазеркалье не существовало таких понятий, как жар или холод. – Она может понять куда больше, чем стоило бы.
– Даже те муки, на которые я её обрёк?
– Наказание, что ты избрал для неё и себя самого, чудовищно, но справедливо – по её меркам.
Чего ещё ждать от этой девчонки… Будь она иной, он бы сейчас не знал её имени и не помнил её лица.
Так было бы лучше для них обоих.
– Справедливость – для Судей, – произнёс он, вспомнив ритуальные слова, миллион раз сказанные им и теми, кого когда-то он называл семьёй. – Я – карающий меч.
– Так не хочешь себя оправдывать?
– Такое невозможно оправдать. И нужды в этом нет. Я принял себя давным-давно со всем благом и злом, что творят мои руки, и пролитой кровью, и лиходейными помыслами, и ублюдскими делами.
Её стакан без единого звука опустился на призрачное дерево.
В следующий миг она уже оказалась напротив него, за стойкой, – и устремлённый на него взгляд зеркальной тени, в серебристых глазах которой он привык видеть что угодно, но не страдание, всё же его удивил.
– Что с тобой сделала вечность, – прошептала она, прежде чем мимолётно коснуться губами его лба.
Прикосновение едва ощущалось – словно на кожу на миг опустилась бабочка из хрусталя. Возможно, то и вовсе была лишь память  о прикосновении. Когда-то он пробовал пленить здешних обитателей, только чтобы убедиться: лишь предметы в Зазеркалье могут обретать плотность. Не тени людей. В мире живых он нашёл способ даже тени сделать вещественными, а здесь…
Он мог менять свою реальность так, как требуется ему. Но не эту. Здесь он мог лишь договориться с ней, открывая возможности, недоступные другим.
– «Я знаю, куда ты приведёшь её».  Так ты сказала, – когда она отстранилась, повторил он. Его собеседница уже бросала в прежних разговорах фразы, позволившие ему понять: ноша Тариши Бьорк не убьёт её, как бы ни была тяжела. Оставался другой, не менее важный вопрос, ответ на который он мог предполагать, но не знать наверняка. – Она будет счастлива там? В конце этой дороги?
Девушка-отражение смотрела на него. В чертах гибких и пластичных, как металл, готовый к ковке, проскальзывала девочка, женщина, но не старуха. Жизнь той, кого она отражала, всегда обрывалась рано.
Всегда – по его вине.
Она не обязана была отвечать. Она отвечала далеко не на всё. Иные истины, открытые ему, слишком сильно повлияли бы на узор судеб, плетущийся в настоящем. Она знала о событиях, которые ещё не случились, и знала, о чём можно рассказать ему, чтобы они всё же произошли. И он принимал это, не пытаясь выведать больше дозволенного – того, что и так делало эту игру чуть менее честной и рискованной, чем прошлые.
На кону стояло слишком много, чтобы он мог рисковать.
– Однажды. Когда ты исполнишь то, зачем тебя создали. Когда ты, последний Палач, перестанешь быть.
Ответ вызвал у него одно лишь удовлетворение.
Он никогда не обманывался касательно того, каким будет финал этой сказки. И его собственный – наконец.
– Большего мне не нужно.
Её улыбка была ускользающей, как стеклянная крошка, струящаяся сквозь пальцы, и острой, как зеркальный осколок.
– До встречи, Лиар.
Когда за стойкой осталась белая пустота, он посмотрел на нетронутый стакан. Отвернувшись, открыл проход обратно – в мир красок, ароматов и звуков. Бочонки, бутыли и столы тут же обернулись струйками тумана, тающими среди других; тайный уголок Зазеркалья снова спрятался от незваного, но постоянного гостя, чтобы открыться в следующий раз, когда он захочет напомнить себе, зачем делает то, что делает.
Он ступил в кабинет, встретивший летним теплом и запахом бумажной пыли.
– Вернулись быстрее, чем обычно, хозяин.
Альдрем ждал у зеркала преданным псом. Псом он, впрочем, и был, пока мир не обошёлся с ним куда безжалостнее заслуженного.
– Разговор оказался короче многих. – Он подошёл к окну, позволяя близящемуся закату залить кожу розовым золотом. И в такой простой вещи в общем-то есть удовольствие: после бесцветного мира, лишённого всех светил, чувствовать солнце на своём лице… жаль, что нынче понимание этого удовольствия доступно ему лишь умозрительно. – И важнее тоже.
Выходить за пределы своей реальности необходимо, если не хочешь однажды доиграться до точки, откуда не будет возврата. Ему приходится учитывать слишком много переменных и ходить по слишком тонкой грани, чтобы пренебрегать возможностью взглянуть в лицо собственным ошибкам (и даже перекинуться с ними словечком). Это лучше чего бы то ни было помогало не совершить новых.
Теперь, когда конец очередного этапа игры близится стремительнее, чем хотелось бы многим участникам, забывать о возможных ошибках тем более не стоило.
– И что дальше? С вашей игрой?
– У меня ещё есть немного времени на пассивное наблюдение. Как раз закончу неотложные дела. А вот для наших детишек, боюсь, передышка окончена.
– Мва-ха-ха.
Он обернулся, одним взглядом спрашивая Альдрема о причинах его смеха.
– Вы забыли добавить «мва-ха-ха», – пояснил тот невозмутимо. – Чтобы вышел совсем  настоящий злодей. Раз уж вы определили себе такую роль.
Полупустая комната передразнила его хохот, придавая звукам самую капельку той зловещести, которой ждала бы от них Тариша Бьорк.
– Не волнуйся. Я за жизнь играл так много ролей, что ещё одна труда не составит. – Он помолчал, глядя в вечернее небо, где над белым городом умирала золотая луна. – Да и она до сих пор не жаловалась.
Тариша Бьорк наверняка нашла бы для того, на что он смотрел, десяток поэтичных эпитетов. Ему поэтичность тоже была не чужда, но обычно он видел её в совсем других вещах. В чужих жизнях. В судьбах, порой складывавшихся так, а не иначе, наперекор всему. В хитросплетении путей, возникавшем без всяких кукловодов, приводя нужных людей в нужное место и устраивая им встречи, казавшиеся невозможными.
…что ж, пусть наслаждается поэтичностью сказки, героиней которой её сделали. Хотя его самого она едва ли когда-нибудь сочтёт поэтичным.
Даже когда ей откроется всё, что пока ведомо лишь ему да зазеркальной тени, умевшей хранить секреты.
– Вот и окончены прятки по деревенским домам от самой себя, девочка моя, – сказал он, вглядываясь в горизонт, за чертой которого Тариша Бьорк ждала того, о чём ещё не знала. – Пришло время титулов, балов и беспощадных истин.

Глава первая
Тридцать три несчастья

Солнце сверкнуло в зелени корвольфового кулона, когда Таша подалась вперёд, чтобы жестом фокусника подкинуть Джеми тёмного принца:
– Его Высочество!
Сидя на заднем дворе дома Тальрин, где вечерний свет нежился на крыше каменного колодца, а вокруг важно прохаживались куры, Джеми тяжело вздохнул. Поёрзал на старой скрипучей лавке, притулившейся у стены кирпичного дома.
Он уже понял, что играть с их королевой в карты себе дороже. Особенно в «болвана», где блеф имел немалое значение: прочесть что-либо по Ташиным честным глазам и кошачьему личику было решительно невозможно. Впрочем, странно ждать иного от той, кому с малых лет приходилось филигранно лгать всем, кроме собственной матери.
Да и ей тоже, если вспомнить, как Тариша Бьорк относилась к узурпатору – и как обязана была относиться к нему Ленмариэль.
– Помог бы, – прошептал Джеми. Он успешно отбился от светлого паладина и огненной княжны, но теперь у него остался только тёмный король – козырный – и всякая мелочь. Придётся либо тратить единственный козырь, либо брать принца себе, заканчивать кон и снова уступить Таше право атаковать первой.
– Не-а, – ответил Алексас весело. – Сам думай. Тебе полезно.
Джеми посмотрел на карты в девичьих руках – целых пять.
Не может же она избавиться от всех за один следующий кон?..
– Моё, – решившись, сказал Джеми, пригребая карты к себе.
– И никакого обмана, – констатировала Таша, эффектным веером кидая на лавку между ними пятерых шутов.
Джеми остолбенело уставился на потрёпанные бумажные квадраты, издевавшиеся над ним схематичными рисунками человечков в дурацких колпаках.
– Забыл, как сам мне их всучил несколько конов назад? – невыносимое создание королевской крови довольно потянулось. – Я приберегла их для тебя, и вот ты опять в болванах. – Видно, лицо у Джеми было совсем унылое, потому что Таша тут же ободряюще хлопнула его по плечу: – Фигурально, конечно. Так-то ты жутко умный, просто в картах не везёт… А яд виспа точно был только в крови? Тебя ведь тоже ранили.
– Попытка утешения и переведения темы не блещет тонкостью, – констатировал Алексас. – Но, полагаю, для медовых речей она ещё недостаточно оправилась.
– Если б яд был и в щупальце, я бы уже об этом узнал, – проворчал Джеми, не желая признавать, что он всё равно польщён. – Ещё разок?
Ответом ему послужила тишина. И взгляд, застывший в одной точке где-то над его плечом – выдававший, что Таша снова вспомнила об утрате, от которой Джеми так старался её отвлечь, проигрывая вот уже седьмой раз подряд.
То, что возвращение с того света имеет свою цену, он знал. Проход за грань всегда забирал часть тебя. Обычные люди расплачивались потерей некоторых воспоминаний. Оборотни – одной из своих личин. Таша потеряла первую, детскую – кошку. На взгляд Джеми, ничего катастрофического в этом не было: воспоминания дороже.
Впрочем, он понимал, что у их королевы на этот счёт другое мнение.
– Хотя яд может быть замедленного действия, – прибавил он торопливо. – Кто его знает, этого виспа.
Таша по-прежнему молчала. В этом молчании слышно было, как посвистывает на кухне чайник и мелодично звенит посуда: Тальрин с невесткой мыли тарелки перед вечерним чаем.
– С другой стороны, – продолжил Джеми безнадёжно, – даже если меня сейчас травит неизвестный магической науке яд… что сомнительно, учитывая, что моя лодыжка благополучно зажила… то противоядие от него тоже неизвестно. Так что мне остаётся лишь смириться со своей горестной судьбой.
Квохтали довольные куры, козы гнусаво блеяли в хлеву. Пахло пылью, остывающей после жаркого дня, и немного – навозом. Где-то отстукивал бодрый маршевый ритм топор: Джеми надеялся, что Лир рубит дрова, но когда хозяин дома работает мясником, ожидать можно чего угодно.
Не дождавшись ответа, Джеми аккуратно сложил колоду, позаимствованную у Мэл. Неуверенно коснулся девичьего плеча, скрытого светлым хлопком тонкой рубашки:
– Наверное, нам пора возвращаться в дом?
Её пугающе недвижный взгляд наконец ожил, обратившись на его лицо.
– Что, уже не боишься Тальрин?
О своём кольце Джеми вспомнил лишь на следующее утро после прогулки его спутников в мир иной. Увидев, что рядом с хозяйкой дома руны расцветают весёлой зеленью, тут же обругал себя за рассеянность и ретировался во двор, и теперь старался заходить в дом лишь на время еды да сна. Алексасу приходилось не слаще: семейству Ингран решили не докладывать о раздвоении личности одного из гостей, и его время почти целиком тратили на сон, что не прибавляло брату расположения духа.
– Я её никогда не боялся. Просто не хочу находиться с ней под одной крышей.
– Даже если это крыша, под которой тебе милостиво дали приют? Я думала, что уже доказала тебе: оборотень оборотню рознь. С чего ты вообще так нас ненавидишь?
Утомлённые нотки в голосе остро напомнили Бэрри – словно из них двоих не Джеми был старше. Впрочем, сейчас он не сказал бы, что этой хрупкой девочке напротив всего шестнадцать. Не бывает у шестнадцатилетних таких глаз, где в зрачках бездной чернеет смертельная усталость от пережитого.
А если и бывает, то по-хорошему не должно быть.
– В Венце у меня был… учитель, – нехотя начал он. – Другой, ассистент магистра. Найдж. На самом деле он был мне как старший брат. Ещё один. Его отец охранял одну важную персону… из совета того округа Камнестольного, где люди живут. А потом на них напал оборотень. Говорили, наёмник. Он убил и отца Найджа, и его клиента. Эту сволочь так и не поймали, потому что он сперва загрыз их волчьей пастью, а потом из волка обернулся коршуном и улетел. Мать Найджа умерла при родах, и он остался круглым сиротой. Хорошо, что Найдж тогда уже учился у магистра Торнори, и тот взял над ним опеку.
– И что? Один кровожадный оборотень заставил тебя считать всех остальных такими же?
…он сам не понимал, почему на сей раз воспоминания о мёртвой названой сестре, учителе, жизни в Венце не вызывают у него предательского жжения в глазах. Наверное, всё пережитое за последние дни приглушило боль потери, загнав её в тёмные закоулочки их общей с Алексасом головы.
Оставалось надеяться, что эта боль не вернётся непрошеной в самый неподходящий момент.
– Книги, которые я читал, твердили, что для вас это в порядке вещей. Что оборотни – порождения Мирк, а люди должны избавлять мир от них.
– А если бы внучка Тальрин пошла в бабушку, она для тебя тоже была бы порождением Мирк, от которого следует избавиться?
Он прекрасно знал, что ответом отдавит ей и без того кровоточащую мозоль, но промолчать не мог.
– «Истинные охотники на нечистых тварей не щадят никого»,  – сказал Джеми, цитируя «Сто способов борьбы с нечистью», пока из недр дома доносился звонкий детский смех. Сейчас заученные аргументы даже ему самому казались неубедительными. – «Всегда до́лжно помнить о том, что милые волчата вырастают в злых матёрых волков». 
Когда Таша наградила его звонким щелбаном, он лишь подумал, что сердитый блеск в её глазах всё лучше мертвенной пустоты, тускневшей в них пару моментов назад.
– Искренне надеюсь, ты говоришь это мне назло и не готов действительно  убить ребёнка.
Джеми покручивал кольцо на пальце, чувствуя, как саднит лоб в месте, где его стукнули девичьи ногти.
– Я никогда не встречал оборотней. До вас. До тебя. Всю жизнь мне внушали, что вы – нечисть. Звери, дикие и хищные. То, что в человеческом облике вы разумны, лишь делает вас опаснее. Я жил с этим шестнадцать лет. Как думаешь, можно переменить свои убеждения за пару дней?
– Весь вопрос в том, хочешь ли ты их переменить. – Она отвернулась, наблюдая, как одинокая белая курица, затесавшаяся среди пёстрых товарок, клюёт что-то на земле. – Иди в дом. Пожалуйста. Нас ждут к вечернему чаю.
– А ты?
– Посижу тут ещё немного.
Он неуверенно взял карты в руки, колеблясь.
– Ей нужно побыть одной, Джеми. Дай ей время, – мягко сказал Алексас. – Здесь с ней ничего не случится.
Вздохнув, Джеми послушно поплёлся в дом.
Оставалось надеяться, что Алексас побольше него смыслит что в девушках, что в королевах, что в оборотнях.

Таша провожала своих рыцарей взглядом, пока кудрявая макушка не скрылась за углом. Даже отсюда ей слышны были отголоски разговоров женщин, заваривавших чай; игр Киры, пищавшей за несколько кукол на разные голоса; шаги Лира, возвращавшегося в дом – он уже порубил барашка, который ещё днём радостно блеял, а завтра отправится по частям на прилавок рыночного ларька.
Всё это не могло заставить забыть о кусочке пустоты там, где раньше была неотъемлемая часть её. Ещё одном. Странно даже, что он болит не так, как Таша ожидала.
Хотя может ли пустота болеть?..
Таша снова уставилась на белую курицу. Та усердно трясла красным гребешком, выковыривая червя из дворовой земли, покрытой ровным зелёным ковром скошенной травы.
Потерю одной из своих ипостасей Таша заметила почти сразу по возвращении с того света. Вначале осознала странное чувство, будто чего-то не хватает. Наверное, так же ощущают себя спросонья люди, которым только что ампутировали руку: ты ещё не разобрался толком в своих ощущениях, но уже понимаешь – что-то не так.
Потом поняла, чего именно не хватает.
Она больше никогда не прокрадётся по крыше, розовыми подушечками неслышно касаясь черепиц. Не спрячется в траве выше своего роста, наблюдая за людьми, проходящими мимо, не имеющими понятия о том, что за ними следят кошачьи глаза. Не пройдётся по узкой кромке деревянного забора, балансируя белым хвостом. Не ощутит снег под лапами, не пробежится по сугробам, фыркая от белой пороши, лезущей в морду. И чтобы увидеть мир цветным гобеленом, сотканным из следов и запахов, у неё остались лишь львиные глаза.
Скорей бы Арон вернулся. А то ушёл куда-то сразу после обеда – наверняка по своим святым паладинским делам…
– Эй, малышка!
Таша подняла глаза к ивовому плетню, ограждавшему дом Ингранов. С внутренней стороны к нему льнули ромашки, чудом избежавшие гибели от лезвия косы, с внешней – привалился молодой человек с гривой русых волос.
– Воды не найдётся? – незнакомец кивнул на колодец, на бортике которого ждало пустое ведро. – Я с дальней дороги, пить хочется – жуть.
Мгновение Таша смотрела на симпатичное лицо, бледневшее над воротником видавшей виды куртки зелёного сукна.
Кивнув, подошла к колодцу и, встав так, чтобы не выпускать незнакомца из виду, опустила ведро в темноту.
– Спасибо, – поблагодарил тот, сложив руки на плетне, словно прилежный ученик на парте. – Чего одна во дворе грустишь?
– Жду вечерний чай, – сказала Таша, крутя ворот за изогнутую рукоятку. Каждое движение отзывалось ноющей болью в недавно сломанной ключице: не настолько мучительной, чтобы она не смогла поднять полное ведро, но достаточно ощутимой, чтобы раздражать.
Арон говорил, это из-за яда виспа. Говорил, что это пройдёт. Хорошо бы так и оказалось, а то стать калекой в шестнадцать будет совсем обидно.
– Зажиточный дом у вас, смотрю.
– Не жалуемся, – кратко ответила Таша, с усилием поставив ведро на рассохшийся сосновый бортик. Взяла глиняную кружку, которая стояла тут же – как раз на случай, если захочется летним днём выпить прохладной воды, не принося её в дом. – А вы откуда и куда путь держите?
– Дела сюда привели. А до того знатно по королевству поколесил.
Щедро черпанув из ведра, держа кружку обеими руками, Таша неторопливо прошагала к плетню; куры суетливо разбегались при её приближении. Не подходя к плетню вплотную, она протянула молодому человеку воду – и замерла.
Светло-карие глаза его странно отливали в жёлтый. И взгляд этих глаз был слишком… хищным. Будто их обладатель оценивал, как удобнее вцепиться тебе в горло.
– Заметила, да? – осклабился оборотень, приняв у неё кружку. Неотрывно глядя на Ташу, отпрянувшую на шаг, сделал глоток. – Не бойся, не съем. После такой вкусной водицы это было бы не слишком благодарно с моей стороны. Львица, верно?
Таша, помедлив, кивнула. Не совсем понимая, как относиться к нему, когда его взгляд так противоречит мирным ноткам голоса.
Было что-то забавное в том, что за всю жизнь она не встречала никого из себе подобных, кроме мамы, а теперь за несколько дней встретила сразу двоих… Впрочем, когда за всю жизнь едва знакомишься с кем-то помимо жителей родной деревни, немудрено.
– В ком-то вроде тебя ждёшь увидеть скорее кошку. – Залпом допив, он протянул Таше пустую кружку. – Впрочем, от меня защита тебе не требуется.
– Потому что оборотни не трогают своих? – спросила Таша, осмелев достаточно, чтобы податься вперёд и забрать шершавую глину из его пальцев.
– Потому что ты неприкосновенна. Наш наниматель был крайне категоричен на этот счёт.
Её взгляд запоздало скользнул по его груди, где из-под расстёгнутой куртки поблескивало золотом то, что можно было бы принять за часы-кулон… если бы не рунная вязь на крышке. Вязь, подобную которой Таша видела раньше.
Зеркало.
Чужие пальцы впились в кисти её рук прежде, чем она успела отшатнуться. Под треск глины, разлетающейся осколками по траве, рывком подтянули девушку к самому плетню.
– Всё хотел посмотреть, что же там за девчонка, из-за которой весь этот сыр-бор. – Острый, как у покойника, нос почти коснулся Ташиного лица, вдыхая её запах, пока со дна жёлтых глаз ей улыбался голодный волк. – А знаешь, за что я больше всего люблю свою работу? Ни один контракт не действует вечно. И условия его – тоже. – Она не успела ни дёрнуться, ни попытаться перекинуться, когда её отпустили – так же резко, как до того схватили. – До встречи, малышка… Передавай привет своему дэю.
Таша пятилась от него, не отворачиваясь, пока не уткнулась в колодец. Лишь тогда позволила себе повернуться спиной к наёмнику, прощавшемуся с ней омерзительно дружелюбной улыбкой, и побежала в дом, пока колотящееся сердце запоздало разливало по телу холод испуга.
На два дня, за которые она оправлялась от своей почти-смерти, Таша позволила себе подзабыть о том, чьё зеркало всё ещё лежало в её сумке. Но его владелец, конечно же, не забыл о ней.

– Какая же я дура, – твердила она чуть позже, пытаясь унять мелкую дрожь в руках.
– У вас доброе сердце, моя королева, – печально ответил Алексас. – В конце концов, явили же вы свою милость даже таким болванам, как мы.
Они сидели бок о бок в детской на выданном Таше тюфяке. Ингранам о столкновении с оборотнем она говорить не стала, но после слов о дурном самочувствии и вида её полотняно-бледного лица гостье без лишних вопросов позволили устроить чаепитие в комнате – что Таша и пыталась сделать, хотя травяной напиток в кружке опасно подкатывал к краю при каждом движении трясущихся пальцев. Тарелка, полная пирожков с клеверовым вареньем, и вовсе осталась нетронутой.
– Вы же не думали, что слуги врага достанут меня здесь. Как и я. – Хотя стоило бы,  добавила Таша про себя. В конце концов, если неведомый «Л» пригласил Ташу в Пвилл, она обязана была ожидать, что здесь её встретят его подручные. – Не надо себя винить.
Шелест фортэньи в коридоре сообщил ей о возвращении Арона ещё прежде, чем в двери провернулась круглая медная ручка.
– Они здесь, Арон, – сказала Таша хрипло, едва тот переступил порог. – Наёмники.
– Знаю. Я поспешил обратно, как только увидел, что случилось. – Приблизившись, дэй склонился над ней: – Ты в порядке?
– Была бы в большем, если бы вы не отходили далеко, – холодно заметил Алексас. – Полагаю, вам задержать того ублюдка не составило бы труда.
– Алексас, вам не стоит грызть себя за то, что вы оставили Ташу одну. Но и других грызть, поверьте, не стоит.
– Этот оборотень велел передать тебе привет, – смочив чаем пересохшие губы, выговорила Таша. – Он что, знает  тебя?
Ей не было нужды повторять всё, что она не так давно рассказывала братьям Сэмперам. Поэтому Таша решила, что вправе сразу перейти к вещи, волновавшей её больше остальных.
– Таша, они следят за нами. Естественно, они знают, кто твои спутники. – За тем, как Арон выпрямляется, она следила почти пристыженно. Действительно, могла бы и это сообразить сама… – Я больше беспокоюсь, не связан ли наш враг с предложением, которое я сегодня получил.
– Что за предложение? Где вы вообще были?
– Говорил с племянницей герцога. – Скрестив руки на груди, дэй прислонился спиной к стене. – Она узнала, что я в городе, и через слугу передала приглашение встретиться. Попросила избавить их от призрака.
Таша не удивилась, что Алексас уставился на Арона с тем же непониманием, которое ощутила она сама.
О том, что в Пвилле расположена усадьба самого герцога Броселианского округа, Таша узнала накануне от невестки Тальрин, помогая той готовить ужин. Герцоги были третьими по важности персонами в королевстве: если наместниками Его Величества были князья, управлявшие провинциями, то наместниками князей были герцоги, правившие округами. И до вчерашнего дня Таша никогда бы не предположила, что свою летнюю резиденцию герцог Броселианский решит построить в таком тихом городке, как Пвилл.
«Усадьбу их ещё какой-то прадед нынешнего герцога отгрохал. Род-то у них ого-го какой древний! –  охотно ответила Мэл, на пару с Ташей чистя клубни эрсы, которым предстояло превратиться в пюре. – Но Его Светлость, господин Орек Норман, здесь уже третий год живёт постоянно. С женой и племянниками. В юности-то он в Арпагене обосновался, столице провинции нашей, а как предыдущую жену у него убили, перебрался сюда… Угу, убили, свет ей небесный. В то время Его Светлость ещё и герцогом-то не был, герцогствовала сестра его старшая, Валдора. Да только она тоже умерла, и муж её вскоре, а дети сиротками остались, вот Орек и взял над ними опеку. И женился потом второй раз, не так давно, и есть у нас теперь снова и герцог, и герцогиня. А почему он здесь угнездился? Ох, ребятки, это вы не меня спрашивайте…» 
– Что за призрак? – по заинтересованным интонациям исследователя, скользнувшим в мальчишеском голосе, Таша поняла, что Алексас уступил место брату. – И при чём тут племянница герцога?
– На самом деле инициатива исходила от её дяди. Самого герцога. Когда-то я помог его сестре расследовать одно деликатное дело, связанное с расхищением казны. Теперь Ореку сказали, что я в Пвилле, и семья Норманов решила обратиться ко мне за помощью. Только времени на личную встречу у герцога не нашлось, вот он и попросил племянницу объяснить, в чём дело. – Если Арону и не нравилось, что Орек Норман не соизволил сам до него снизойти, он ничем этого не выказал. – Привидение приходит в их особняк каждое полнолуние. Четыре ночи подряд. Служанка заметила его три месяца назад: отражение силуэта в оконном стекле, похожее на сгущённое лунное сияние. Её крик заставил его исчезнуть, но потом девушка услышала в своей голове чей-то шёпот и ощутила жуткую боль в висках. Она заметалась и упала с лестницы, у подножия которой её позже нашли без сознания. К счастью, всё обошлось ушибами.
– Призрак пытался проникнуть в её сознание, – авторитетно заявил Джеми. – Занять её тело.
– Следующей ночью герцог и его племянник Леогран решили устроить призраку очную ставку. Они тоже видели силуэт, но никаких голосов: вскоре после встречи с ними призрак просто исчез.
– На герцоге и его племяннике были кресты? – спросил Джеми, сосредоточенно кусая заусеницы.
– Верно.
– А служанка крест наверняка не носила. За что и поплатилась. – Встав, мальчишка беспокойно заходил по комнате, заложив руки за спину. – Призраки не любят кристалинский крест. Он концентрирует в себе стихийную живую энергию, противоположную их природе. Служанке ещё повезло, что легко отделалась… Когда такой призрак покидает временное тело, сломленный разум истинного владельца чаще всего уже не вернуть.
– Такой  призрак? – уточнила Таша.
– Задержавшаяся душа. Дух человека, который умер, но по каким-то причинам не смог уйти за грань перерождения и задержался здесь. Зримая стадия развития. Главный признак – видимость исключительно в отражениях и в свете полной луны. Никадоры. Ну, ещё первые дни, пока луна идёт на убыль. И только в это время он может пользоваться своей единственной реальной силой – занимать чужие тела.
– И из какой книги ты это зазубрил?
– «Слово о неупокоенных», – отрапортовал Джеми, ничуть не смутившись. – На зримой стадии призраки не могут высказать живым, что задержало их на этом свете. Разве что чужими устами. Вот и приходится выкручиваться.
– А есть другие стадии?
– Конечно. Первая – чувственная. Присутствие духа выдают лишь ощущения и запахи. Вторая – зримая, её я уже описал. На третьей, материальной, призрак обретает узнаваемый облик, способность общаться с живыми и управлять предметами… И что было дальше, святой отец?
– Призрак приходил в особняк каждую ночь, пока луна позволяла. Пытался завладеть разумом то одного, то другого слуги. Потом ненадолго исчез, однако в это полнолуние заявился снова. По некоторым причинам Норманам важно, чтобы по особняку как можно скорее можно было снова ходить без страха, но, поскольку далеко не каждый маг может совладать с призраком, герцогу больше не на кого надеяться.
– Кроме как на тебя, известного целителя и чудотворца, – закончила Таша.
– Разве что в очень узком кругу.
– Прямо-таки очень?
– Ладно, просто узком.
Таша смотрела на Арона. Понимая, что мучившая её дрожь прошла, но легче ей не стало.
– Ты тоже думаешь, что это ловушка? Что герцог может быть тем, кто… кто командует кэнами?
– Ты имеешь в виду того колдуна? – насторожился Джеми. – Который заколдовал твою сестру?
Таша, не ответив, неотрывно всматривалась в светлые глаза под чистым, чуть тронутым морщинами лбом.
– Я считал сознание его племянницы. Ничего подозрительного, – откликнулся Арон негромко. Таша смутно помнила, какой была причёска дэя в день их встречи, но её нынешняя взъерошенность точно не слишком подобала служителю Пресветлой. – Им с братом действительно нужна помощь.
– Алексас говорит, что если мы подозреваем ловушку, то не стоит играть по вражеским правилам, – вставил Джеми с той послушной монотонной интонацией, с которой часто передают чужие слова.
– А я всё же склонен согласиться на предложение. Хотя бы потому, что даже если это имеет отношение к нашему врагу, рано или поздно нам всё равно придётся встретиться с ним лицом к лицу. – Арон успокаивающе вскинул ладонь, осекая Ташины возражения, готовые сорваться с губ. – Не бойся. Сделаем вид, что ничего не подозреваем, и будем настороже. Всё же надеюсь, что это не связано с тобой, и тогда это время пригодится нам, чтобы ты поправилась. Едва ли это займёт дольше нескольких дней.
– А даже если он тот самый колдун, то его племянники не подозревают, рядом с каким монстром живут, и тогда мы тем более обязаны помочь им, – это Джеми произнёс куда воодушевлённее, чем всё предыдущее. – Вывести его на чистую воду и открыть им глаза!
Снова эти его паладинские замашки,  подумала Таша, в которую возможность встречи с кукловодом как раз не вселяла никакого воодушевления. И после визита оборотня больше всего ей хотелось попросить Арона оседлать коней и уже через час оставить Пвилл далеко позади.
…нет, Таша. Это трусость. Бежать проще – бежать и надеяться, что однажды, как-нибудь всё закончится, и закончится хорошо. Но, снова убежав, сестре ты никак не поможешь.
– Хорошо. – Она тихо отставила почти полную кружку на пол. – Я согласна.
Просветлевшее лицо дэя успокоило её лучше, чем что-либо за вечер.
В конце концов, это Арон догадался о таинственной игре, в которую её ввязали. И едва ли он стал бы так рваться к чему-то, от чего не сможет их защитить.
– Тогда завтра герцог ждёт всех нас к обеду. Вчера призрак опять объявился в особняке. Мы погостим у Норманов, пока не укажем их беспокойному гостю на дверь… вернее, на тот свет.
– Призрак должен быть тесно связан с герцогом. Или с его домочадцами. Такие духи не привязаны к дому, они всюду следуют за тем, из-за кого не сумели упокоиться с миром, – сказал Джеми. – Я смогу поговорить с герцогом?
– Как только прибудем под его кров.
Беседу прервала Кира, пропрыгавшая в детскую на одной ножке и заявившая, что ей пора спать, а «дядю Джеми и святого папу буся зовёт пить вечелний чай» (Джеми вчера пытался было объяснить ей, что надо говорить «святой отец», но попытки ни к чему не привели: Кира только делала большие глаза и спрашивала, почему так, если папу она зовёт папой, а Арон тоже её папа, только святой). Потрепав девочку по голове, дэй пожелал Таше хороших снов и удалился – вместе с Джеми, который заявил, что от чая отказывается, но с удовольствием переберётся на террасу, где его ждёт тюфяк. Таша с Кирой остались вдвоём, и то ненадолго: девочка задремала быстро, как котёнок, едва переоделась в ночную рубашку и легла на кровать. Таша много раз наблюдала, как точно так же засыпает Лив – только что бегала и играла, а в следующий момент уже посапывает, подложив тонкие руки под голову…
Таша сидела на тюфяке поверх одеяла, глядя, как мерцает на тумбочке цветная лампадка, пока среди наступившей в доме тишине кто-то на кухне с мелодичным позвякиванием размешивал чай.
Всё закончится здесь, в Пвилле. Уже скоро. Она не знала, почему, но почему-то понимала это совершенно отчётливо. И близость развязки не могла не вселять в неё страх.
Если она встретится с кукловодом и проиграет, то убьёт не только себя.
– …славные у тебя дети, – слух оборотня невольно выцепил из тишины голос Тальрин, решившей разделить вечерний чай с запоздавшим гостем. – Смотрю, ты к ним очень привязан. Особенно к Таше.
– Она ведь моя дочь. – Арон звякнул о стол опущенной чашкой. – У тебя тоже замечательная семья.
– Да. Замечательная. Иногда только мне жаль, что они не оборотни.
– Зато они избавлены от того, с чем пришлось столкнуться тебе. Люди – неплохие существа.
– Бесспорно. Но однажды я их потеряю.
– И будешь жить дальше. Помнить счастливую жизнь, которую провела с ними, и воспитывать уже правнуков.
– Не умею я выбирать тех, кого любить. Не умела и не умею. – Хозяйка дома отозвалась не сразу, и слова её приправил невесёлый смешок. – Живу уже в два раза дольше того, с кем когда-то шла к алтарю. Двадцать лет – вдовой. А ведь по нашим меркам цветущий возраст… И как твои дети к тебе попали?
– Встретились во время странствий.
– Давно ты взял их под крыло?
– Достаточно.
– Скрытен, как всегда. – Чьи-то пальцы, пробежавшиеся по столу, выбили из дерева досадливую дробь. – Я думала, когда-нибудь ты будешь мне доверять.
– Я доверяю.
– Не так, как мне хотелось бы.
– Наши желания не всегда соизмеримы с возможностями.
Тихий перестук оборвался.
– Твоя логика невыносима. Ты можешь хоть раз поступить так, как велит тебе сердце?
– Я поступаю так изо дня в день.
– Ты знаешь, о чём я.
На пару мгновений стало так тихо, что Таша могла слышать их дыхание, вплетавшееся в потрескивание остывающего дерева на террасе.
– Таль, я не могу дать тебе того, что ты ищешь.
Она почти следила за губами Тальрин, кривящимися в горькой усмешке.
– Почему? Ты не связан обетом безбрачия.
– Я давно отдал другой всё, что у меня было.
Ответное молчание хлестнуло отчаянием, как плетью.
– Ты не должна заговаривать об этом. Ты не должна думать об этом. – Его слова словно высекались на незримых скрижалях: и пытаться не стоило что-то опровергнуть или изменить. – Эти мысли причиняют тебе боль. Я не хочу ранить тебя одним своим присутствием.
– Не будешь, – едва слышно ответила Тальрин, прежде чем в разговор вкрался звук сдвинутого табурета. – Не буду.
– Спасибо за чай.
– Не стоит благодарности, святой отец.
– Стоит.
Стремительные шаги Тальрин удалились по направлению к комнате, ждавшей хозяйку дома для беспокойного сна.
Спустя какое-то время Таша услышала, как дэй устраивается в углу на кухне, на предназначенном ему тюфяке. Легла сама, разметав светлые волосы по подушке, глядя в потолок.
Что бы ни осталось у Арона в прошлом, кем бы ни была та, за кем он готов был пойти в Белую Топь – это явно причиняло ему не меньшую боль, чем та, что прорвалась напоследок в интонациях Тальрин. И Таша не чувствовала в себе столько смелости, чтобы ранить его расспросами.

* * *

«Мальчик с виду, он стоял перед тварью, что мог породить лишь самый изощрённый кошмар, перед лицом смерти – и не боялся её. 
Дракон, сильнейший дамнар, страшнейшее порождение Бездны. Воплощение тьмы, сама тьма. Дракона нельзя убить, ибо Дракон не живёт; он есть столько же, сколько есть зло, и убить его нельзя, ибо убийство – его же монета. Оружие Дракона не изменит своему создателю: оно обернётся против того, кто его держит. 
Тьму не изгонишь тьмой. Рассеять мрак можно только светом. 
«Прости меня, Лина, – думал он, отсчитывая мгновения. – Прости, пожалуйста. Я обещал тебе вернуться, но не вернусь». 
…его душа – свет. И чистота таит силу, какую зло не может себе даже представить. 
Пускай могущество врага стократ больше, сегодня Дракону не дано победить. 
Ликбер улыбнулся. Воздел руки и произнёс всего одно слово: 
– Закройся». 
Тихое хныканье, послышавшееся позади, заставило Ташу дёрнуться и, заложив страницу пальцем, подскочить к кровати сестры с книгой в руках. 
– Опять страшный сон? 
Четырёхлетняя Лив не ответила, плача, размазывая кулачками слёзы. Во снах её часто преследовали монстры и чудовища, про которых ей никогда не рассказывали, а ещё – страшный чёрный человек и его страшные чёрные собаки. Про него сестра не раз лепетала, просыпаясь в слезах. 
Таша не знала, что является причиной этих кошмаров, но было в них что-то неестественное. Колдовское, возможно. 
– Это только сон, стрекоза. – Таша потянулась за платком. Тоскливо взглянула на часы. Когда же мама вернётся? Хотя от Нордвуда путь неблизкий… – Их нет на самом деле. Нет монстров и чудовищ. 
Маленькая невинная ложь для успокоения ребёнка. 
– Давай я тебе сказку расскажу, – предложила она, вытирая сестре слёзы. – Про что хочешь. 
Лив угрюмо шмыгнула носом. Исподлобья посмотрев книгу в руках Таши, ткнула маленьким пальцем в обложку «Сказаний Аллиграна»: 
– Пло лошадку. 
Таша мельком опустила взгляд на пёструю картинку, где на фоне зарослей пушицы гарцевала антилопа шэдвар. 
– Про эту лошадку? 
Лив кивнула. 
…едва ли сказка про антилопу шэдвар могла навеять сладкие сны. Не зря же её назвали в честь самых гиблых болот Аллиграна, подле которых людские охотники впервые с ней столкнулись. 
– Ладно, будет про лошадку. Только ложись и глаза закрывай, хорошо? 
Лив кротко откинулась на подушку, вытянув руки поверх одеяла. 
– Жила-была… жил-был единорог, – начала Таша, присев на корточки рядом с кроватью. – Жил он в светлом и уютном лесу, и было у него много друзей. Однажды решили они все вместе сходить в гости к единорогам, которые жили в заповедной альвийской роще. Собрались и отправились в путь. Долго ли шли, коротко ли, не знаю, но в конце концов пришли они в Лесное королевство. Встретили их радостно альвийские единороги, и… 
Таша смолкла, прислушиваясь к мерному посапыванию, свистевшему в тишине. Неслышно встав, положила книгу на стол и вышла из детской. 
Она всё равно не знала, как закончить эту сказку. Антилопа шэдвар действительно относилась к роду единорогов, но её рог разветвлялся пустотелыми отростками, на ветру издававшими чарующие звуки. На их переливы слетались пичужки и сбегались мелкие зверьки, завороженно слушая, обступая антилопу всё теснее, а потом… 
А потом они узнавали, что антилопа шэдвар была плотоядной. 
Таша выбежала на террасу; промозглость капельниковского ветра не замедлила пробраться под рубашку. Ноздри щекотнул запах весны и талого снега. 
– Папа! 
Альмон выглянул из пристройки, где хранили инструменты и аппараты для перегонки. 
– Я хочу прогуляться, ты скоро закончишь? За Лив надо присмотреть. 
Взгляд отца потеплел – как всегда, когда он слышал о младшей из его дочерей. 
– Иди. Присмотрю. 
Проглотив невольную обиду, в который раз кольнувшую сердце, Таша вернулась в дом. 
О прогулке она не солгала. Просто не уточнила, в каком виде она собирается гулять. 
…превращение уже входило в привычку. Труднее всего было осадить зверя, в первые мгновения особо усердно норовившего захватить контроль, но с этим Таша теперь справлялась без труда. И неприятные ощущения почти не замечались – щекотно только, как чихнуть. 
Удостоверившись, что одежда надёжно спрятана, белая кошка вскочила на подоконник. Качнула хвостом, размышляя – после перекидки всегда сосало в желудке (из-за больших затрат энергии, мама объясняла). Всё же прыгнула на соседний карниз, чтобы, юркнув в щель приоткрытого окна, перебраться на стол в пустой кухне, где дожидались папу ломтики копчёной говядины. 
Конечно, они для папы, но, наверное, он не обессудит, если она возьмёт один маленький… 
Дыхание она расслышала слишком поздно. Лишь за миг до того, как услышала шаги, – и чтобы спрятаться, этого мига было недостаточно. Наверное, Альмон задумался о чём-то, потому и застыл у кухонного порога: неподвижно, неслышно. Но теперь шагнул внутрь – и на кошку, оцепеневшую с мясом в пасти, среагировал куда быстрее, чем Таша могла ожидать. 
– Моё мясо воруешь, дамнарово отродье? – она почти добралась до подоконника, когда её схватили за хвост. – Моё мясо?! Я тебе покажу, как воровать, тварь, покажу, как по чужим кухням лазить! 
Невзирая на жалобный мяв, её перехватили за шкирку и поволокли на улицу. Отца – в который раз – окутывало облако ядовитой хмельной желтизны. Больно-то как… Куда её несут? Дурацкая, дурацкая ситуация… и перекинуться она не может, никто ведь не должен знать, даже папа… 
Знакомые запахи вызвали всплеск воспоминаний. Старое дерево, ржавое железо, разложившаяся в сарае солома… Заброшенная изба на околице Прадмунта, недалеко от их дома. Давно опустевшая, но ещё крепкая; некогда, наверное, опрятный чистенький домик с каменным колодцем. 
…колодцем?.. 
Белая кошка дико брыкнулась, пытаясь оцарапать держащую её руку, но круглая крышка уже сдвинулась в сторону – и пальцы на её загривке разжались. 
Короткий полёт в темноте, смыкающей хищные челюсти. Холод – казалось, она рухнула в жидкий лёд. Почти неосознанно Таша перекинулась обратно, но тьма всё равно была повсюду; тьма – и вода, не успевшая нагреться после зимы. 
Она вынырнула на поверхность и жадно вдохнула, привыкая к окружающему мраку. Высоко над головой тоненьким кольцом сиял слабый свет: серое солнце, просачивавшееся в щель меж стенками и крышкой колодца. Узкая шахта была куда глубже, чем казалась, а дно – куда дальше. Таша рванулась к стене, пытаясь ухватиться за неё, но камень был склизким и гладким, слишком склизким, слишком гладким. Если б только у неё уже пробудилась крылатая личина, хотя что бы птица сделала с тяжёлой крышкой?.. 
Дрожащие губы разомкнулись, чтобы крикнуть, позвать на помощь – и крик замер, так и не прозвучав. 
Если кто-то услышит… найдёт её в колодце без одежды, приведёт домой, к папе… 
…никто не должен знать, кто они с мамой на самом деле. Никто. Даже папа. Даже Лив. 
С тихим плеском Таша барахталась в ледяной воде, широко открытыми глазами вглядываясь в недосягаемый свет… 

* * *

Пробуждение вышло быстрым и лёгким. Впрочем, после недавних событий Таше любой сон, не являвшийся смертным забвением, казался лёгким.
– Доброе утро, – сказала разбудившая её Тальрин, разгибая тонкий стан, скрытый простым льняным платьем. – Завтрак ждёт.
Таша прикрыла ладонью глаза, щурившиеся от бледно-карамельного летнего света, который лился из окна.
– Особо не разлёживайся, – ласково заметила хозяйка дома, подбирая с пола разбросанные Кирой игрушки. – Вам ещё собираться, а до особняка герцога не так близко. Полагаю, ближайшие ночи вы проведёте там, так что вещи придётся брать с собой.
Таша сонно смотрела, как она складывает тряпичных кукол и деревянных зверей в разукрашенный сундук. Совсем как её бабушка, когда-то с добродушным ворчанием складывавшая на место Ташины вещи.
Интересно, была бы Тара Фаргори такой добродушной, знай она, кто её внучка на самом деле.
– Как вам удаётся жить среди людей, не скрываясь? Соседи ведь не могут не замечать, что вы не стареете.
– Я отреклась от своего дара, – буднично ответила Тальрин. – Поклялась не перекидываться. Муж поручился за меня. В Пвилле добрые люди и здравомыслящий пастырь. Кто-то косится неодобрительно, но в целом не обращают внимания.
– И вам… вы в порядке?
Это всё же заставило собеседницу замереть, прежде чем кинуть в сундук шерстяную овечку, звякнувшую бубенцом на пёстрой ленточке, обвивавшей её шею.
– Ты сама знаешь, что такое навсегда отказаться от неба, хотя бы раз почувствовав себя крылатым. Но я сделала свой выбор и заплатила ту цену, что от меня требовали. – Деревянная крышка, расписанная аляповатыми розами, хлопнула так решительно, словно Тальрин надеялась этим стуком поставить точку там, где на деле для неё всё ещё стоял вопрос. – Я выбрала жизнь среди людей. Жизнь без страха и осуждения.
– И ваш муж согласился? С таким выбором?
– Он не понимал, что я теряю. А я сперва слишком любила его, чтобы обманывать и перекидываться тайком, потом – обзавелась слишком многим, чтобы рисковать навлечь гнев не только на свою голову. – Когда Тальрин повернулась к Таше, незабудочный взгляд женщины был спокоен. – Иные из людей могут не выбирать между тем, что им дорого, но нам с тобой такой роскоши не дано. Повезло, что тебе достался отец, который примет тебя любой.
Видимо, тяжёлое ответное молчание истолковали по-своему – и, вздохнув, хозяйка дома вернулась к тюфяку, чтобы с материнской нежностью приобнять Ташу за плечи.
– Жаль твою кошку. Ты оправишься. Поверь. – Печаль в словах мешалась с уверенностью. – Каждый из нас за жизнь теряет части себя по пути. Каждый проходит через то, что оставляет в душе ношу, которая кажется невыносимой. Но если не цепляться за эту ношу мёртвой хваткой, то чем дольше мы несём её, тем легче она становится.
– Я бы хотела никогда ничего не терять, – ответила Таша глухо. – Ничего и никого.
– Этот выбор уже никому из живущих недоступен. Даже королям. Даже бессмертным. – Отстранившись, Тальрин заглянула гостье в глаза – с едва заметной улыбкой на бледных губах, чуть шелушившихся в уголках. – Живи счастливо, девочка. Счастливее, чем я. Под этим кровом тебе всегда будут рады.

Позднее, непосредственно перед отбытием в особняк, они с Тальрин простились снова. Куда проще – ведь вокруг прыгала и канючила Кира, не понимавшая, почему «святой папа» приехал так ненадолго, и квохтала Мэл, настаивая, что по окончании визита к герцогу дорогие гости обязаны снова заглянуть к ним. Но именно то, первое прощание вспоминалось Таше, когда их кони прорысили за околицу Пвилла и ступили на тропу, змейкой вившуюся по холму, на вершине которого ждал особняк герцога с причудливым названием Клаусхебер.
Пвилл, как выяснилось, являл собой небольшой симпатичный городок, примыкавший к хвойному лесу. Дома кругами расходились от центральной рыночной площади, пылая черепичными крышами в ярком золоте полуденного солнца. Таша слышала, что Пвилл издавна славился своими гончарами; рядом располагались залежи глин – как обычных красных, так и ценных белых, – и с холма даже видны были карьеры, начинавшиеся сразу за окружавшим город сосняком.
– У нас есть три ночи, однако я надеюсь, что всё решится уже сегодня, – молвил Арон, пока кони вымеривали шагами дорожную пыль. – Будем вместе патрулировать коридоры.
– Вдвоём, вы хотели сказать? – уточнил Алексас. – Полагаю, мы оба не желаем подвергать Ташу-лэн лишней опасности вдобавок к тем, что уже ей угрожают.
– Верно. Но её дар нам пригодится.
– Оборотничество? – Таша, привычно устроившаяся у дэя за спиной, вскинула брови. – А оно тут при чём?
– Узнаешь. – Осадив Принца, Арон спешился у чугунных кованых ворот герцогской обители. – Позже расскажу.
Ворота были приоткрыты, приглашая ступить в огромный заросший сад. Клаусхебер оказался скорее старым замком, нежели особняком – синим, как зимние сумерки, от башенок, тянувших острые шпили к ясному небу, до стен и венчавших их зубцов на плоских крышах. Каэрилий,  вспомнила Таша; так назывался камень, складывавший обитель Норманов. Слишком грубый для поделок или облицовки, но всё равно завораживавший немеркнущей яркостью и чистотой цвета, напоминавшего о тёмных сапфирах.
Вдоволь покружив по путаным дорожкам среди раскидистых корявых вязов и кустов шиповника, ведя коней за собой, путники всё же достигли крыльца с широкими ступенями, ведущими к огромным двустворчатым дверям. Отбив все кулаки в тщетных попытках привлечь внимание обитателей особняка, Джеми уже предложил подпалить что-нибудь, дабы призвать хозяев небольшим пожаром, когда кто-то наконец распахнул одну из дверей, окованную шипастым железом поверх морёного дуба.
– Прошу прощения. Почти все наши слуги на время полнолуния сбежали в город в страхе перед призраком, и я не могу их винить. – Появившийся на пороге юноша склонил голову. – Леогран Норман, племянник Его Светлости. Вы отец Кармайкл?
Вокруг породистого лица рамкой из красной меди рыжели длинные, до плеч волосы. Шёлковая жилетка до середины бедра оттеняла сапфировые глаза – почти такие же яркие, как стены из каэрилия; белая рубашка с кружевным воротником, штаны тонкого сукна и туфли из мягкой замши выдавали аристократа ещё прежде, чем это делала манера держаться – слишком похожая на ту, что Таша уже привыкла видеть у Алексаса.
Но поразительнее всего были белые пятна на его лице и кистях рук, не прикрытых одеждой: ещё бледнее его светлой кожи. Ледяные метки – так их называли. Таша с детства любила сказки о Ледяном Князе, духе зимы, чья поступь морозила землю; взмах его плаща порождал метель, а прикосновения оставляли рисунки из инея на стекле и белые следы на телах иных детей, которым не повезло привлечь его внимание. Глядя на Леограна, и правда легко верилось, что некогда Князь склонился над его колыбелью, оставив на память причудливый узор из снежной белизны в тех местах, где его пальцы из любопытства прикоснулись к человеческому ребёнку.
Впрочем, увидев ледяные метки воочию, Таша не сказала бы, что Леограну не повезло. Она могла назвать его внешность необычной, удивительной – какой угодно, только не уродливой.
– Он самый, – ответил дэй. – Это мои приёмные дети, Джеми и Таша.
– Польщён знакомством. – Леогран отступил вглубь холла; ледяные метки вокруг его губ и глаз словно подчеркнули его улыбку. – Проходите, сейчас как раз подадут ужин. Конюший заберёт ваших лошадей… Он, к счастью, один из немногих, кому хоть призраки, хоть дамнары нипочём.
В замок Таша вступала, чувствуя, как нервозность колючим шариком ворочается где-то между рёбер.
Внутри ждал тот же каэрилий, не прикрытый ничем, кроме ковров да гобеленов. Казалось, их приняла в свои объятия густая синева вечера, который внезапно решил наступить сразу после полудня. Холл гулко бурчал вслед каждому шагу. Пахло затхлостью и тленом (Таша бы даже сказала, что тлеющими цветами, но откуда бы здесь взяться эйрдалям?). Впереди громоздилась лестница – украденная из королевского дворца, судя по ширине; по ней гости поднялись на второй этаж, а там, попетляв по коридорам, вышли в столовую.
Просторный сумрачный зал навевал мысли о дне глубокого озера. Столовую обставили скудно, скорее в духе первых веков Третьей Эпохи, нежели просвещённой современности: на стенах и каменном полу красовались волчьи шкуры, на лавках за длинным грубым столом могли бы с комфортом разместиться все гвардейцы Его Величества. Сам Его Величество взирал на присутствующих, будучи повешенным над огромным камином – в виде портрета, – и, в отличие от своих предшественников, которые на официальных портретах предпочитали гарцевать на конях или опираться на мечи, сидел за заваленным бумагами письменным столом.
Глядя в светлые, живые, очень умные глаза Шейлиреара Дарфулла, Таша подумала, что живописцу впору было бы собой гордиться. Эти глаза она узнала бы, даже если б не запомнила короля и его яблоко в карамели куда отчётливее, чем можно ожидать от напуганного ребёнка.
– Добро пожаловать в Клаусхебер, святой отец, – весело произнесла рыжеволосая девушка в лёгком аквамариновом платье, поднявшись с ближайшей лавки.
– Лавиэлль, моя сестра-близнец, – сказал Леогран.
Высокая и худая, Лавиэлль Норман выглядела столь хрупкой, что к ней страшным казалось притронуться, не желая сломать. Рыжие волосы, среди которых проскальзывали серебристо-белые пряди (видимо, придворная мода), племянница герцога уложила в перевитое лентами произведение парикмахерского искусства. Платье было подобрано так, чтобы оттенять не только цвет глаз – того же дивного сапфирового оттенка, что и у брата, – но и кожу, тону которой могли позавидовать даже лилии. Впрочем, ледяные метки на её лице всё равно были белее, а ещё – завораживающе симметричными: казалось, кто-то нарисовал белилами на девичьих щеках крылья огромной бабочки.
Кроме Лавиэлль да застывшего у камина слуги в характерной форменной каузе со стоячим воротничком, расшитой золотом по бежевому бархату, в зале их больше никто не ждал – и это позволило Таше впервые за последние моменты вдохнуть полной грудью.
Перед смертью не надышишься, но она была рада и небольшой отсрочке встречи с потенциальным кукловодом.
– Элль, с отцом Кармайклом ты уже знакома, а это его приёмная дочь…
– Таша, – представилась та.
– И его приёмный сын…
Когда ответное молчание затянулось, Норманы недоумённо переглянулись.
– Джеми, – сообщила Таша, бесцеремонно ткнув своего рыцаря локтем в бок.
– Ум, – не сводя глаз с Лавиэлль, подтвердил тот невнятным бульканьем.
– Очень приятно, – вежливо ответила та и тут же повернулась к Арону: – Садитесь, святой отец. Я знаю, у вас ещё уйма вопросов, но предлагаю перейти к ним после обеда.
– Благодарю. И всё же первым делом я хотел бы поговорить с Его Светлостью.
– Дядя с тётей сегодня уехали на охоту.
– Пригласили нас и уехали?..
– Да. – Лавиэлль обвела рукой скалившиеся со стен волчьи головы, будто извиняясь. – Они любят охотиться.
Таша знала, что это не должно вызывать у неё облегчения, но всё равно вызвало. Хотя бы потому, что таинственный отъезд герцога делал его персону ещё подозрительнее, и понимание, что её догадки могут быть верны, уже заставляло чувствовать себя чуточку лучше. Знать, кто твой враг, проще, чем сражаться с неизвестным.
Не исключено, что вопреки обещаниям герцог нагрянет в особняк среди ночи. Но если он и планирует нежданно устроить им очную ставку, Таша к ней готова.
– И где же они сейчас?
– В охотничьем домике… где-то в лесу. Мы сами точно не знаем.
– Вы можете выведать у нас всё, что нужно, – добавил Леогран. – Дядя обещал вернуться завтра.
– Ясно. – Опустившись на лавку, Арон задумчиво постучал пальцем по столу. – Тогда приступим к трапезе, чтобы скорей приступить к делу.
Ужин проходил в тишине, которую нарушал лишь гулкий стук каблуков лакея. Затем Леогран встал из-за стола с предложением проводить гостей в уготованные им покои, и близнецы повели их куда-то в конец крыла.
– Она для тебя старовата, не считаешь? – насмешливо шепнула Таша, проследив за раболепным взглядом Джеми, устремлённым в затылок Лавиэлль.
– Не пори чушь, – тот даже закашлялся неловко. – В смысле, – шёпотом продолжил он, – ни о чём таком я не думал. Она просто… похожа на Лайю у Джорданесса, какой я её себе представлял. У неё же тоже были ледяные метки, и она их жутко стеснялась, а я всегда думал, почему, ведь Джорданесс их так красиво описывал…
Бедняга,  подумала Таша, глядя на румянец, смешно заливший веснушчатые щёки, и понимая, как в скором времени будет изгаляться Алексас.
По винтовой лестнице, ведущей в гостевую башню, поднимались недолго. Предназначенная им комната оказалась полукруглой, неизменно синей и, вопреки Ташиным опасениям, уютной: на стенах сияли зачарованные лампадки, над широкой кроватью голубел речной волной бархатный балдахин, в кресле свернулся шерстяной полосатый плед. Несмотря на уличную жару, в особняке было холодно, и Таша подозревала, что плед придётся кстати.
– Вторая комната, как видите, смежная с этой, – толкнув дубовую дверь, сказал Леогран. – Вы можете занять эту спальню, Кармайкл-лэн, а святой отец и Джеми-энтаро устроятся в соседней.
– Так и поступим. – Арон жестом предложил молодым хозяевам присесть на постель. – Мой сын – маг. Он неплохо разбирается в призраках и хочет задать вам несколько вопросов.
Когда близнецы бок о бок опустились на кровать, стало очевидно: если бы не разный рисунок белых отметин на лицах, они походили бы друг на дружку, как зеркальные отражения.
– У вас есть близкие родственники, – Джеми смотрел в окно так старательно, что Таша понимала: он просто отчаянно не хочет и дальше неотрывно таращиться на Лавиэлль, – умершие в последние пять лет?
Мрачные взгляды, которыми обменялись брат с сестрой, сулили невесёлую повесть, и когда Леогран заговорил, Таша в этом убедилась.
Деда с бабкой близнецы помнили лишь по семейному портрету. Те скончались девятнадцать лет назад, когда их внукам исполнилось всего по три года, и род Норманов продолжили их дети: старшая дочь Валдора, средняя Нириэна и младший сын, Орек. Титул герцогини Броселианской по праву первородства достался Валдоре, ставшей матерью Леограна и Лавиэлль. Нириэна отправилась ко двору Заречной и погибла Кровеснежной ночью. Орек же обосновался в Арпагене, столице родной Равнинной, где устроился подмастерьем известнейшего кордовых дел мастера и стал делать музыкальные инструменты.
– Так ваш дядя не маг? – не выдержав, беспардонно вмешалась Таша.
– Нет, у него никогда не было Дара. – Леогран обратил на неё недоумённый взор. – С чего вы взяли?
Таша не ответила. Лишь пробормотала слова извинения, пытаясь понять, что теперь делать со своей блестящей теорией, рассыпавшейся в прах.
Впрочем, до встречи с герцогом отметать подозрения было рано. Если он не кукловод собственной персоной, то вполне может оказаться его пособником.
…спустя некоторое время Орек написал сестре, что женится на дочери мастера, милой девушке Раксэне. Герцогиня одобрила его выбор (в конце концов, она уже подарила роду Норманов наследника и считала, что брат волен выбирать пару себе по сердцу), и Орек повёл Раксэну к алтарю. Они прожили вместе тринадцать лет, но детьми так и не обзавелись; зато отец Раксэны перед смертью передал зятю семейное дело, и Орек унаследовал титул первого кордового мастера королевства. Время от времени он заезжал к сестре в гости, и семья жила душа в душу… пока вскоре после девятнадцатого дня рождения близнецов Раксэну не убили.
Жену Орека ограбили и зарезали, когда та возвращалась домой из одёжной лавки. Герцогиня поспешила пригласить овдовевшего брата к себе, чтобы тот пережил тяжёлое время среди родных, и Орек охотно согласился. Он забросил корды, зато заделался страстным охотником – видимо, на лесных хищниках вымещал озлобленность на мир, отобравший у него самое дорогое.
Валдора Норман умерла год спустя. Ночью, во сне, в своей постели. Просто остановилось сердце. Отец Леограна и Лавиэлль тоже недолго задержался на этом свете: смерть жены подкосила его, он начал пить и сгорел за считаные месяцы. Поскольку Леогран ещё не достиг совершеннолетия, после похорон зятя Орек временно принял титул герцога Броселианского и перевёз племянников в Пвилл, в летнюю резиденцию Норманов, чтобы те не оставались в доме, полном мрачных воспоминаний. А на очередной охоте в местных лесах новоиспечённый герцог повстречал юную горожанку, которая пришлась ему по сердцу, и, едва дождавшись окончания траура, женился во второй раз. Так близнецы остались с тётей и дядей, который взялся опекать племянников до их вступления в права владения всем наследием рода Норманов, по завету основателя династии наступавшего в двадцать три…
– Соболезную, – тихо сказала Таша. – Представляю, каково вам пришлось.
– Благодарю. – Леогран бесстрастно изучал узоры на гобеленовом ковре, распускавшем изумрудные лозы по плотной чёрной шерсти. – Даже не знаю, что хуже – потерять мать в одну ночь или полгода беспомощно наблюдать, как ваш отец доводит себя до гроба. Да и дядя после смерти Раксэны стал сам не свой. Хорошо хоть его вторая супруга довольно мила, пусть и немногим старше нас…
Когда Лавиэлль, последние моменты сидевшая тише мыши, вдруг упала на одеяло спиной назад, Таша дёрнулась к ней – лишь на миг раньше, чем то же сделал Джеми. Впрочем, Леогран уже склонился над бесчувственной сестрой: не столько обеспокоенно, сколько устало.
– Ох, Элль… Ей вот уже пару месяцев нездоровится, – пояснил юноша в ответ на внимательный взгляд Арона. – Обмороки, и в последнее время – чуть ли не через день. Ещё и ходить во сне начала… Лекарь сказал, нервное истощение от всего пережитого.
– Могу я осмотреть её?
– Право же, ничего серьёзного…
– Как знать.
Леогран послушно подвинулся, позволяя дэю прощупать пульс на тонкой девичьей руке; тыльной стороной ладони коснуться лба, бледность которого близилась к оттенку ледяных меток; изучить лицо с обесцвеченными губами и резко очерченными скулами.
– Ей не помешали бы укрепляющие настойки. Впрочем, она действительно ничем не больна, – подтвердил Арон невыразительно. – Норман-энтаро, я попросил бы нас оставить. Пора готовиться к охоте, и прежде нам с детьми нужно многое обсудить.
Джеми, мявшийся у постели, встревоженно наблюдавший за осмотром, протестующе вскинул руку:
– Святой отец, я не закончил, мне многое нужно…
– Джеми, что ещё необходимо знать, то объясню я. Где обычно появляется призрак, Норман-энтаро? И где ваши с сестрой покои?
– Сами вы не найдёте. Клаусхебер – настоящий лабиринт. Его строил наш предок-маг… Лиаран Норман, если быть точным. Один из шестерых Мастеров Адамантской Школы Волшебников. Причём тех шестерых, которые стояли у её истоков и обучались лично у Ликбера Великого. Поэтому в замке есть… странные места, и без хозяев или хотя бы карты по нему лучше не бродить. – Подхватив спящую сестру на руки, Леогран бережно поднял её с кровати. – Давайте встретимся у подножия лестницы в эту башню, как стемнеет.
Вскоре лестничный колодец огласили отзвуки, с которыми Леогран шагал по гулким ступенькам, унося Лавиэлль прочь из гостевой башни.
– И что же ты снова понял раньше нас? – устало спросила Таша, едва шаги достаточно удалились.
Арон опустился в кресло. Сомкнул ладони, переплетая сухие пальцы.
– Что помимо призрака нам придётся охотиться на эйрдаля.
Ошарашенное молчание Таши с Джеми повисло над комнатой незримым звенящим пологом.
– Где-то в Клаусхебере обосновался эйрдаль. Он вытягивает силы из Лавиэлль. Полагаю, по ночам, когда никто не видит. Таша ощутила его запах, едва переступив порог, – буднично пояснил дэй. – Он же может быть повинен в смертях других Норманов, и именно из-за него в Клаусхебере мог поселиться неупокоенный дух, жаждущий отмщения. Я даже догадываюсь о его мотивах, но об этих догадках не стоит говорить, пока мы не получим подтверждения.
– Чудесный замок, приют для сил зла, – пробормотала Таша, осознав, что с её приходом под кровом Клаусхебера оказались три нечисти разом. Хорошо хоть опыт столкновения с эйрдалями у них уже есть… – И как с ними бороться? Помимо дара чтеца, который смело можно считать универсальным, имею в виду?
– Цвергово серебро, – авторитетно ответил Джеми.
– Что?
– Особое серебро. Секрет его выплавки известен только цвергам. Прочим остаётся довольствоваться знанием, что оно уникально по своей чистоте… и что эйрдалям и оборотням следует держаться от него подальше. Если верить «Ста способам борьбы с нечистью», даже невинная безделушка из цвергова серебра может прожечь эйрдаля насквозь. Оборотня тоже, но лишь в звериной ипостаси, – торопливо добавил мальчишка.
– Спасибо, что сообщил. Даже если бы такая безделушка у нас была, и правда предпочла бы держаться от неё подальше. – Таша воззрилась на Арона: тот ждал окончания переговоров, сосредоточенно постукивая указательным пальцем правой руки о костяшку левой. – Что будем делать?
– Для начала осмотрим замок, – сказал дэй. – Есть небольшая вероятность, что это заблудший незваный гость, который облюбовал укромный уголок Клаусхебера в качестве нового логова.
– Это лучше делать днём, – не преминул влезть Джеми. – Эйрдали становятся сильнее после захода солнца. Днём они не могут ни творить иллюзии, ни читать мысли, ни… в общем, всё, за что их стоит бояться. С рассвета до заката они почти обычные люди. Разве что способность очаровывать и пудрить людям мозги никуда не девается, но и то слабеет.
– Не собираюсь вам в этом препятствовать, но Леогран прав. Этот замок таит больше секретов, чем кажется. Вы рискуете заблудиться, а с наступлением тьмы нам всё равно придётся обходить замок снова. На сей раз – чтобы встретиться с призраком.
– А что там с моим даром? – напомнила Таша. – Ты говорил, он нам пригодится.
– Оборотни видят и чувствуют то, чего не видят другие. Там, где простые люди или маги увидят сгусток света, ты разглядишь человеческое лицо. Если мы узнаем, кто наш призрак, почти наверняка догадаемся и о том, что держит его на этой земле.
Не сказать, чтобы Ташу прельщала перспектива встречи с тем, что жаждало проникнуть в чьё-то ещё живое сознание и едва не убило первого человека в особняке, который его увидел. С другой стороны, Арон прав.
Она – не человек. И не настолько беспомощна.
– Ты сказал «есть небольшая вероятность». Стало быть, ты предполагаешь и другой расклад.
– Я думаю, на самом деле эйрдаль находится в замке на законных основаниях. Не сейчас, но в принципе.
Это как раз не удивляло. Таша сама думала, что такое возможно: эйрдали славились тем, что могли годами жить среди ничего не подозревающих людей. Если ты не обладаешь взглядом оборотня, способным увидеть чёрные звёзды в их глазах, и нюхом, который учует запах тлеющих цветов – раскрыть эйрдаля, не желающего быть раскрытым, чудовищно сложно.
– Кто-то из слуг?..
– Возможно.
– С помощью кольца я могу его быстро опознать, – предложил Джеми деловито.
– Да, только вот все слуги сбежали, прикрывшись призраком, – возразила Таша.
– Именно, – кивнул Арон. – Опознать его могу и я, но эйрдаль об этом знает. А потому в свою очередь принял меры, чтобы не попасться мне на глаза.
– И что теперь? Ждать до конца полнолуния? Или избавляться от призрака поскорее? Но едва ли эйрдаль вернётся в замок, пока мы здесь.
– Едва ли. – Дэй встал. – Зато мы можем поймать его на живца, которого он сам выбрал.

Глава вторая
Игра отражений

– Ювелирная работа, – констатировал Алексас, оглядев ближайший гобелен, трепетавший бахромой на сквозняке. Выстроившиеся вдоль стены доспехи герцогских предков провожали гостей невидимыми взглядами из-под забрал, пока Алексас с Ташей шли сквозь ультрамариновый мрак очередного замкового коридора. – Второй век Третьей Эпохи, если не ошибаюсь… Сразу видно, что у Норманов золота призраки не клюют.
– Не подскажете, что здесь написано? – держа перед собой карту особняка, в который раз за вечер спросила Таша, ткнув пальцем в нужное место.
Алексас поднял повыше фонарь, где плавал среди стеклянных граней колдовской огонёк. Кинул беглый взгляд на старый пергамент, покрытый пятнами и испещрённый линиями, по которым его складывали сотни раз.
– «С восходом Никадоры после доспехов не сворачивать налево НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ», – произнёс он, снова непостижимым образом различив, что гласят корявые мелкие буквы.
Они посмотрели на коридор, который в нескольких шагах впереди резко загибался влево. Затем на глухую стену в том месте, где на карте был обозначен проход направо.
Поколебавшись, Алексас шагнул к стене: боком, на всякий случай не поворачиваясь спиной к повороту, что ждал его по левую руку. Коснулся расправленной ладонью шершавого синего камня, источавшего древний холод.
Секундой позже стена под его пальцами дрогнула – и складывавшие её булыжники разошлись, взмывая в воздух над их головами, открывая проход к винтовой лестнице, ведущей вверх.
– Кажется, я начинаю понимать, как это работает, – резюмировал Алексас, пока они поднимались, а булыжники возвращались на место, замуровывая арку за их спинами. В матовых чёрных ступеньках под их ногами блестели серебристые искры: казалось, ступни их касаются звёздного неба, из которого неведомые силы забавы ради слепили лестницу.
Как поведал Леогран, снабжая юных гостей планом западного крыла замка (сам он на пару с Ароном отправился патрулировать восточное), славный предок Норманов, строивший Клаусхебер, служил в Адамантской Школе Мастером Странником. А потому без карты или хотя бы сопровождающего, знавшего её наизусть, здесь совершенно невозможно было найти то, что ищешь.
За минувшую пару часов с начала обхода Таша сполна в этом убедилась.
Оставалось лишь надеяться, что с картой и разрешением законного владельца замок всё же позволит им обнаружить призрака. Пока их находками можно было назвать только пыль, тут и там ровным слоем покрывавшую предметы обстановки, паутины с древними пауками (видимо, питавшимися пылью, так как больше поживиться им было нечем) и подвалы, оставшиеся внизу. Гигантские, сырые, пустые – и невероятно, сверхъестественно тёмные. Их тьма глушила даже волшебный фонарь, захлёстывая волнами мрака белый огонёк, заставляя его мерцать и захлёбываться.
К счастью, Таша с Алексасом быстро пришли к соглашению, что ни один уважающий себя призрак не станет прозябать в подобной дыре. Не говоря уже об эйрдалях. А раз так, то и им в подвалах делать нечего.
– Иронично, если те, на кого мы надеемся наткнуться, остались за тем запретным поворотом, – сказал Алексас, когда звёздная лестница привела их в новый коридор. Бархатные портьеры на высоких окнах при их приближении помахивали бирюзовыми кистями и раздвигались сами собой, пропуская в замок косые лучи лунного света: те голубыми лентами ложились на камышовые циновки, укрывавшие пол, и льнули к ногам гостей. – Зато Джеми материала для изучения хватит на всю оставшуюся жизнь – когда он наконец забудет о своих паладинских устремлениях, чтобы взяться за ум и стать примерным скучным мужем Норман-малэн… Да-да, я уяснил, Лавиэлль тебя совершенно не интересует. Да-да, не в этом плане. Повторюсь, но, если тебе нужны подробные инструкции по обращению с дамой сердца, всегда готов их предоставить. Или ты можешь просто разрешить мне действовать по своему усмотрению. Сделаю за тебя всю чёрную работу по осаждению крепости, а тебе уступлю место на время сбора плодов… может быть. Да успокойся ты. Шучу, естественно. Не в моём вкусе. – Насмешливо улыбнувшись, завершая перепалку, он вновь обратился к Таше: – Не могу не отметить и не возрадоваться тому, что, кажется, вы всё же начинаете мне доверять.
– Плохой я была бы королевой, если бы не доверяла тем, кто мне присягнул.
– Так вы всё же считаете себя королевой? Быть может, тогда и ваш категоричный отказ от помощи Венца был преждевре… Хорошо, хорошо, молчу. Только не делайте такое лицо. Надеюсь, вы вновь явите милость своему бедному рыцарю и великодушно простите его за то, что после дней молчания в доме Ингранов он немного не в ладах со своим чувством юмора. – Алексас на ходу приложил свободную руку к сердцу, на миг согнувшись в поклоне столь же виноватом, сколь шутовском. – Если говорить серьёзно, то многие короли с вами не согласятся. Полагаю, среди людей, по чьей вине вы незнакомы с вашими венценосными предками, было немало тех, кто присягал Бьоркам… А что за этой дверью?
Притормозив у полукруглой двери из белого дерева, резьба на которой складывалась в изображение горных пиков, Таша сверилась с планом.
– Не знаю. На карте её нет.
– Давайте рискнём, – предложил Алексас, берясь за круглую медную ручку. – Едва ли за ней действительно горы, в конце концов.
Белое дерево, скрипнув, отстранилось от дверного косяка – и холод щипнул Ташины щёки одновременно с тем, как из-за порога повеяло металлическим запахом снега.
Лучи колдовского огонька бликами разбились о своды открывшейся взгляду пещеры: скорее вырубленной, чем естественной, тайным убежищем гнездившейся в искристом бирюзовом льду. Чуть поодаль виднелся выход, присыпанный снегом, а за ним – цепь горных хребтов, залитых сиянием полной луны.
– Это же иллюзия? – предположила Таша спустя долгую впечатлённую паузу.
Просачивающаяся из комнаты зима морозила руки – куда увереннее, чем прозвучал её голос.
– Не знаю. И, откровенно говоря, не горю желанием проверять. – Алексас закрыл дверь так медленно и аккуратно, будто боялся, что неосторожным движением вызовет лавину. – Эйрдаль едва ли захочет мёрзнуть там, когда можно остаться здесь и наслаждаться летом. Призрак, конечно, способен отражаться во льду, но не думаю, что его это интересует.
Дальше какое-то время они шли в молчании; после горной свежести холод, царивший в стенах Клаусхебера, казался теплом.
– А предок Норманов был неплохим магом, – отметил Алексас почти с уважением.
– Никогда не видела Адамантскую Школу Волшебников или королевский дворец Альденвейтс, – тихо согласилась Таша, – но по описаниям представляла нечто похожее.
Магия, бывшая такой же неотъемлемой частью замка, как стены и крыша, витала в воздухе. Казалось, вдохни поглубже – и ощутишь её аромат, терпкий и пьяный, как травяное вино. Сами каэрилевые камни, из которых сложили Клаусхебер, за века пропитались волшебством насквозь.
Если это место и не было изначально живым, как Равнина или Криволесье, оно стало таковым по воле своего создателя.
– А Адамантскую Школу, как и Альденвейтс, пра́ва вырасти в котором вас так нелюбезно лишили, создал Ликбер. Альденвейтс не столь чудесен, но и не настолько пугает… по моим детским воспоминаниям, во всяком случае. – Алексас качнул фонарём, расплескав отблески белого света по каменным узорам на стене. – Забавно. Раньше я думал, что чары вроде этих подвластны только Чудотворцам либо…
– Что такое? – насторожилась Таша, когда её спутник смолк, напряжённо морщась.
– Не могу вспомнить слово. – Сдавшись, Алексас досадливо мотнул головой. – Неважно, наверное. – Он посмотрел на двустворчатые дубовые двери, в которые они должны были упереться десять шагов спустя. – А там что?
Таша молча показала ему очередную пометку, в отличие от других сделанную красными чернилами и немного другим почерком. Ещё она была заметно ярче предыдущих. Видимо, назначение комнат с течением времени меняли, и хотя эта карта явно была далеко не первой, не одно поколение Норманов успело оставить в ней свои указания.
– «По чётным числам – картинная галерея, по нечётным – музыкальная гостиная», – констатировал Алексас. – Не помню, какое сегодня число, но любой расклад не так плох. Хотя предпочту гостиную.
За дверьми всё же оказалась галерея, сплошь завешанная полотнами по той стене, где не было окон. Если верить плану, оттуда оставалось немного до покоев Леограна, где они условились встретиться с Ароном после обхода – а, значит, их путешествие по Клаусхеберу подходило к концу.
То, что это путешествие оказалось безрезультатным, Ташу только радовало.
– Любите музыку? – спросила она, когда отблески волшебного огонька заплясали тенями на трещинах старых красок.
– Даже играю сам. Хотя не так часто практикуюсь с тех пор, как сменил тело. Жаль, моя корда осталась в нашем доме в Камнестольном… наверняка стала добычей кеаров, как и другие наши вещи.
Таша вглядывалась в полутёмные портреты, с которых на неё смотрела бесконечная вереница незнакомых лиц. Лазоревые портьеры на окнах напротив бархатными волнами дрожали на сквозняке.
– Я надеюсь, вы с братом не слишком недовольны, что мы прохлаждаемся здесь. Вы же собирались в Адамант, насколько я помню.
– Помилуйте, моя королева. Вы же не думаете, что после присяги мы с Джеми можем просто бросить вас на растерзание врагу? Если мы и двинемся в Адамант, то лишь после того, как поможем вам спасти сестру и спастись самой. – Алексас замер перед очередным холстом, выхваченным из мрака светом в его руке. – О…
Проследив за его взглядом, Таша изучила подпись, гласившую «Её Светлость Валдора Норман и супруг её Диаманд».
На семейном портрете герцогиня улыбалась – тонко и чуть насмешливо, как улыбается человек, точно знающий, что он умнее того, на кого смотрит. Васильковое платье её отделали серебром (Таша уже догадалась, что синий – родовой цвет Норманов). Помимо титула близнецы унаследовали от матери и медновласую породу, и прозрачные сапфиры в глазах. От белокурого отца, придерживавшего супругу за плечо длиннопалой рукой, младшим Норманам достался разве что рельефный, как у хищной птицы, нос.
– Что ж, хотя бы здесь есть возможность взглянуть на нашего неуловимого герцога, – отводя фонарь так, чтобы он озарил соседний портрет, сказал Алексас.
То, что на нём запечатлён брат Валдоры, легко было догадаться, даже не глядя на подпись: Орек походил на сестру лишь немногим меньше, чем Леогран на Лавиэлль. Только интеллект в лице был не таким острым, улыбка – мягче, и залихватски закрученные усы рыжели над тонкой верхней губой. Его тоже нарисовали бок о бок с женой, забравшей русые волосы в сложную причёску из переплетённых кос, взиравшей на Ташу матовыми глазами цвета сумеречного неба.
– «Его Светлость Орек Норман и супруга его Раксэна». – Алексас отступил на шаг; в изменчивом бликующем свете казалось, что люди на картине следят за ними. – Интересно, это первая жена или вторая?
– Думаю, первая. Леогран говорил, их мачеха немногим старше них, а эта женщина явно ровесница герцога.
– Ваша правда. – Отвернувшись, Алексас неспешно продолжил путь к конечной точке обхода. Тёмный бархат ковровой дорожки глушил их шаги. – Странная история, не находите?
– Какая именно?
– Сначала Орек Норман, рождённый третьим, лишённый возможности наследовать титул и состояние, женится на дочке своего мастера. Небезызвестного, поверьте мне, и зажиточного. Вскоре после смерти жены Орек, недолго печалясь, находит себе новую – помоложе. Учитывая, что его племянники в мачехе не нуждаются, а новая жена, как я понял, тоже не из знатного рода, практические соображения тут ни при чём. Остаётся предполагать, что не особо он и любил дорогую покойницу. Затем почти вся его семья также умирает при таинственных обстоятельствах, и, похоже, племянники на очереди. А после смерти Леограна и Лавиэлль всё имущество Норманов достанется ему…
– Полагаете, эйрдаль действует в его интересах? – закончила Таша, думавшая о том же.
– Либо не исключено, что он сам родился эйрдалем. Или его обратили.
– А это действительно возможно? Обратить в эйрдаля?
– Почему нет?
– Ходят же слухи, что укус оборотня и тебя сделает оборотнем. А между тем это такая же чепуха, как если бы укус мага делал тебя магом, и укус оборотня никак не способствует продлению твоей жизни. Ты либо рождаешься в Ночь Середины Зимы, и тогда тебя, – Таша закатила глаза, – «проклинает оборотничеством Мирк», либо наследуешь дар от родителя.
– Нет, слухи про эйрдалей всё же правдивы. Просто обратить можно далеко не каждого. Только того, кто действительно готов распрощаться со своей душой. Того, кому всё равно, какую цену придётся заплатить за жизнь. И превращение переживает от силы каждый десятый… но герцог вполне мог и пережить.
– А вы откуда об этом знаете?
– Когда твой брат – будущий паладин и ходячая энциклопедия, где собрано немало информации о всякой нечисти, трудно остаться несведущим. Знали бы вы, сколько ненужного…
Он осёкся в тот же миг, как Таша застыла, обездвиженная вдруг накатившей жутью. Та холодом облила спину, коснулась ледышками рук, опустилась в пятки, приковывая их к полу; подсознательный страх зверя, который чует и видит то, чего простым смертным увидеть не дано – да и не только простым.
Оно здесь… 
Алексас опустил глаза на своё кольцо, вспыхнувшее тревожным фиолетовым огнём бдительных рун, одновременно с тем, как Таша торопливо сунула руку в карман штанов, чтобы достать оттуда крест.
Ладонь кольнуло дерево, будто хранившее летний зной и уют дома Ингранов. Кресты, выточенные из сосновых веток, дал ей и братьям Арон: сам вырезал сегодня утром, поручив затем Джеми покрыть их поверхность защитными рунами.
Простой факт, что оберег подарен и сделан Ароном, почему-то заставлял Ташу чувствовать себя немного спокойнее.
Инстинктивным, едва ли осознанным движением Алексас коснулся собственного креста, который он заблаговременно прицепил на ворот рубашки импровизированной брошью. Быстро оглядевшись, сжал пальцы на запястье Ташиной опущенной руки – и повлёк её к зеркалу, висевшему между двумя окнами чуть впереди.
– Сказал бы, что нам повезло, но пока в этом не уверен. – Вжав Ташу в стену напротив зеркала, закрывая её от того, что незримо подкрадывалось к ним, он повернулся к девушке спиной, вглядываясь во тьму. – Надеюсь, на сей раз ваш святой папенька не ошибся.
Какое-то время, тянувшееся чёрной смолой, Таша смотрела на отражения их бледных сосредоточенных лиц.
Когда к ним, скользнув из-за деревянной рамы, сверху и снизу увенчанной барельефными ирисами, присоединилось ещё одно, не без труда сдержала испуганный возглас.
Женщина, которая отражалась в стекле и которой не было в коридоре, тоже смотрела в зеркало. Казалось, под кожей её вместо крови течёт лунный свет, окутывая её мерцающей дымкой, серебристой, как туман Зазеркалья; лишь складки длинного платья тёмного бархата волновались пугающе реально.
– Мы видим тебя, – сказал Алексас – на диво спокойный для того, кто заговорил с порождением сил, лежащих по ту сторону жизни. – Мы хотим помочь. Что тебе нужно?
Таша не сразу поняла, что призрак всматривается в отражение её, Ташиного, лица, испуганно выглядывавшего из-за мальчишеского плеча.
Женщина разомкнула губы. Сказала что-то. Вопросительно вскинула брови, ожидая ответа на слова, услышанные ею одной.
Качнула головой, поняв, что не дождётся.
Улыбнувшись чему-то – печально и вместе с тем обнадёживающе, словно обещая увидеться вновь, – она скользнула вперёд, за пределы зеркального прямоугольника. Но даже когда призрак пропал из виду и кольцо Алексаса вновь замерцало зелёным, Таша далеко не сразу осмелилась заговорить.
– Вы правда её видели? – выдохнула она, уверившись, что ужас больше не сковывает тело льдом бездействия, и лишь волосы на макушке ещё топорщатся, как шерсть испуганной кошки.
– Я видел силуэт, сотканный из света. – Алексас наконец отступил от стены, позволяя Таше отстраниться от гладкого холодного камня. – Значит, это она. 
– И я даже знаю, кто  она. – Таша смотрела во мрак, ставший укрытием для задержавшейся души. – Жена герцога. Раксэна Норман.

Когда они достигли спальни Леограна, тот уже ждал у старой, потемневшей от времени двери, по обе стороны от которой дремали в нишах статуи драконов. Он беседовал с Ароном – так охотно и безмятежно, будто этой ночью они не искали встречи с неупокоенным.
– А, вот и вы. – Леогран радушно махнул фонариком с оплывающей свечой – обычным медным. Колдовской он великодушно пожертвовал гостям, удовольствовавшись чем попроще. – Обнаружили что-нибудь, заслуживающее внимания?
– В вашем замке внимание слишком быстро устаёт от встречи с тем, что его заслуживает, – заметил Алексас с едва уловимой ноткой сарказма. – Когда-то род Норманов был велик, не могу не признать.
– Уверяю вас, нашему роду есть чем похвастаться помимо этого, – ответил Леогран, и любезности в его голосе несколько поубавилось. – А что-нибудь ещё?
– Да, – нетерпеливо кивнула Таша, перехватывая пристальный взгляд Арона. – Мы видели…
– Комнату с горами внутри? – вдруг закончил за неё дэй. – Да, такое определённо заслуживает внимания. Но, видимо, с призраком мы все этой ночью разминулись. – Он развёл руками, будто лично был виновен в подобном невезении. – Впрочем, ночь ещё не кончилась. Норман-энтаро, не будете так любезны проводить мою дочь в её покои? А мы с Джеми попробуем снова пройтись по замку. Быть может, Богиня всё же окажется к нам благосклонна.
Таша прикусила язык прежде, чем с губ сорвались вопросы.
Она достаточно хорошо знала своего спутника, чтобы понять: по каким-то причинам Леогран не должен знать, что по Клаусхеберу потерянной душой бродит его тётя.
– А почему мне с вами нельзя? – только уточнила она неуверенно.
– Потому что, как и твой брат, я не хочу подвергать тебя лишней опасности, – проговорил Арон мягко, забирая у неё карту. – Спасибо. Ты сделала всё, что могла. – Прежде чем повернуться на каблуках и удалиться туда, откуда Таша с Алексасом недавно пришли, он одарил их с Леограном взглядами, которыми мог бы наградить учеников строгий, но заботливый учитель. – Прошу вас не покидать комнаты до утра. Вас обоих. Мы с сыном справимся сами.
Таша не сомневалась: Алексас последовал за дэем лишь потому, что хотел задать ему уйму вопросов. Как, впрочем, и она сама. Не говоря уже о том, что ей не слишком нравилось оставаться в стороне, пока её спутники подвергают себя опасности.
…ладно. Арону справиться с призраком наверняка по силам. Джеми не только подскажет, как это сделать, но и подсобит. Едва ли стоит за них волноваться – или заставлять их волноваться за неё.
– Мне показалось, или ваш отец что-то недоговаривает? – вымолвил проницательный Леогран, когда они остались у двери вдвоём.
– Показалось, наверное, – очень естественно пожала плечами Таша. – Он многим кажется… необъяснимым.
Они неспешно зашагали по гулкому камню, пока над их головами проплывали стрельчатые арки. Один тихо, другая – неслышно. И оба, как спустя некоторое время с улыбкой заметила Таша, старательно перешагивали щели меж каменных плит.
– В Пвилле его чуть ли не святым считают, – сказал Леогран. – Наш пастырь, когда отец Кармайкл приезжает, первым бежит изъявлять почтение.
– Не удивлена. Не думаю, что кто-нибудь, зная Арона, может его не любить.
– Есть большая разница между знанием и иллюзией знания. А некоторые люди очень хорошо умеют создавать эту иллюзию. – Леогран задумчиво качнул фонарём. – Если подумать, мы всегда знаем лишь маску. То, что снаружи. У каждого есть потаённый уголок души, где спрятаны некие мысли, чувства, воспоминания… вещи, которые мы хотим скрыть не только от близких, но даже от самих себя.
– К чему вы это?
Леогран чуть улыбнулся, и Таша запоздало поняла: вопрос прозвучал резче, чем ей хотелось.
– Да так, ни к чему. – Неожиданно остановившись у окна в сад, стеклышки которого были вплетены в замысловатый решетчатый узор, юноша коротко постучал в стену рядом с ним. – Только почему-то у меня возникло ощущение, что отец Кармайкл не из тех людей, что дают себя узнать.
На сей раз не было даже раздвигающихся булыжников: просто миг спустя в стене возник полукруглый проход, ведущий на крытый мост-галерею. Стеклянную, как с удивлением отметила Таша миг спустя, осознав, что ей не чудится прозрачность блестящей поверхности, по которой расплескались лунные блики.
– Короткий путь к восточному крылу, где расположена ваша башня, – пояснил Леогран. – Галерея проложена над садом и соединяет два крыла.
Таша посмотрела в окно по соседству с проходом. Замок выстроили квадратом без одной стороны; оконный проём как раз выходил во внутренний двор, над которым по идее тянулся ажурный хрустальный мост. Только вот на картинке, открывавшейся взгляду за фигурным переплётом, никакого моста не было – лишь противоположное крыло Клаусхебера да сад, залитый светом Никадоры.
Прятавшие галерею чары позволяли увидеть её, лишь если ты смотрел на неё сквозь проход в стене. И никак больше.
– Она невидимая или?..
– Скорее существует только для тех, кто стучится в неё изнутри. Из замка. – Прежде чем ступить на мост, Леогран улыбнулся почти сочувственно. – Некоторые секреты Клаусхебер открывает лишь своим хозяевам, но даже мы не пытаемся понять их все.
Таша молчала всё время, пока они шли по глянцевому стеклу мимо тонких витых колонн, подпиравших крышу, будто вырезанную изо льда. И просто старалась не смотреть вниз, где в саду прямо под подошвами её туфель шептались в ночи старые ивы и вязы, словно пытаясь поведать, какие ещё тайны скрывает замок, воздвигнутый великим волшебником сотни лет назад.
Ей трудно было избавиться от ощущения, что она шагает по пружинистому воздуху, притворившемуся хрусталём на то короткое время, пока они с Леограном не достигнут восточного крыла. И оставалось лишь надеяться, что он не вздумает вернуться в естественное состояние раньше положенного.
– Кем были ваши родные родители, если не секрет? – нарушил молчание Леогран, когда они благополучно вышли на другом конце моста. Стена за их спинами сомкнулась, едва они вновь оказались под крышей замка, надёжно скрывая галерею от посторонних взглядов. – Простите моё любопытство. Просто в вас, в том, как вы держитесь, видна… порода. Как и в вашем брате, если на то пошло.
– Моя мать из опальных аристократов, – сказала Таша, не видя смысла это скрывать. – Служила королевской фрейлиной.
– Вот как. – Щурясь, Леогран кивнул на картину, висевшую прямо напротив тайного прохода, из которого они вышли. – Не из рода Морли случаем?
Таша посмотрела на полотно, оказавшееся семейным портретом.
Понимание, на кого она смотрит, пришло не сразу. Сперва подумалось только, что светловолосая женщина в центре с княжеским венцом на челе (она единственная сидела, держа руки на подлокотниках кресла, словно на троне) чем-то похожа на неё.
Следом Таша всмотрелась в двух мужчин и двух девушек, обступивших её кресло со всех сторон.
Лишь одно лицо из четырёх обрамляла медь вместо золота. Красная медь Норманов – соседствовавшая с бледным золотом кудрей Морли, которое Таша каждый день видела в зеркале.
– Последний прижизненный портрет нашей тёти Нириэны, – сказал Леогран, глядя на рыжеволосую девушку по левую руку венценосной женщины. – Его сделали вскоре после того, как она вошла в семью Морли. – Он поочерёдно указал на царственную особу в кресле и двух юношей за её спиной: – Княгиня Заречной Кирелла Морли, её наследник, чьей женой стала Нириэна, и Тариш Морли. Младший сын, который впоследствии женился на принцессе Ленмариэль Бьорк.
– Вот как, – тихо сказала Таша, глядя на отца, никогда не виданного прежде.
На портрете Тариш был старше неё – лет на пять, не меньше, – но они и правда оказались до боли похожи. Серебряные глаза смотрели на неё, смеясь, словно Тариш тоже находил забавным, что они с дочерью смогут увидеть друг друга лишь на портрете, висящем в чужом замке.
– Ко двору Бьорков с Таришем Морли отправилась его сестра, чтобы войти в свиту принцессы. – Рука с ледяной меткой, точно платком обвивавшей мужскую кисть, почти коснулась юбки второй девушки, улыбавшейся рядом с Таришем: пухленькой, окутанной фисташковым облаком кружевных оборок. – Она пропала Кровеснежной ночью. Её сочли погибшей. О смерти принцессы и принца-консорта вы, полагаю, знаете. Потеряв двух детей, Княгиня пошла против Шейлиреара, а старший сын встал на её сторону – вместе с женой. За это все они поплатились жизнью, и род Морли объявили опальным, но портрет мы не убрали. – Леогран качнул головой, наконец переводя взгляд с полотна на Ташу. – Я не помню Нириэну, но мама очень её любила. Тоску по ней она пронесла сквозь все годы до собственной смерти. Как и горечь из-за того, что Кровеснежная ночь развела их по разные стороны баррикад.
– Понимаю.
– Вы – дочь Линдены Морли, верно? Сестры Тариша? Её тело так и не нашли в Альденвейтсе, и мама надеялась, что хотя бы ей удалось бежать и спрятаться где-нибудь… у цвергов, быть может. Ей было печально думать, что род, частью которого стала Нириэна, истребили.
– Я не знаю. Поверьте. Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, поручив меня заботам Арона. Я не помню её, Арон лишь рассказывал мне, что она королевская фрейлина из опального рода. И кто мой настоящий отец, мне неизвестно. – Ложь высказалась легко и естественно. – Надеюсь, вы никому не скажете о своих подозрениях. Сами понимаете, почему обо мне не должны узнать, если они правдивы.
– Что вы. Я никогда не подвергну опасности того, кто может приходиться мне родственницей, пусть и не кровной, – заверил Леогран, продолжая путь к месту, где Таша смогла бы наконец преклонить усталую голову, приключений на которую ей сегодня хватило с лихвой. – Как причудливо Богиня плетёт гобелен наших судеб… Кто бы мог подумать, что однажды в наш дом случайно забредёт последняя из рода Морли.
Таша не произнесла ни слова.
Она не была уверена, какое из всех событий с той ночи, когда она собственными руками копала могилу матери, можно назвать случайностью – помимо встречи с Ароном или Нирулин. Однако знакомство с Норманами едва ли могло продолжить этот ряд.
– Думаю, отсюда вы дойдёте одна, – молвил Леогран, учтиво распахивая перед ней дверь гостевой башни. – А, лампадки на лестнице опять погасли… Магический фон в замке нестабилен, они вскоре зажгутся сами собой. Пока возьмите фонарь.
Таша заглянула во мрак лестничного колодца, готовый принять её в удушающие страхом объятия.
Предложение было слишком заманчивым, чтобы она могла отказаться. Но…
– А как же вы?
– Вы – моя гостья. Я знаю каждую неровную ступеньку, а вы – нет. Клаусхебер бережёт своих хозяев, чего не скажешь о пришлых. Возьмите, я настаиваю.
Благодарно приняв из руки Леограна тонкую фонарную дужку, Таша побежала наверх.
Лампадки в комнате тоже не горели – и загораться не желали, как бы усердно Таша ни стучала по металлическим оправам. Надеясь, что магия восстановится прежде, чем свеча в фонаре закончит своё существование, она поставила стеклянный шестиугольник на подоконник; оперлась ладонями на гранит по соседству, глядя в небесную мглу с рассыпанным по ней звёздным крошевом.
…всё это как-то причастно к игре.  Как-то. Чем-то. К игре, где нет правил, а условия можно лишь угадать. Её ждали в Пвилле, и теперь она оказалась в Клаусхебере, в семье, связанной с её родными, не случайно. Но зачем?.. Ответ на этот вопрос едва ли знает даже Арон. По крайней мере, сейчас. А когда догадается, может быть уже поздно.
Таша опустила взгляд на свечу, плакавшую воском в фонаре.
…забавно, конечно. Она вернулась за Ароном с того света, зная о нём лишь то, что он пастырь в деревеньке у озера Лариэт, чтец, целитель и человек, потерявший возлюбленную. О тех же братьях Сэмперах ей известно куда больше, но ни один из них не смог бы похвастаться тем абсолютным, безоговорочным доверием, которое связывало её с дэем.
Ей самой это кажется правильным, но назовёт ли это таковым хоть кто-то ещё?..
По-прежнему сжимая в ладони деревянный крестик, Таша смотрела на золотистый лепесток пламени, пытаясь понять, что в этом зрелище её смущает.
…отражение. Отражение свечного огонька в окне волновалось на несуществующем ветру – пока настоящий ровно, почти неподвижно тянулся к потолку.
Таша вгляделась в тёмное застеколье старинного окна с мелким фигурным переплётом, распускавшим жёлтые ирисы на фоне ночного неба. Различила в колебании призрачного пламени некий ритм, точно его сбивало чьё-то дыхание.
Подняла взгляд на своё отражение – и осознала, что её глаза не могут светиться мягкой осенней синевой.
Когда она отшатнулась, пламя обеих свечей – по ту и другую сторону стеклянной грани – рванулось вбок и погасло. Тьма нахлынула разом, оставляя Ташу слепой, глухой, беспомощной, судорожно цепляющейся за деревянный крест в руке.
Мгновением позже мрак сменился светом, залившим комнату, когда все лампадки одновременно вспыхнули – позволяя Таше снова ощутить сладость воздуха в своих лёгких и холод липкого пота, выступившего на лбу.
Она не сразу смогла поверить в то, что дух Раксэны Норман ушёл. Но даже если сейчас мёртвая женщина оставила гостью в покое, то едва ли надолго.

* * *

– Не думал, что однажды проведу ночь в девичьей спальне, не приблизившись не только к постели, но и к её обладательнице, – сказал Алексас, когда они наконец вышли из покоев Лавиэлль навстречу восходящему солнцу. – И ни в коем случае не осуждаю чужие пристрастия, поскольку в число моих собственных затесалась парочка таких, о которых не говорят в приличном обществе, однако подглядывание за спящими девушками до сего момента не входило в список моих излюбленных занятий.
– Я не был уверен, что эйрдаль не решит покормиться сегодня, пользуясь тем, что мы отвлечены призраком, – голос дэя умудрялся оставаться равнодушным и непробиваемо дружелюбным одновременно. – Лучше побыть чересчур осторожными, чем недостаточно.
Удаляясь от двери, украшенной гербовыми ирисами Норманов, Алексас посмотрел в окна, сквозь которые просачивался рассвет, заливавший коридоры Клаусхебера блеклой розовой пастелью. Сперва они долго шатались по замку, надеясь на новую встречу с не-совсем-покойницей. Затем с помощью Джеми прикрылись чарами, отводящими глаза сторонних наблюдателей, и вопреки всем законам гостеприимства проскользнули в комнату спящей Лавиэлль, чтобы скоротать там оставшиеся ночные часы.
Хорошо бы их с братом общее тело оказалось достаточно вымотанным, чтобы заснуть при свете. Отсутствие сна во время охоты на нечисть могло привести к роковой ошибке.
– Возвращайтесь в башню. Вам нужно отдохнуть, – сказал дэй.
– А вы?
– Прогуляюсь немного по саду. Рассветные пейзажи и рождённое ими умиротворение неплохо очищают мысли. Чистый ум пригодится мне, чтобы свести в этой истории концы с концами.
«И влезать в другие умы, дабы сделать их не такими чистыми», – едва не произнёс Алексас. Впрочем, вполне возможно, слова услышали и без того, чтобы он произносил их вслух – и было в этом некое мстительное удовольствие.
– Как пожелаете.
Демонстративно откланявшись, Алексас завернул за угол. Пройдя совсем немного, замер и потоптался на одном месте, старательно имитируя удаляющиеся шаги.
Затем, неслышно скользнув обратно к повороту, только что оставленному за спиной, выглянул в коридор – и увидел, как дэй скрывается в синем полумраке на противоположном его конце.
Следить за таким, как Арондель Кармайкл, определённо было не лучшей идеей. Но Арон упорно казался Алексасу слишком подозрительным, чтобы он отказался попробовать.
Оставалось надеяться, что дэй всё же читает собеседников по необходимости, а не круглые сутки.
Вслед за Ароном Алексас крался беззвучно и плавно, очень убедительно изображая просто беспокойный сгусток темноты, то и дело сливающийся с окружающими тенями почти совершенно. Крался достаточно быстро, чтобы не потерять след, но не настолько, чтобы нашуметь или попасться на глаза, вздумай Арондель Кармайкл оглянуться. И, конечно, пришлось игнорировать Джеми, ожидаемо решившего прочесть лекцию о том, до чего подобное поведение глупо и бесчестно.
Алексас был бы только рад оказаться неправым. И то, что за жизнь он не раз оказывался таковым, не мешало ему снова и снова доверять себе и своему чутью больше, чем любым доводам брата и здравого смысла.
Хотя бы в одном он был с дэем согласен: проявить излишнюю осторожность, а после признать свою ошибку проще, чем не проявить – и пожалеть об этом.
Когда Арон вышел из замка и приблизился к ограде, Алексас притаился за шершавым стволом раскидистой ивы, под сенью ветвей, струившихся к земле серебристо-зелёной волной. В рассветной мгле чёрная фигура видна была хорошо и отчётливо – как и то, что она застыла у высокой кованой изгороди, вглядываясь в нечто за пределами сада.
Алексас не сразу осознал, что причина столь пристального внимания – красные огоньки, светлячками мелькавшие среди кустов, которыми порос замковый холм за чугунными прутьями. Огоньки, очень походившие на глаза хищных теней, карауливших свою добычу, пока первые солнечные лучи ещё не загнали их в ближайшее место для пряток от света дня.
– Так кэны уже здесь? – произнёс Джеми потрясённо.
Алексас помолчал. Попытался расслышать слова, которые Арондель Кармайкл бросил в пустоту – видимо, кэнам, – но не смог. И молчал всё время, пока дэй сперва стоял у ограды, будто ожидая, что порождения кровавой магии дадут ему ответ, а затем – возвращался к замку по садовой дорожке далеко от ивы, что плачущей кроной скрывала братьев Сэмперов от их фальшивого отца.
Алексас проводил тонкую грань между фальшью и честным обманом, лучшим другом тайн и заговоров. И было в Ароне Кармайкле что-то, подозрительно напоминавшее именно фальшь – едва уловимо, как нота, врущая на долю полутона, почти неотличимая от чистой.
– Сомневаюсь, что кэны когда-либо сильно от нас отставали, – пробормотал Алексас, как только дэй вновь скрылся в дверях Клаусхебера.
– Тогда почему они не нападают? Не могут преодолеть защиту замка?..
– Или в нападении просто нет нужды. – Раздвинув занавесь ветвей, Алексас неспешно выбрался обратно на садовую дорожку. – Они пригнали нас туда, куда нужно. Теперь просто следят, чтобы мы не сбежали.
– Но зачем?! Зачем магу крови загонять потерянную наследницу трона в Пвилл, а потом сидеть тихо, пока она помогает Норманам разбираться с их проблемами? Святой отец ведь приглядывал за ней издали и сказал, что этой ночью её никто не беспокоил!
– Никто, кого стоило бы опасаться, – повторил Алексас слова, услышанные от дэя незадолго до того, как за ними закрылась дверь спальни Лавиэлль. Он достаточно пожил на этом свете, чтобы знать: порой самые простые фразы таят в себе куда больше скрытых смыслов, чем кажется. Особенно когда ты слышишь их из уст кого-то вроде Арона Кармайкла. – Не знаю. Видимо, маг ждёт чего-то… и нужный момент ещё не пришёл.
…он тоже думал, что на их королеву могут напасть этой ночью. Как и дэй, очевидно. И нисколько не удивился, что во время поисков призрака они не отходили далеко от гостевой башни. Выкрасть Ташу, пока её спутники заняты, было бы не так сложно… Во всяком случае, так мог подумать их враг.
Видимо, сегодня Арон Кармайкл пытался поймать на живца не одного лишь эйрдаля.
Алексас зашагал к замку из каэрилия, цепляясь рукавами за колючие ветви белого шиповника, склонявшиеся над дорожкой.
Лучше вернуться в башню. И не только потому, что ему остро требовалось вздремнуть. Слишком хотелось увериться, что Таша в порядке, что дар, позволявший их спутнику присматривать за ней на расстоянии, не подвёл.
Он на ходу вырвал один лепесток из широкой цветочной чашечки. Растёр между пальцев, прежде чем уронить наземь. Белый… Цвет Бьорков, цвет залов Альденвейтса, цвет, облекающий их королеву во время превращений, цвет, звавший Алексаса – и её, должно быть, тоже – на той грани, из-за которой они оба вернулись не в полной мере собой…
Чем дальше, тем больше он забывал собственное тело. Как оно ощущалось, какая у него была чувствительность. Помнил лишь, что оно было иным. Мышцы, укреплённые бесконечными тренировками. Подушечки пальцев, стёртые струнами корды. Характерный синяк на подбородке, подаренный увлечением музыкой. Он начал играть на корде ещё в Альденвейтсе; мечтал тогда, что однажды сыграет принцессе – и удостоится улыбки не только за то, что он миловидный мальчик, родившийся в семье тех, кто служит ей и её отцу. Наверное, он был по-детски влюблён в Её Высочество Ленмариэль Бьорк. В двадцать с хвостом трудно вспомнить, что ты чувствовал в пять, но факты из воспоминаний свидетельствовали об этом. Может, потому годы спустя он прыгает по чужим постелям, не испытывая желания задержаться хотя бы в одной? Ведь, впервые влюбившись в будущую королеву, трудно потом согласиться на меньшее? А когда рядом наконец окажется «не меньшее», не осмелится (даже к своему удивлению) и помыслить о том, чтобы зайти за грань, проведённую между ними рыцарской присягой, которую едва ли хоть кто-то в этом мире признал бы настоящей,  кроме брата да него самого?
…как же он смешон. Хорошо, что хотя бы Джеми его мысли не слышит.
Чужое присутствие Алексас скорее ощутил, чем услышал, – за миг до того, как почти нос к носу столкнулся с девушкой, вдруг вынырнувшей из-за поворота садовой дорожки и тут же отшатнувшейся.
– Кто вы? – резко и тонко спросила она; с бледного, треугольного, очень юного лица на Алексаса уставились тёмные глаза испуганного оленёнка.
– Хотел бы задать встречный вопрос, – сказал Алексас, подавив желание вскинуть руки и заговорить с интонацией, которой успокаивают пугливых зверушек.
– Кэйрмиль Норман. Жена Орека Нормана, герцога Броселианского. – Даже сейчас в девичьем голосе скользнула гордость. – А вы… но вы слишком молоды, чтобы быть отцом Кармайклом.
Алексас оглядел вторую супругу герцога с головы до ног. Худощавую фигурку почти полностью скрывало простенькое коричневое платье; спутанные чёрные локоны трепал ветер, норовя закрыть ими чуть приплюснутый нос и капризный изгиб бледных губ.
Кэйрмиль Норман не особо походила на герцогиню. Зато на привлекательную пищу для голодного эйрдаля – вполне.
– Я его сын, – произнёс Алексас, стараясь не кривиться. – Приёмный. Рад знакомству, Норман-малэн, но племянники вашего мужа сказали, что вы на охоте. И не вернётесь до завтра.
– Я ищу мужа. – Кэйрмиль нервно теребила длинные рукава тонкими, маленькими, почти детскими пальцами. – Проснулась среди ночи, а Орека нет в постели. Он… Слуга уснул и не видел, как он ушёл, и я понадеялась, что найду его…
Шуршание они услышали, видимо, одновременно. Во всяком случае, на источник звука обернулись вместе, – чтобы увидеть, как по дорожке чуть поодаль бредёт медноволосый мужчина в белой рубашке, неряшливо выправленной из штанов.
– Орек! – Кэйрмиль кинулась к мужу, как потерянный щенок: напролом через кусты шиповника, царапая руки. – Орек, подожди!
Алексас посмотрел на своё кольцо. Ожидаемо увидев, что руны мерцают голубым, выдавая близость эйрдаля, досадливо подумал, что оружие стоило взять с собой – и последовал за девушкой, которая даже с клинком определённо была бы более уязвимой, чем он без клинка.
Пока он приближался к чете Норманов, Кэйрмиль цеплялась за руки герцога, воркуя что-то встревоженно и ласково. Орек – постаревший усатый Леогран с высеребренными сединой висками и сеточкой морщин в углах тусклых глаз – смотрел на жену мутным взглядом пьянчуги, явно не понимая ни слова из сказанного.
– Орек, как ты меня напугал! Что с тобой? Зачем ты…
– Зеркала, – бессвязно пробормотал герцог нетвёрдым заплетающимся языком. – Из зеркала… смотрит…
– Пойдём, – увещевала Кэйрмиль. – Тебе нужно лечь, ты… ты слишком много выпил ночью, и…
Мужские пальцы резким движением сомкнулись на девичьем горле, оборвав фразу вскриком.
Сквозь апатию в синих глазах вдруг прорезалось нечто жуткое – словно раздвинулась занавесь, открыв прятавшихся за ней чудовищ.
– Орек!
– Ты. Сука. – Герцог сжимал ладонь на шее жены, пока та царапала душащую её руку, умоляюще заглядывая супругу в лицо. – Убить бы тебя прям на том месте, где я тебя встретил.
– Орек…
Алексас вцепился герцогу в предплечье, выкручивая его, вынуждая ослабить хватку. Мужчина, кажется, и сам разжал пальцы примерно в тот же миг, будто опомнившись – и это не остановило Алексаса от того, чтобы заломить руку Его Светлости за спину:
– И это вы называете манерами, достойными герцога Броселианского?
– Всё в порядке, энтаро, – прокашлявшись, хрипло вымолвила Кэйрмиль, пока герцог стоял согнувшись, не пытаясь вырываться. – Отпустите его.
– Не считаете, что ваш супруг заслужил урок правильного обращения с прекрасными или даже не очень дамами?
– Отпустите его немедленно!
Услышав в её голосе истеричные нотки, Алексас всё же подчинился – с брезгливостью кота, вдруг обнаружившего в лапах тухлятину.
Конечно, он мог скрутить герцога сейчас, пользуясь тем, что взошедшее солнце ослабляло эйрдалей почти полностью. Да только скручивать его лучше в присутствии дэя, который немедленно и очень складно объяснит герцогским домочадцам причины столь непочтительного обращения с аристократической особой.
Ему-то, в отличие от незнакомого мальчишки, который даже настоящее имя своё сообщить не может, поверят без вопросов.
Выпрямившись, Орек посмотрел на Алексаса – без гнева, без удивления, равнодушно и тупо. Глазами, за пару моментов вновь осоловевшими: даже яркий цвет их, казалось, чуть поблек.
– Пойдём в дом, Орек. – Кэйрмиль коснулась мужниного плеча с робостью побитой собаки, ластящейся к хозяину после трёпки.
– Мы не должны быть в замке, пока он там, – с внезапной чёткостью проговорил герцог, сквозь лицо Алексаса глядя на синие стены Клаусхебера. – Не должны.
– Хорошо, любимый. Как скажешь. – Слёзы, не блестевшие в тёмных глазах, прорывались лишь в срывающихся интонациях голоса. – Мы можем вернуться в охотничий домик, только идём со мной. Пожалуйста.
Молча вцепившись в кисть жены, Орек повлёк её прочь.
Алексас провожал светлейшую чету тяжёлым взором, пока ту не скрыл раскидистый вяз, за который сворачивала садовая дорожка.
– И что это было? – осведомился он так спокойно, как мог.
– Эйрдали умеют вызывать симпатию, которая живёт в жертвах, даже если с ними обращаются… так . А ещё эйрдали, которые долго не питались, иногда чувствуют странные перепады настроения, – немедленно отрапортовал Джеми. – Прежде чем у них окончательно закончатся сожранные чувства и они перестанут испытывать их вообще.
– Ломка, значит. – Алексас кивнул. Сам он никогда не пробовал ни эйфорин, ни другие дурманы, но знал о повадках тех, кто не был столь осмотрителен, а эйрдали по сути своей не сильно от них отличались. – Но если ему хотелось подкормиться, почему было не использовать для этого жену?
– Может, потому что её смерти он не хочет, в отличие от смерти племянников?
– И поэтому пытался её задушить? – качнув головой, Алексас наконец продолжил путь к замку, где его ждали тёплая постель и сложные объяснения. – Придётся снова побеспокоить нашего святого отца. Полагаю, увиденное его заинтересует.
– Бедная девушка, – пробормотал Джеми. – Я, конечно, знал, что эйрдали те ещё твари, но чтобы настолько… 
Поднимаясь по крыльцу к дверям, которые он оставил приоткрытыми, Алексас пытался понять, что в недавно развернувшейся сцене его смущает. Да и во всей этой ситуации. Помимо самого факта нападения на беззащитную Норман-малэн, конечно. На грани сознания крутились какие-то догадки, какие-то мысли, но он никак не мог их ухватить.
И ещё было что-то, связанное с Ароном. Слово, которое его описывало и которое он не мог вспомнить. Не то чтобы это было причиной для волнения, конечно, и всё же…
– Меня второй раз за ночь терзает чувство, будто я забыл что-то очень важное, – сказал Алексас, ступив под синие своды Клаусхебера.
– Вспомнишь, не волнуйся. Ты в моей голове, а у меня хорошая память, – откликнулся Джеми великодушно.
– Смотрю, делаешь успехи на сложном пути самопревознесения.
– Учусь у лучших.
– В такие моменты я и правда почти верю, что ты мой брат, а не подкидыш, порождённый греховным союзом дэя с историческим трактатом.
Джеми стоически вздохнул:
– Ну почему ты вечно портишь всё своим ёрничанием?
– Предпочту оставить карамельные воркования нашему святому папеньке.
– Я уже говорил, что ты отвратительный тип?

* * *

– Жаль, что Зазеркалье рождает тени даже того, что никогда не жило, – сказала Таша днём, пока они сидели в саду Клаусхебера, устроившись на широком бортике круглого гранитного бассейна, в центре которого высился Камень Силы. – Если бы зеркала и правда крали души, то у эйрдалей не было бы зеркальных теней, ведь у них нет души. Тогда маги могли бы поискать в Зазеркалье тень того или иного человека, а если её там нет, точно понять, что он эйрдаль.
– Ещё скажи, что хорошо бы эйрдали просто не отражались в зеркалах. И то более реалистичный вариант, – фыркнул Джеми. – Ты представляешь, как мало было в истории магов, способных хотя бы вступить в контакт с любой зеркальной тенью? Не говоря уже о том, чтобы найти среди теней одну определённую?
Таша поболтала в воде босыми ногами, глядя на верхушку Камня, зеркалом отражавшую солнечные лучи. Чуть в стороне рассыпал веер брызг большой фонтан из позеленевшего мрамора, будто оттеняя чёрный Камень своей белизной. Кусты шиповника бросали тени на мощёные дорожки, среди густой травы здесь и там высились ирисы – крапчато-голубые, сиреневые и синие, как стены Клаусхебера. Издалека доносились азартные крики: в ожидании дядиного возвращения Леогран и Лавиэлль развлекались игрой в «кольца», перекидываясь маленькими берёзовыми обручами с помощью деревянных шпаг.
Арон остался в замке, пока Джеми с Алексасом составили Таше компанию на прогулке. После пробуждения, случившегося далеко за полдень, они поведали друг другу о ночных приключениях и решили, что лучше держаться вместе – даже днём, когда грозящие им опасности затаились до темноты. Впрочем, здесь, в залитом вечерним солнцем саду, легко было забыть о любых опасностях. Сад был неухоженным, но от этого в Ташиных глазах только выигрывал; она не любила искусственность скошенных газонов и постриженных кустов, которой щеголяли городские парки в том же Нордвуде. А такие заросшие старые сады…
Они были настоящими.
– И как?
– Что «как»?
– Насколько этих магов было мало?
Джеми озадаченно коснулся рукой воды:
– Ликбер, магистры и Мастера Школ могли бы. За остальных уже не ручаюсь. Разве что ещё… а… проклятье, слово забыл.
– Видимо, у вас с Алексасом это семейное. – Таша потянулась к плетёной корзинке с яблоками, которыми их щедро снабдили радушные хозяева: кроваво-алыми, крепкими, душистыми. Она знала этот сорт – «Королевский рубин». У них в саду тоже росли такие, из их мороженых плодов Фаргори гнали «ледяной» сидр. «Рубин» вызревал поздней осенью, и сочность яблок, которые они грызли сейчас на пару с Джеми, наверняка обеспечивала магия. – Хорошо, а призраки как-то связаны с зеркальными тенями? Раз уж они видны только в отражениях…
– Маги полагают, что да. Призраки и тени – разные сущности, но тени – якоря, за которые души могут ухватиться, чтобы не отправляться в новое перерождение. Ну или просто на тот свет. В конце концов, тени обитают на изнанке именно нашего мира… и тоже застревают там, не в силах перейти в любой другой мир. – Джеми стащил яблоко с таким вороватым видом, будто корзинку не предоставили в их полное распоряжение. – Хорошо хоть призракам не дано той же красоты, что эйрдалям и оборотням… Всегда считал ужасно несправедливым, что нечисть сделали такой.  Людей тянет к ней, они не в силах устоять, но потом мышеловка захлопывается, и в качестве сыра оказываются они сами.
– Это не красота, Джеми. Это просто… дар. Ещё один. Привлекать людей. Притягивать, как пламя мотыльков. В одном твои книжки правы: изначально мы – охотники. Пение антилопы шэдвар тоже красиво, но горе зверькам и пичужкам, что осмелятся подойти к ней слишком близко.
– Не надо «мы». Ты не такая.
Таша посмотрела на яблоко, которое вертела в руке. Поняв, что не хочет ни спорить, ни есть, вернула его в корзинку; слушая, как Джеми хрустит сочным плодом, положила подбородок на сложенные домиком ладони, изучая взглядом Камень.
Он высился ровно посредине небольшого бассейна с невысокими бортами – гладкая обтёсанная глыба в два человеческих роста высотой, матовая поверхность которой издали казалась бархатистой. Из горизонтальной трещины у вершины струилась вода, заполняя бассейн почти до краёв. Откуда бралась эта вода, не знали даже Норманы, и немудрено: если по соседству шумел порядочный и самый обычный рукотворный фонтан, то Камни воздвиг Ликбер Великий. Он установил подобные обелиски подле наиболее уязвимых мест подлунного мира, там, где из Бездны могли прорваться дамнары. Камни должны были хранить людей от разрывов в ткани мироздания и нового нашествия иномирных тварей.
А после того, как все Камни заняли свои места, Ликбер отправился закрывать Врата…
– Раз уж мы заговорили о расовых особенностях, – сказала Таша, вспомнив о том, что ей давно хотелось узнать, – это правда, что магов всегда строго определённое число?
– Как пошмотреть, – пробормотал Джеми с полным ртом мякоти. – Альвы и эйрдали, можно сказать, тоже маги. Но с тех пор, как Кристаль Чудотворная наделила Даром людей, он никогда не уходит в пустоту. Когда маг умирает, его Дар переходит к новорожденному, издавшему в тот миг первый крик.
– А бывают оборотни-маги?
– Нет. Они, как и цверги, с магией не дружат. Думаю, Дар может унаследовать только самый обычный человек… изначально. Маги ведь тоже не совсем люди. Но их всегда ровно столько, сколько было после ухода Кристали. – Джеми осторожно отложил свой огрызок к уже высившейся на бортике горке таких же. – Ты действительно не знаешь, кто тот маг, который охотится за тобой?
– Нет.
– А святой отец? Тоже не знает? У вас должны быть какие-то догадки. Мы с Алексасом, как твои рыцари, имеем право о них знать.
По уверенности его голоса, редко проявлявшейся в чём-то, что не касалось теоретических знаний, Таша догадалась, кто неслышно подсказывает Джеми нужные слова.
Она знала, что рано или поздно этот разговор состоится – и всё равно досадливо дёрнула плечом.
– Он убил мою мать и похитил сестру. Он и ещё двое наёмников. Мы с Ароном нагнали их в трактире Заречной и выкрали Лив… но, как оказалось, её успели заколдовать. Его имя начинается с буквы «Л». Во всяком случае, так он подписал записку, которую оставил в нашем доме. – Таша легонько коснулась ладонью поверхности воды у своих ног. Провела мокрым пальцем по бортику, очертив водяным перламутром на чёрном мраморе контуры трёх лепестков. – Это всё, что нам точно известно.
– А не точно?
Таша вновь макнула палец в воду.
– Я думаю, он хочет свергнуть Шейлиреара. И для этого ему нужна я. Как марионетка, которую можно посадить на освобождённый престол. Полагаю, вернуть старую династию на трон проще, чем сменить одного узурпатора другим узурпатором… У Бьорков ведь остались сторонники, как выяснилось.
Говорить братьям о том, что у них может быть общий враг, она не собиралась. Даже сейчас. В конце концов, пока её догадки оставались лишь догадками.
Если её рыцари настолько умны, насколько она полагает, они дойдут до той же идеи своим умом.
– Но если он знал, кто вы и где вас искать, он мог просто предложить вам с матерью помощь! Зачем такие сложные схемы? Зачем убивать Ленмариэль и похищать твою сестру?
Таша склонила голову, придирчиво оглядывая нарисованный водой ирис – таявший на глазах, сушимый нагретым мрамором и тёплым воздухом.
– Наверное, потому что одинокой напуганной девочкой, у которой никого нет, куда проще управлять, чем сильной взрослой женщиной, уже хлебнувшей лиха, – слова упали хрустальными шариками: равнодушно, словно пустой, посторонний, ничего не значащий факт. – И… и потому, что у Арона есть ещё одна догадка.
Джеми выжидающе молчал, пока Таша обрисовывала цветок по едва видимым контурам. Потом снова, из какого-то детского упрямства, отдаляя миг, когда тот исчезнет – и зная, что рано или поздно ей придётся уступить неизбежному.
Этот мир стирал в ничто и куда менее зыбкие вещи, чем рисунок из воды. Реки, иссыхающие в своих руслах. Города, от которых остаются руины и пепел. Людей, которые часто кажутся незыблемыми – особенно детям, ещё не понимающим толком, что такое смерть.
– Арон думает, что он просто… играет. Что он жестокий и бессмертный, что ему скучно, и он играет. Вот так. Со мной.
Мягко отодвинув её руку, Джеми накрыл ладонью недолговечные водяные линии. Пропел одну короткую фразу – она сплелась с шелестом листвы, с тихими голосами высокой травы и ирисов, качавших лучистыми головками, с прозрачной песней фонтана, ткавшего в воздухе узоры из водяной пыли.
Пробежав пальцами по стеклянной вязи, застывшей на мраморе, запечатлевшей на годы то, чему без магии не суждено было бы прожить и дня, мальчишка удовлетворённо выпрямился.
– Мне такого объяснения, конечно, не понять, даже если оно правдиво. Хотя святому отцу в этих вопросах должно быть виднее, а маги крови и правда бывают… специфичными. Не зря же Талир Чёрный был из их числа. Ты ведь прежде с ними не сталкивалась?
– Сталкивалась, – благодарно глядя на стеклянный цветок, сказала Таша, вспомнив кошмарные события минувшей зимы. – К нам забредал один… Обосновался в заброшенной избе на краю нашей деревни. Поставил на неё защиту на крови. А ещё похитил мою знакомую. И нет, к моему врагу он не имеет отношения – сейчас он наверняка сидит за решёткой, и ему вряд ли под силу было сотворить хотя бы одного кэна.
Озеро Кристальное… Таша с Гастом с малых лет любили ходить туда. Летом – купаться; когда для этого становилось слишком холодно – бросать камушки в воду; зимой – кататься на коньках по расчищенному льду. Родители твердили им, что лучше ходить большой компанией, но лишь нынешней зимой Таша поняла, почему. Когда Лайя Зормари решила прогуляться в одиночку – и поплатилась за это, попавшись мерзавцу, который уволок её в старый дом, служивший ему временным логовом.
Тот самый дом, рядом с которым однажды едва не оборвалась Ташина жизнь.
Таша не знала, на что рассчитывал тот колдун. Наверное, что, вдоволь позабавившись с Лайей, пустит её в расход в каком-нибудь ритуале, а потом ускользнёт под покровом чар. Оттого и выбрал деревню – в городе такой фокус едва ли прошёл бы. Пока прадмунтцы пытались преодолеть защитные чары на избе, отец Лайи поскакал за помощью в Нордвуд, но путь ему предстоял неблизкий, и к моменту, как он вернулся бы со стражниками, всё наверняка было бы уже кончено. Однако в эти решающие часы в Прадмунт по счастливой случайности забрёл ещё один путник – тоже колдун, бакалавр магических наук. Участливому молодому человеку не составило особого труда взломать сеть заклятий, окружившую дом, и выкурить насильника из избы.
Мама рассказывала, что удержать прадмунтцев от самосуда стоило отцу Дармиори немалых усилий. И, скорее всего, удерживать их он стал лишь потому, что скоро в деревню должна была прибыть стража, а труп преступника вместо живого преступника не вызвал бы у неё одобрения. Ещё пятьдесят лет назад пастыри и деревенские старосты имели полное право сами выносить приговоры, а их доверенные лица – вершить их; и даже когда это право официально упразднили, из людских умов оно не ушло. Придя к власти, Шейлиреар всеми силами принялся искоренять тихие расправы над преступниками и нечистью, прижившиеся в маленьких деревнях. Но это в крупных городах и поселениях властвовали закон и стража, а селяне обычно делали всё, чтобы слухи об убийстве не вышли за пределы села: их полностью устраивало, что их жизнями и смертями распоряжается не какой-то там посторонний стражник или судья, а свой, родной служитель Пресветлой.
Таша так и не увидела ни мага-злодея, ни забравший его отряд стражи. Всё время с того момента, как исчезновение Лайи обнаружили, она просидела в родном доме под надзором бледной мамы – видимо, представлявшей свою дочь на месте несчастной жертвы. Зато к ним заглянул колдун-спаситель, которому отец Дармиори велел жаловать бутылку лучшего сидра (вдобавок к денежной награде, собранной всем миром, от которой молодой человек великодушно отказался). Он и рассказал, что насильник был магом крови – слабеньким, но всё же. Таша и сейчас помнила смешливое сероглазое лицо колдуна; русые волосы, забавно растрепавшиеся, когда он снял шапку под их крышей, делали его чем-то похожим на воробья.
Спасителя из сказок он не слишком напоминал – но, возможно, именно поэтому показался Таше ещё более обаятельным.
– Надо же. Я и то ни с одним магом крови не встречался, – произнёс Джеми почти завистливо. – Но кем может быть твой  маг крови, вы не знаете?
– Нет. Я только подозреваю, что герцог как-то с ним связан. Не зря же мы получили приглашение в особняк почти сразу по прибытии в Пвилл. – Таша сощурилась на червонную монетку солнца, спускавшегося навстречу закату. – Поэтому нам нужно встретиться с герцогом. Я наконец посмотрю ему в глаза, а Арон посмотрит в его сознание, и мы поймём…
– А, вы ещё здесь?
Оклик Леограна донёсся за миг до того, как близнецы Норманы показались из-за фонтана, направляясь к гостям. К Ташиному удивлению, вместо деревянных шпаг для игры на сей раз оба несли металлические, с пафосными эфесами, затейливо инкрустированными мелкими колючими бриллиантами.
– Вы фехтуете? – вскинула бровь Таша, когда Леогран и Лавиэлль приблизились к ним. – Оба?
– У нас был общий учитель, пока мы жили в столице, – пояснила Лавиэлль. – К сожалению, сюда с нами он не поехал. Но Лео старается не терять навык, так что мы с ним обычно немного упражняемся перед ужином… с тренировочными клинками, конечно.
– Есть что терять? – спросил Джеми так бесстрастно, что Таша мигом догадалась, кто успел занять его место.
– А то! Мой брат очень хорош. Для меня это развлечение, всё равно что танцы, а в последнее время я и вовсе хвораю, так что партнёр для боя из меня посредственный. Но для Лео…
– Наследник Норманов обязан быть лучшим если не во всём, то во многом, – сухо заметил Леогран. – Я твёрдо намерен достичь звания первого клинка по крайней мере родного округа.
– В таком случае упражнения со слабым противником едва ли вам помогут, – сказал Алексас. – Но так уж вышло, что мне последние дни тоже не представлялось возможности поупражняться с мечом, и было бы неплохо это исправить. Если хотите, могу устроить вам небольшой экзамен и проверить, как далеки вы от желанного звания.
Леогран недоверчиво взглянул на чудаковатого застенчивого сынишку дэя, на губах которого вдруг заиграла лёгкая улыбка голодного льва.
– Экзамен? – не удержавшись, уточнил он. – Вы? 
– Внешность бывает обманчива, – почти вкрадчиво проговорил Алексас, поднимаясь с бортика. – Одолжите мне вашу шпагу, Норман-малэн?
Лавиэлль покорно передала оружие гостю; в глазах её заплясали лукавые искры, выдавая, что их обладательница предчувствует занятное зрелище. Алексас крутанул клинок в ладони, прикинул что-то – и, кончиком затупленного лезвия расчеркнув воздух, поклонился противнику.
– Весь к вашим услугам, – чопорно откликнулся Леогран, склоняя голову в ответ.
– Всего вас мне, положим, не надо, а вот ваша шпага на ближайшие моменты пригодится, – иронично откликнулся Алексас, прежде чем направиться к вымощенной камнем площадке вокруг фонтана.
Леогран с нехорошей задумчивостью проводил взглядом его спину.
– Да тебе, похоже, бросили настоящий  вызов, братец, – задорно подметила Лавиэлль.
– Скорее кто-то напрашивается на то, чтобы с него сбили спесь, и не в первый раз, – уронил тот – уже через плечо. – Заранее прошу прощения за синяки и ссадины вашего брата, Кармайкл-лэн. Они послужат ему уроком, который, судя по всему, ему необходимо получить.
– И какой урок? – вытащив ноги из воды, безнадёжно спросила Таша.
– Что с Норманами нужно считаться.
Таша обняла руками колени, следя за тем, как бойцы занимают позиции, с не самыми хорошими предчувствиями.
Она даже не сомневалась, что кому-то сейчас преподадут урок. И надеялась только, что Алексас хоть немного пощадит противника, в отличие от него едва ли когда-либо обнажавшего клинок для реального боя.
– Мальчишки, – вздохнула Лавиэлль, присаживаясь на бортик возле неё. – Надо же, твой брат всё же со мной заговорил. А я уже гадала, чем так ему не приглянулась, что он и смотреть в мою сторону избегает.
– Скорее наоборот, – поколебавшись, хмыкнула Таша. – Слишком приглянулась.
– О. – Лавиэлль смущённо кашлянула. – Неловко вышло.
Алексас и Леогран стояли друг против друга – пока только стояли; фонтан осыпал их волосы светлой пудрой водяной пыли, искрящейся в закатных лучах. Таша с Гастом десятки раз стояли так же, готовясь скрестить палки, что в их играх заменяли мечи. Только они в это время ещё и читали пространные монологи, которыми, по их мнению, обязаны были обменяться порядочный герой и порядочный злодей, прежде чем вступить в решающую схватку. Но, конечно, побеждал всегда герой – ведь злодеем обычно был Гаст, а он охотно поддавался подруге, чтобы придуманная ими история закончилась тем, чем до́лжно…
– Скажи честно, – всё-таки произнесла Таша, – моему брату ведь не на что надеяться?
Говорить Лавиэлль «ты» было легко. Наверное, потому что та первая перешла и на «ты», и на тон, больше свойственный разговорам старых подруг, нежели беседе наследницы аристократического рода с безродной пришелицей, гостящей в её доме.
Впрочем, если поразмыслить, едва ли обещание Леограна никому не говорить о связи дочки Аронделя Кармайкла с семейством Морли распространялось на его близняшку.
– Скажу честно, – сказала Лавиэлль, помолчав, – что он мог бы надеяться, будь он твоей старшей сестрой.
Настал Ташин черёд кашлять.
– О, – выдавила она – одновременно с тем, как шпага Леограна взметнулась вверх багряной вспышкой. – Неловко вышло.
Алексас парировал легко и непринуждённо. Казалось, он даже рукой не шевелил, одной кистью. Впрочем, его атаку Леогран тоже отразил без видимых усилий, только отступил ближе к фонтану – и тут же поспешил компенсировать отступление, чуть потеснив противника к зарослям шиповника.
– Неловко было бы мне, если бы я родилась первой, – под аккомпанемент стального звона вымолвила Лавиэлль, отсмеявшись. – А так заботы о продолжении рода падают на плечи Лео, освобождая меня от любых обязанностей. Впрочем, не сказать, что я этому рада. – Она следила, как у фонтана её брат тщетно пытается достать противника. – Лео на несколько моментов старше меня, но он такой… хрупкий. То, что мы рано потеряли родителей, не помогло ему стать крепче. Он всегда переживал по поводу наших меток больше меня, хотя отец с матерью вроде бы убедили нас обоих, что ничего страшного в этом нет. Не сомневаюсь, что многим другим приходится хуже – когда ты ребёнок герцогини Броселианской, люди хорошенько подумают, прежде чем смеяться или тыкать в тебя пальцем. И всё же порой, мне кажется, Лео слишком много думает о том, как бы не подвести мать. Что бы она подумала или сказала, глядя на него сейчас.
Таша молчала, наблюдая, как распалившийся Леогран наскакивает на Алексаса, атакуя агрессивно и яростно. Тот к этому отнёсся восхитительно равнодушно – лишь отставил в сторону свободную руку, до того небрежно заложенную за спину.
Она не знала, что можно ответить. Ни откровенным тоскливым ноткам в голосе собеседницы, ни словам, описывавшим чувство, которое было слишком хорошо ей знакомо.
– Поэтому он так надеется на вас. На то, что вы разберётесь с призраком и церемония пройдёт, как положено, – продолжила Лавиэлль. – Лео и так нелегко смириться с тем, что на этой церемонии ему предстоит отречься от титула ещё на шесть лет.
– Почему? И какая церемония?
– А, так святой отец вам не рассказал?.. Скоро у нас с Леограном день рождения. Двадцать три года. Совершеннолетие. Первые гости съезжаются уже через два дня, и нам не хотелось бы, чтобы в это время по Клаусхеберу бродил призрак. Можно, конечно, всех снабдить крестами, но мало ли что пойдёт не так… Должна была состояться ещё торжественная передача Лео титула герцога Броселианского, но вместо этого будет торжественное закрепление регентства за дядей. Орек принял титул как регент законного наследника – Лео, – добавила Лавиэлль, отвечая непониманию в Ташином лице. – Обычно подобная опека длится, лишь пока законный наследник не достигнет совершеннолетия, но в случае герцогов Броселианских есть одно щекотливое условие. К моменту вступления в право наследования новый герцог Броселианский должен быть женат или хотя бы помолвлен, причём обязательно на девушке, пригодной к деторождению. У наследницы женского пола, соответственно, должен быть жених или муж. Если условие не соблюдено, наследник или наследница отрекаются от титула ещё на шесть лет в пользу ближайшего кровного родственника, состоящего в браке. Далее наследник может вступить в право владения лишь в двадцать девять – и лишь при условии, что к этому моменту он не только состоит в браке, но и обзавёлся детьми. Или же ему придётся ждать смерти опекуна.
– Если честно, очень странные законы.
– Их заложил Лиаран Норман. Тот наш предок, что построил Клаусхебер. По каким-то причинам ему было важно, чтобы наш род не прерывался. А ещё он завещал своим товарищам, Мастерам Адамантской Школы, хранить эти законы неизменными и всегда лично заверять передачу титула от Нормана к Норману. Сейчас, конечно, среди Мастеров уже не осталось тех, кто служил вместе с ним, но они строго относятся к заветам своих предшественников, так что у нас связаны руки. Лео пока не обзавёлся ни женой, ни невестой, и придётся нам смириться с тем, что дядя придержит его титул ещё на несколько лет. – Зелёные глаза Лавиэлль не мигая следили за схваткой. – А твой брат и правда хорош…
Алексас со скучающим выражением на лице отбрасывал клинок Леограна в сторону, точно надоедливую муху; казалось, он не дрался, а танцевал, кружась в рыцарском версе со шпагой в руке. Он стал отступать под натиском противника лишь тогда, когда Леогран с взбешённым криком «нет, я вас заставлю со мной считаться!»  ринулся в лобовую атаку, обращая звонкую песню скрещивающихся клинков из верса в коррип.
Уткнувшись в бортик мраморного бассейна, Алексас вспрыгнул на него, Леогран в долгу не остался, и сражение продолжилось на узкой дорожке из скользкого камня.
– Хорошо, вы победили, – спустя какое-то время резюмировал ушедший в глухую оборону Алексас – достаточно громко, чтобы его было слышно зрительницам в стороне. – Пожалуй, и правда начну с вами считаться.
– Никак сдаётесь? – в перерыве между ударами азартно воскликнул Леогран.
Улыбка его противника была столь широка, что Таша без труда различила её даже на расстоянии.
– Что вы, ваша будущая светлость, – ответил он с пробирающей до костей любезностью. Шпаги молниями сверкали в водяном крошеве. – Просто, видимо, вы всё же достойны того, чтобы я сразился с вами рабочей рукой.
…лишь в этот момент Таша заметила, что всё это время Алексас держал шпагу в левой ладони.
Алексас резко скакнул назад. Перекинул клинок из руки в руку – и, сократив дистанцию, атаковал, танцуя на мраморном бортике, лезвием шпаги выписывая в воздухе гипнотические вензеля, заставив противника растерянно отступать. Удар, ещё, третий – и клинок Леограна полетел в воду. Тот прыгнул за ним в фонтан, не раздумывая; поскользнулся, упал, тут же сделал перекат и вскочил, мокрый от носков замшевых туфель до рыжей макушки, зато со шпагой в руке. Алексас в ответ небрежно подкинул свой клинок высоко вверх – и прыгнул следом, крутанув в воздухе сальто, приземлившись на обе ноги, наполнив воздух фейерверком брызг.
Он вскинул руку как раз вовремя, чтобы поймать шпагу, летевшую обратно к земле, точно за рукоять.
Когда он выпрямился, даже Леогран смотрел на него с зачарованным видом.
– Вот теперь  я с вами считаюсь, – сказал Алексас. Рассёк кончиком лезвия фонтанную струю, будто отдавая честь врагу перед финальным ударом: – Продолжим?
Пару моментов Леогран молча глотал губами воздух.
Следом швырнул свою шпагу противнику под ноги.
– Вы лучший фехтовальщик, которого я когда-либо видел, – промолвил Леогран так торжественно и серьёзно, как позволило ему журчание воды, заставлявшее срывать голос почти на крик. – Прошу прощения за мой скепсис. Вы уверены в себе настолько, насколько этого достойны. Приложу все усилия, чтобы однажды всё же сдать ваш экзамен.
Алексас небрежно взлохматил мокрые кудри.
Поднял чужую шпагу – и, перехватив её за лезвие, протянул Леограну рукоятью вперёд:
– Раз так, я в свою очередь прошу прощения за все слова, показавшиеся вам обидными. Готов оказать любую посильную помощь на нелёгком пути совершенствования в искусстве владения мечом… если вы её примете.
Мокрые до нитки бойцы смотрели друг на друга, пока фонтан вокруг них вплетал переливы текущей воды в шёпот закатного ветра.
– Я же говорю – мальчишки, – закатила глаза Лавиэлль, когда Леогран, кивнув, наконец взял клинок из рук оппонента. – По-моему, для них хорошая драка – единственный способ поладить… Впрочем, повезло, что я предпочитаю прекрасных лэн, не то при виде последнего финта в исполнении твоего брата моё сердце рисковало бы разбиться на сотню очень маленьких осколков.
– Он тот ещё позёр, – безнадёжно подтвердила Таша, пытаясь не признавать тот факт, что шпага Алексаса только что с концами разбила ледяную кромку неприязни вокруг его образа.
– И я рада, что мы решили поговорить с вами до тренировки. Лео не помешает такой друг. – Лавиэлль мельком улыбнулась. – Вообще-то мы шли сказать вам, что дядя вернётся с охоты не сегодня, а завтра. От него сегодня прибыл слуга… Дядя не слишком хорошо себя чувствует, так что решил не возвращаться в Клаусхебер, а отлежаться в охотничьем домике.
Почему я не удивлена,  подумала Таша. После рассказа братьев Сэмперов о встрече с герцогом она нисколько не сомневалась, что тот не вернётся в Клаусхебер, пока под его крышей остаётся Арон Кармайкл.
Близнецам о неприятном открытии, связанном с истинной сущностью Орека, решили пока не рассказывать. Как загадочно обмолвился Арон, «лучше поймаем эйрдаля с поличным».
– Он передавал свои глубочайшие извинения и… – Лавиэлль, вдруг закрыв глаза, откинулась чуть назад и оперлась на бортик обеими ладонями. – Прости, голова закружилась. Так о чём я?.. Ах да. Мы в ответ велели сказать дяде, что ваш отец успешно справился с заданием и покинул особняк.
…а вот это  было неожиданным.
– Зачем?
– Потому что я так велел. – Они с Лавиэлль одновременно вздрогнули, когда Арон, неслышно оказавшийся рядом, шагнул вперёд. – Это часть плана по избавлению Норманов от непрошеных гостей. Необходимая, иначе я бы об этом не просил.
– И когда мы сказали, что ничего не понимаем, святой отец справедливо заметил, что раз мы доверили ему решение нашей проблемы в целом, нам стоит доверять ему и в частностях, – довольно-таки мрачно закончила Лавиэлль, которой обманывать родного дядю явно не доставляло удовольствия.
Таша посмотрела на дэя. Улыбку Арона леденила лёгкая ирония; лишь взгляд, устремлённый на неё, был усталым и неизменно тёплым.
Что ж, в конце концов, в охоте на живца без обманных финтов не обойтись. И Арон уже доказал, что выданный ему кредит доверия он возвращает сторицей.
– Думаю, теперь можно и поужинать, – закончил дэй, пока Леогран с Алексасом вылезали из фонтана, болтая о чём-то весело и почти неслышно. Протянул руку сперва хозяйке дома, затем – приёмной дочери, помогая им встать. – Будучи голодным, много призраков не изгонишь.
К счастью, много нам и не требуется,  подумала Таша. Но перекусить всё равно не мешало.

* * *

Трапеза прошла в столь непринуждённой дружеской обстановке, что впору было забыть о предстоящих встречах с нечистью.
– Этой ночью я снова сижу в башне? – спросила Таша, когда ужин подошёл к концу и они направились в свои покои.
– Так будет лучше, – заверил Арон. – Пока крест при тебе, призрак не представляет угрозы, даже если решит снова тебя проведать. В твоей комнате останутся волшебный фонарь и куча свечей. Мы же с Джеми сосредоточимся на поимке эйрдаля. Если всё получится, этой ночью мы убьём сразу двух зайцев.
– Как я понимаю, не фигурально.
– Хотелось бы обойтись без кровопролития, – уклончиво ответил дэй.
– Ты думаешь, что раз мы «уехали», эйрдаль сегодня придёт подкормиться, верно?
– Именно.
– А Раксэна Норман не обрела покой из-за него, потому что он повинен в её смерти. И как только мы разберёмся с эйрдалем, она сможет упокоиться с миром.
– Совершенно верно.
– И поскольку вы будете иметь дело не с призраком, а с эйрдалем, моя помощь вам не нужна.
– Я уверен, что в башне тебе нечего бояться. Нам с Джеми будет проще охранять Лавиэлль, не беспокоясь ещё и о твоей безопасности. Ты поможешь нам, оставаясь в стороне.
Аргументы звучали убедительно. И всё равно Таше было немножко обидно.
Впрочем, едва уловимые нотки в голосе Арона подсказывали, что на сей раз тот настроен серьёзно.
– Ладно, придётся поиграть в пленную принцессу, – сказала Таша, когда дэй распахнул перед ней дверь. – Не самая любимая моя роль, но взрослым порой приходится смиренно принимать вещи, которые им не по нраву.
Тихий смешок, с каким Арон коснулся её волос, почти смог её утешить.
– Слова не девочки, но женщины. – Её проводили улыбкой, и на сей раз в этой улыбке не было ни намёка на холод. – Я буду присматривать за тобой издали. Постарайся уснуть. Утром всё будет кончено.
Поднявшись по лестнице, Таша не стала запираться: Джеми ещё утром наложил на дверь чары, которые не позволяли переступить порог никому, кроме них троих. Лишь зажгла всё, что можно: и магический фонарь, и обычный, и столько свечей, сколько вместили подсвечники. Села на кровать, сжимая сосновый крест в сцепленных ладонях. Рассеянно оглядела комнату, пытаясь не нервничать от осознания, что где-то там, в ночной тьме, её спутники подвергают себя опасности, пока она сидит здесь, в ярко озарённых покоях с потрескивающим камином.
Сидит, ничего не делая, пока в маленьком доме у гор всё так же беспробудно спит её сестра…
Взгляд сам собой притянулся к сумке, лежавшей на полу подле кресла.
Зеркало врага она вытащила за цепочку, опасливо, как ядовитого жука. Сунув крест в карман штанов, вернулась на кровать, чтобы щёлкнуть изрезанной рунами крышкой. Пытливо вгляделась в серебристое стекло, надеясь, что оно снова отразит Лив, но то осталось безучастным.
Интересно, может ли всё быть настолько  очевидным?..
– Покажи мне сестру, – прошептала Таша.
Кончики пальцев ощутили тепло нагревшихся рун. Зеркальную гладь затянул туман: то же блестящее ртутное марево, сквозь которое они с Джеми проходили на пути из Белой Топи в Пвилл, проложенном по изнанке мира.
Когда он рассеялся, картинка в обрамлении колдовского золота явила темноволосую девочку, спящую в домике цвергов.
Вглядываясь в полутьму маленькой комнаты в далёком Камнестольном, помимо тоски Таша ощутила удовлетворение: от того, что всё и правда оказалось до смешного очевидным.
Итак, у неё в руках волшебное зеркало. И она знает, как с ним обращаться…
Идея, как можно этим воспользоваться, пришла на ум почти сразу. Страшная, опасная идея, вползшая в сознание чёрной гадюкой. Поэтому, прежде чем обратить на неё внимание, Таша предпочла проверить другие идеи – куда более безопасные и приятные.
– Покажи мне… дом.
Зеркальная картинка зарябила. Изменилась.
В комнатной тиши послышался шелест яблоневой листвы на ночном ветру – и какое-то время Таша сидела, глядя на маленький белый дом со слепыми окнами и деревья, которые шестнадцать лет шептали ей колыбельные за окном.
– Покажи мне Гаста.
Родовое гнездо Фаргори послушно сменило лицо её друга. Гаст тоже спал, только вот не в доме Онванов: комната была Таше незнакома и скудностью обстановки скорее напоминала трактир, чем чьё-то жилище. То ли гостил в доме, где Таша не бывала, то ли зачем-то подался в город. Впрочем, последнего даже следовало ожидать… Если прадмунтцы решили искать пропавшее семейство Фаргори, то наверняка обратились для этого к городской страже. А если отец или дядя Гаста поехали в Нордвуд, едва ли Гаст сумел бы остаться в стороне от поисков лучшей подруги.
…ей вспомнилась могила на заднем дворе. Следом – кровь на полу спальни. Что подумали прадмунтцы, обнаружив всё это? А что подумает стража? Не начнёт ли копать глубже, чем нужно – в прямом и переносном смысле? А если они решат разрыть… ох, нет, не думать об этом. Пока Таша всё равно бесконечно далеко от дома, и вернётся ли она туда когда-нибудь, неизвестно. Если вернётся, состряпает оправдание из фактов, которыми располагают деревенские: этому мама научила её не хуже, чем всем другим умениям, которые Мариэль Фаргори считала обязательными для своей дочери.
В тот страшный вечер у Таши всё равно не было ни возможности, ни желания думать о скрытности и заметании следов.
– Покажи мне Арона.
Серебристая дымка вновь затянула стекло, но рассеиваться не спешила.
– Покажи мне Арона!
Бесполезно. Порой сквозь пелену на миг прорывались смутные очертания фигуры в чёрном, но и только. Может, чтецы умеют защищаться от подобных чар?.. Учитывая, как силён Арон, было бы даже странно, если б за ним удалось так легко подсмотреть.
Таша стукнула ногтем по золотой крышке. Внезапно поняла, что ладони прошибло холодным потом от одной мысли о том, кого она хочет увидеть следующим.
С другой стороны, попытка же вроде не пытка?..
– Зеркало…
Тонкие пальцы сжали жёлтый металл до побелевших ногтей.
– Покажи мне твоего владельца.
Серебристый туман застыл. Расступился, вместо картинки открывая взгляду липкий непроницаемый мрак. Ладонь мгновенно онемела: не понять, от напряжения или страха.
Она видела этот мрак раньше. В ночь, когда они нашли братьев Сэмперов. В ночь, когда Таша заглянула в зеркальце, пока ждала Арона в пригорном трактире. А ещё…
«Ты всё же рискнула». 
…в знакомом голосе, раздавшемся в её голове, читалась усмешка, – и Таша запоздало, безнадёжно запоздало поняла, что видела этот мрак в своих снах.
Кошмар обернулся явью.
«Здравствуй, Таша». 
Зеркало запрыгало по полу. Она обхватила голову руками, зажала уши – зная, что бесполезно, зная, что слова звучат в сознании, но не в силах слышать этот голос: мягкий, звучный, такой доброжелательный… 
«Рад, что ты жива. Твоя светлая головка нужна мне в целости и сохранности». 
Таша застыла, широко раскрытыми глазами глядя на виноградный лист, вытканный зеленью по черноте гобеленового ковра.
– Чтобы ты мог возложить на неё корону? Перед этим сняв её с отрубленной головы Шейлиреара?
Она сама не знала, откуда нашла в себе силы ответить. Понимала лишь, что её молчание не заставит его уйти, как не поможет найти ключи к правде о том, во что их с сестрой ввязали.
А вот её слова – могут.
«Смышлёная. Как и ожидал . – Таким тоном замечание мог бы бросить любящий наставник. – Чуть ошиблась в деталях, но суть угадала верно». 
– Ты готовишь новый переворот? В мою пользу? Зачем?
«Многим на твоём месте хватило бы объяснения, что Шейлиреар Дарфулл – кровавый узурпатор. Но не тебе, полагаю». 
– Я не пойду против него. Ни за что.
«Даже ради сестры, которая в моей власти?» 
– Нет. Я просто убью тебя, мразь, освобожу Лив и буду жить долго и счастливо.
Он рассмеялся. Смех этот раскатился в её ушах звоном, с каким рассыпается гора неосторожно потревоженных монет, – ничем не похожим на карикатурный зловещий хохот, которые издавал Гаст, когда в их детских играх изображал из себя злых колдунов.
«Смело. Похвально. Едва ли реализуемо, конечно, но не буду удерживать тебя от попыток». 
– Что тебе нужно? Власть? Уничтожить Шейлиреара руками Венца с моей помощью? Занять вакантное место за спинкой моего трона?
«Какой интерес в том, чтобы знать всё заранее?» 
– Ты не можешь надеть корону на того, кто не хочет править. И марионеткой твоей я не буду.
«Не сомневаюсь. И марионеткой одного нашего общего друга в фортэнье, который беззастенчиво пользуется твоим доверием с момента вашей  случайной встречи в Приграничном, ты безусловно не являешься». 
– Не смей…
«Девочка моя, неужели тебе не приходило в голову, что играть могут  тобой, но не  с тобой?» 
Она смотрела, как горят на подоконнике два фонаря. Свечной огонёк мерцал по соседству с магическим, пойманным в стеклянную клетку сказочным светлячком.
…в этой истории всё совсем не так, как кажется… 
«Странно было бы выбирать противником милого ребёнка вроде тебя, даже не объяснив ему правил. Однако помимо участников игре требуются фигуры. Ты оказалась превосходной пешкой». 
– Ты убил мою мать и похитил сестру просто потому, что счёл меня «превосходной пешкой»?
«Твоя сестра – ниточка, с помощью которой тебя затянули на доску. Твоя мать оказалась преградой, которую необходимо было устранить. Сожалею, что пришлось причинить тебе эту боль, но тебе я не желаю зла. И тем, кем не являюсь, не притворялся… в отличие от некоторых. Арон ведь не стремится рассказывать о себе хоть что-то стоящее, полагаю? Помимо того, что он скромный пастырь в Озёрной деревеньке, который, не обладая даже Даром, умудряется быть сильнейшим чтецом из всех, о ком ты слышала? И при этом, конечно же, не осмеливается применять к тебе или братьям Сэмперам силы, которые без раздумий использует на других? Требует абсолютного доверия, не доверяя в ответ даже такую малость, как истина о своей природе?» 
Она смотрела, как тени танцуют на стенах.
Она разомкнула пересохшие губы.
– Убирайся.
«Если хочешь проверить, насколько он с тобой честен, просто не выпускай моё зеркало из рук, когда заговоришь с ним в следующий раз». 
– УБИРАЙСЯ!
Крик разбился об оконное стекло – и тишина желанным одиночеством зазвенела в ушах.
Таша долго сидела, не шевелясь, не моргая, пока отражения огней странно дрожали в серебре её глаз.
Наконец поднявшись, на некрепких ногах подошла к зеркалу, блестевшему на полу у окна.
Дверь в комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену:
– Кажется, я говорил, чтобы ты избавилась от этого предмета?
Таша выпрямилась, уставившись на Никадору, что голубым кругом сияла среди чёрного бархата ночи, обнявшего гостевую башню Клаусхебера.
– Ты пыталась его использовать?
– Я… видела в нём Лив.
Она говорила тихо, не глядя на Арона, лишь слыша, как тот подходит к ней.
– За Лив присматривает Нирулин. Твоё наблюдение ничем ей не поможет. Ты не должна бездумно использовать волшебные зеркала, особенно полученные от врага. – Арон взял её за плечи, развернув к себе. – Посмотри на меня. Ну же!
Таша посмотрела. Крепко сжимая зеркальце в соединённых ладонях.
Его глаза…
– Избавься от него сейчас, пока не поздно. Прямо сейчас. Выброси в окно, прошу.
…в его глазах сиял привычный лучистый свет, и свет этот был заразительным . Он заполонял собою все мысли, затягивал их радужной пеленой, обволакивал дурманящим туманом, твердил «всё хорошо, всё будет хорошо, просто доверься мне, просто делай, как я скажу»… 
– Если не можешь выбросить, отдай мне.
…этот туман был всегда. Но только сейчас Таша смогла его заметить. Осознать здравым смыслом, который съёжился в островке ясной тени среди лучистой пелены, который впервые не заволокло безмятежным доверием к незнакомцу в фортэнье…
А она-то думала, почему ей так спокойно, когда он рядом. Почему всё меняется, стоит ему уйти.
Ведь так легко принять голос, нашёптывающий «ты в безопасности», за свой внутренний.
– Таша, отдай его мне. Я тебе не желаю зла.
Она вздрогнула.
«Тебе я не желаю зла…» 
…она шла за этими лучистыми глазами, как кролик, зачарованный взглядом змеи. Почти без вопросов, почти без сомнений. Он пользовался этой властью и вёл её туда, куда ему вздумается, не трудясь ничего объяснять.
Только вот слишком многие говорили что-то о притворстве и масках, чтобы можно было и дальше к этому не прислушиваться.
– Нет. Я сама определюсь, что с ним делать. Мне надоело, что ты всё решаешь за меня и без меня.
Когда дэй отступил на шаг, в его взгляде, обращённом на неё, Таша впервые прочла удивление.
– Это зеркало… оно влияет на тебя. Неужели ты не видишь? Не чувствуешь?
– Имеешь в виду, что оно мешает тебе  влиять на меня? Да. Чувствую. – Она опустила глаза, глядя на мерцающие золотистые отблески. – Ты это  называешь доверием, Арон? Внушая мне нужные мысли и решения, ты говоришь о доверии? Внушая спокойствие и… о, Богиня. – Таша вдруг рассмеялась. – Вот почему мне стало легче, когда мы с тобой встретились. Мамина смерть… ты сделал её… неважной.  Не такой важной, какой она была бы для меня в ином случае. Ты сделал что-то с моими воспоминаниями, так?
– Это было необходимо. Я хотел… я не стал бы…
– Я думала, ты никогда не используешь свои силы против меня. Я ошибалась. Как я могу доверять тебе, если не знаю, моё ли это доверие? Ведь ты не совсем такой, каким хочешь казаться… или совсем не такой. Кто ты, Арон? Кто ты на самом деле? Как мне это узнать?
– Ты знаешь, кто я.
– Правда?
В его глазах светилась непроницаемая серость.
– Я тот, кем ты меня видишь, – ровно проговорил дэй. – Значит, не отдашь?
Таша крепче сомкнула пальцы на тёплом металле:
– Значит, не ответишь?
Когда Арон отворачивался, в его лице стыла странная обречённость.
– Будь по-твоему. Рано или поздно ты сама всё поймёшь.
Таша смотрела ему вслед, пока шёлковый шелест не растаял на лестнице.
…трусиха. Так и не спросила то, что хотела спросить больше всего. Слишком боялась поверить врагу. Слишком боялась услышать ответы.
Во всяком случае, оставлять всё как есть она тоже не собиралась.
Нащупав корвольф на груди, Таша отложила зеркальце на подоконник. Расстегнула цепочку на шее. Рассмотрела багряный камень – так, словно видела его впервые.
Положив мамин подарок в карман, слегка оцарапав пальцы о сосновый крест, едва не вывернув ткань наизнанку, пока дрожащая ладонь выскальзывала наружу, накинула на шею цепочку зеркальца-кулона.
Сознание было ясным, как никогда. Её не терзали сомнения. Казалось, она впервые отчётливо понимает, каким должен быть её следующий шаг.
Пускай этой игре пока далеко до конца, свои ходы она отныне будет делать сама.
Заправив зеркало под платье, Таша подняла взгляд. Увидев в оконном стекле чужое отражение, даже не отшатнулась – просто не осталось сил.
– С герцогом сегодня разберутся, – лишь устало сказала она Раксэне Норман. – Скоро ты сможешь спать спокойно.
Мёртвая женщина не ответила ей. Только улыбнулась – так, что заставила Ташу сунуть руку в карман за защитным крестом.
Ледяные пальцы нащупали подвеску с корвольфом. И всё.
Она ещё успела увидеть крест валяющимся у своих ног – неосторожно вытащенным и оброненным в момент, когда она убирала подвеску в тот же карман. Даже успела наклониться, прежде чем перед глазами её вспыхнул лунный свет, затапливая всё, сдавливая виски, заставляя её крик захлебнуться в потустороннем шёпоте, что захлестнул волной и утянул Ташу в ненавистную черноту.

…чуть позже в полумраке гостевой башенки, где погасли все свечи и половина волшебных огней, Таша распахнула глаза.
Серебристые радужки отчётливо отливали пугающей, чужеродной синевой, когда девушка, казавшаяся Ташей, подняла руку и дотронулась до своего лица. Отступив от окна, растянула губы в улыбке – так неуверенно, будто забыла, как это делается.
Лёгкой походкой вышла из комнаты и, шагнув на винтовую лесенку, скрылась во мраке, которого Раксэна Норман никогда не боялась.

* * *

– Какого дамнара?! – воскликнул Альдрем.
– По некоторым причинам она стала уязвимой ко всему, что связано с отражениями, – рассеянно произнёс он, отстранённо отметив, что события пошли по варианту, который он считал наименее вероятным. – Но не волнуйся, наш друг не единожды сталкивался с неупокоенными. Заставить призрака уйти на тот свет даже из чужого тела ему не составит труда.
Особых эмоций выходка беспокойной души Раксэны Норман у него не вызвала. Не то событие, которое могло поставить под угрозу хоть что-то… в отличие от разговора, произошедшего до того.
Впрочем, как раз в нём всё прошло, как планировалось.
Альдрем, кашлянув, аккуратно постучал стопкой бумаг о спинку кресла, выравнивая края:
– Так она больше ему не верит?
– Всё немного сложнее. – Металл звякнул о дерево, когда он отложил зеркальце на стол, не закрывая его, наблюдая, как девичий силуэт движется по коридорам Клаусхебера. – Не верит, но отчаянно хочет верить. Всё это было сказано сгоряча: уверен, подумай она немного, чуть-чуть остынь… однако она подумает после. И придёт к верным выводам. Она захочет, чтобы всё было как прежде, но этого не будет и быть не может. Доверие её расшатано, и теперь малейший толчок… – он резко расправил сжатые ладони, словно пуская молнии с кончиков пальцев, – пуф.
– Значит, хоть один не доверенный ей секрет, и…
– Да. Полный крах.
Альдрем довольно-таки бесцеремонно сунул бумаги под мышку.
– Вы ведь задумали что-то ещё. С этим зеркалом.
– Ничего особенного. Не считая того, что ей пора познакомиться с собственной тенью. – Он потянулся за выпивкой. – Она тошнотворно хорошая девочка. Чтобы выжить там, где она в конце концов окажется, придётся ей стать чуть менее хорошей.
– Ей? 
– Тьма живёт в каждом сердце. Необходимо просто найти нужный ракурс, чтобы явить её на свет. – Когда он качнул бокалом, жидкий янтарь, лизнув краешек, нехотя скользнул обратно по стенкам. – Я лучше кого бы то ни было знаю, какой она может стать. Пока из неё выходит милая сказочная принцесса, но настоящая королева в своё время получится не хуже.
– Настоящая?
– Та, которая сможет править. Сама. Плести интриги, играть в дворцовые игры, быть бесстрастной… жестокой, когда есть нужда.
– А нельзя наоборот? Быть хорошей, а настоящее  оставить другим?
– Можно. В истории, которая закончилась бы сразу после её коронации. И умолчала бы о том, что добрая королева Тариша жила недолго и точно не счастливо. – Приподняв бокал, он вгляделся поверх него в замысловатый рисунок каминной решётки. – Но история, написанная нами, будет иной.
Отражённое пламя танцевало в его глазах.
Живи в своей сказочке, пока можешь,  подумал он. Всё равно осталось недолго. 
Надеюсь, это сделает тебя чуточку счастливее, пока я ещё здесь. 
О том, что будет после, отныне можно было не беспокоиться.
Те, кто обитал по ту сторону зеркал, редко давали обещания. Но если давали, обещания эти были неизбежнее вечности и нерушимее алмазного стекла.

Глава третья
Браки и помолвки

Клаусхебер спал. Лишь лунный свет искал лазейки сквозь витражные окна, расцвечивая пол пёстрыми узорами. В синих коридорах царила идиллическая тишина – в которой тем громче казались лёгкие девичьи шаги и шорох подола ночной рубашки Лавиэлль, вышедшей из спальни.
Девушка шагала быстро, но слегка неуверенно, как человек, не вполне доверяющий своим ногам. В лунном сиянии ледяные метки на её лице казались голубыми, как казались чёрными длинные ресницы, дрожавшие на сомкнутых веках – словно их обладательница по-прежнему лежала в постели и видела беспокойный сон.
– Лео!
Оклик далеко разнёсся по замку, нехотя просыпавшемуся вместе с хозяйкой. Кисти на раздвигавшихся портьерах тянулись к Лавиэлль, словно пытаясь ухватить её за плечо, но она шла вперёд – и во сне, выгнавшем её из тёплых объятий одеяла и перин, хватала ладонями пустоту, стараясь угнаться за кем-то.
– Лео, подожди!
По лестнице она спускалась почти бегом, удивительно ловко для того, кто перебирал босыми ногами ступеньки, не открывая глаз. Толкнув входные двери, которые очень не хотели поддаваться, выскользнула в сад.
Дорожка, вившаяся среди вязов и шиповника, привела её к фонтану.
Шагнув к тёмной фигуре, ждавшей на бортике, Лавиэлль улыбнулась так, словно могла её видеть.
– Вот ты где, – сказала она, бредя навстречу тому, кто звал её в колдовском видении, развернувшемся в её голове. – Ты обещал, что больше не будешь прятаться так, чтобы я не могла тебя найти.
Фигура, неторопливо поднявшись на ноги, развела руки в стороны, точно для братских объятий… и дёрнулась, когда в одну из этих рук впились чужие пальцы, соткавшиеся из воздуха.
– Не сегодня, Кэйрмиль, – сказал Арон, проявляясь из лунной тьмы, сталью сжимая тонкую девичью кисть.
Джеми, чары с которого спали секундой позже, оказался подле Лавиэлль как раз вовремя, чтобы девушка, которую больше не держали незримые ниточки эйрдалевой ворожбы, вместо жёсткой брусчатки упала ему на руки.
– И всё же тебе не мешало бы больше времени проводить с прекрасными лэн и меньше – с учебниками, – прокомментировал Алексас, когда Джеми, чуть не повалившись вместе с Лавиэлль, кое-как уложил её наземь. – Осторожнее. Нежнее. Ты всё-таки возлюбленную держишь, а не стопку книг. Хотя нет, как раз с книгами ты обращаешься с большим пиететом…
Джеми удержался от ответа. Слишком хорошо знал брата, чтобы не понимать: тот шутит, желая скрыть досадливую горечь осознания, что они оба купились на элементарный обман в виде невинного личика и оленьих глаз.
Выпрямившись, Джеми посмотрел на Кэйрмиль: она так и застыла в замешательстве, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
Впрочем, когда девушка заговорила, в певучем голосе её замешательства не было – как и страха, и злости, и любых интонаций, которых ждёшь от эйрдаля, пойманного за руку на месте преступления.
– Что вы здесь делаете? Зачем следили за моей племянницей среди ночи? И кто… а, вы, наверное, отец Кармайкл? Вас легко узнать… хотя, не могу не отметить, молва не передаёт и половины вашего истинного величия. – Звуки веяли вкрадчивым очарованием – казалось, можно было ощутить, как тает в воздухе их сладкий аромат. Понимание произнесённых слов мгновенно ускользало куда-то, терялось, оставляя вместо себя лишь чувство упоительного восторга. – Сожалею, что не смогла лично вас встретить. Мой муж был решительно против этого, он хотел вернуться в Клаусхебер после того, как вы его покинете… Однако судьбе всё-таки угодно было, чтобы мы увиделись.
Даже в молчании, пронизанном журчанием воды и шёпотом шиповника, Джеми слышал эхо её голоса: завораживающий напев, звучащий в памяти, когда музыкант давно уже взял последнюю ноту.
– Не смотри на неё, дурак!
Выкрик Алексаса с трудом пробился сквозь отзвуки речей Кэйрмиль, речным прибоем раскатывавшиеся в сознании. Впрочем, стоил ли он того, чтобы слышать его отчётливо?
Был ли какой-то смысл в его словах?..
– Вы… – после волшебного голоса Кэйрмиль речь самого Джеми казалась карканьем простуженного ворона, – вы хотели напасть на Лавиэлль.
– Напасть? С чего вы так решили? Бедняжка давно уже ходит во сне, а я как хозяйка особняка имею право быть где хочу и когда хочу. Прогуляться по ночному саду – в том числе. – Герцогиня перевела взгляд на Арона: тот как-то странно улыбался, крепко сжимая её запястье. – А вот почему вы следили за моей племянницей… Хотя забудем. Я так рада встрече с вами, что не стану требовать ответов. Не суть важно, в конце концов. – Отзвуки её голоса объясняли, уговаривали, нашёптывали о том, что невозможно выразить людским языком – только почувствовать сердцем. – Давайте лучше вернём милую Элль в её спальню и пройдёмся по саду. В свете Никадоры он ещё красивее, чем днём. Как думаете?
Удивительно: когда они столкнулись вчера, Кэйрмиль выглядела почти простушкой, но в лунном сиянии казалась выточенной из мрамора. Ожившая безупречность, воплощение Богини, один взгляд которой уносил тебя на гребне тёплой волны блаженства. Этот взгляд чаровал, этот взгляд обещал…
…и лишь где-то очень, очень глубоко в нём прятались нетерпение и…
…голод .
– Так ты ещё и ворожить умеешь, святоша? – холодные скрежещущие нотки, вдруг возникшие в её голосе, резанули слух почти ощутимо.
– Вам можно, а мне нельзя? – с губ Арона не сходила жёсткая улыбка-насмешка. – Это не ворожба, герцогиня, однако и вам я ворожить не позво… О, а это  уже невежливо. – Дэй даже тон не изменил, но прянувшая вперёд девушка отшатнулась, будто от пощёчины. – Законы гостеприимства велят хозяевам не вредить гостям, а вы пока ещё имеете право распоряжаться под крышей Клаусхебера… пока . Нет, и сбежать не пробуйте. Я вас не отпускал.
Чувствуя, как в мысли возвращается ясность, Джеми смотрел на Кэйрмиль. За пару моментов всё очарование слетело с неё туманной маской на ветру: от неземной красы не осталось и следа – только мертвенная бледность да тень бессильного бешенства на лице. Она хотела бы вырваться, хотела бы напасть, но не могла; лишь стояла под смеющимся взглядом серых глаз загнанной волчицей, пока ярость искажала её лицо с безжалостностью кривого зеркала.
– Как вы спрятались? – это Кэйрмиль уже прошипела – и Джеми наконец увидел чёрные звёзды, зиявшие на месте её зрачков, окружённые неестественным фосфоресцирующим блеском радужек. – Я не могла не услышать вас, не…
– По счастью, в арсенале колдунов есть заклятия, позволяющие скрыться даже от эйрдалей.
Беседу прервал недоумённый возглас «тётя?..», с которым очнувшаяся Лавиэлль привстала на локтях и обвела собравшихся у фонтана почти испуганным взглядом.
– Что здесь происходит? – судя по тому, как стремительно Лавиэлль поднялась на ноги, голос её прозвучал куда слабее, чем она себя чувствовала. – Святой отец? Джеми-энтаро?..
– Элль, помоги мне! – Кэйрмиль отчаянно рванулась, пытаясь выкрутить руку из пальцев дэя. – Они…
– Замолчите, – одно негромкое слово из уст Арона заставило герцогиню вновь застыть каменным изваянием. – Сами поведаете племяннице, как она лишилась родителей, или предоставите эту честь мне?
Застыв рядом с Джеми, благоразумно не вмешивавшимся, Лавиэлль взирала на дэя так, словно надеялась, что он вот-вот рассмеётся и признает всё это дурной шуткой.
Если бы одним желанием можно было испепелить – под взглядом Кэйрмиль, радужки которой светились тёмным багрянцем, Арон давно бы осыпался кучкой пепла.
– Я вас понял. – Дэй снова улыбнулся. – Как пожелаете.

…девушка, казавшаяся Ташей, тем временем обнаружила то, что искала среди замковых коридоров, комнат и галерей.
Она замерла напротив зеркала. Под наблюдением портретов, равнодушно смотревших со стен нарисованными глазами, взглянула на своё отражение и улыбнулась.
Зеркала всегда отказывались играть по общепринятым правилам. Тем более волшебные. И часто показывали не то, что видели все – они показывали суть.
Светловолосая девушка коснулась барельефных ирисов на деревянной раме. Сдвинув их вбок, сблизила свою ладонь с чужой ладонью: той, что за серебристой зеркальной гранью тянула ей навстречу синеглазая женщина с русой косой.
Их пальцы почти встретились, когда стекло продавилось, дрогнуло, и одна рука оказалась продолжением другой.
Спустя пару ударов сердца портретам осталось созерцать лишь рябь, расползавшуюся по стеклу водными кругами, и опустевшую картинную галерею.

– Итак, Кэйрмиль Норман, в девичестве Дориэл, – произнёс Арон. – Конечно, вы не жительница Пвилла. И герцога впервые встретили вовсе не в окрестных лесах, а в Арпагене, за год до смерти его жены. Собственно, вы бы предпочли… нет, вы настаивали,  чтобы смерть эта случилась раньше, но даже эйрдалевы чары не могли заставить Орека убить любимую супругу. Поэтому в конце концов вы взяли дело в свои руки и наняли убийцу сами. Лишние разговоры и подозрения были вам не нужны, так что вы подождали пару лет, прежде чем «встретить» герцога официально, – однако сперва в Броселиан, а после в Пвилл перебрались вместе с ним. Вам требовалось часто видеться с Ореком, дабы чары не развеялись. Потому-то герцог и полюбил охоту по вашему наущению: встречаться с ним в лесу, не попадаясь на глаза посторонним, было нетрудно. К тому же вам было чем заняться в эти годы… к примеру, расправиться с законными хозяевами Клаусхебера.
Кэйрмиль хранила молчание.
Лавиэлль вцепилась в плечи Джеми, едва ли осознавая, за что цепляется: широко распахнутые глаза выдавали, что сейчас она ухватилась бы даже за змею, лишь бы не упасть.
– Конечно, первой следовало устранить герцогиню. Например, ядом. «Поцелуй Смерти», кажется?.. Да, вижу. Отличный выбор: ни вкуса, ни запаха, ни дурноты, а спустя два часа после приёма – спазм сердечной мышцы. «Яд королей», как его называют, дорогой и сложный. Но в ваших руках были все средства, которые оправдали бы цель. После не стоило труда сжить со свету Диаманда, внушив ему пристрастие к спиртному, а по ночам потихоньку выпивая безутешного вдовца. Его смерть никого не удивила, но после вы вновь предпочли затаиться и потерять время, зато отвести от себя все подозрения: в конце концов, когда умирали родные Орека, для всех окружающих вы с герцогом даже не были друг с другом знакомы. А прежде чем решиться убить новообретённых племянников, вы снова выждали пару лет, но в ожидании не забывали делать всё, чтобы Леогран не смог вступить в законное право наследования. Теперь вы взялись за Лавиэлль, только вот пить её прямо в Клаусхебере не осмеливались: его ведь не зря воздвиг Мастер Школы. Так что заставляли племянницу во сне покидать стены замка, чтобы кормиться без страха. Следующим был бы Леогран, а там и Орек недолго задержался бы на этом свете. Ваш муж жил бы ровно до тех пор, пока не унаследовал законным образом всё имущество Норманов… которое потом перешло бы к его вдове.
Дэй сделал паузу: не то дать Кэйрмиль последнюю возможность сознаться, не то для пущего эффекта последующего заключения.
– Однако всё пошло прахом, – молвил он затем, – из-за призрака несчастной Раксэны, не знавшей покоя и не дававшей его вам. Вы не могли знать, чей это дух, что он видел и что расскажет, если ему удастся завладеть чужим телом. К тому же на грядущую церемонию должен был прибыть Мастер Адамантской Школы, и вы справедливо опасались, что он сможет каким-то образом выйти с покойником на связь. Потому и решились вызвать меня, узнав, что я в Пвилле. Однако вы подозревали, что слухи, будто я вижу людей насквозь, небезосновательны, так что предпочли спрятать себя и Орека подальше… не ожидая от какого-то дэя ни особой проницательности, ни того, что у него есть сын-колдун. Я понял, что за таинственный недуг поразил Лавиэлль, и понял, что вы не побеспокоите племянницу, пока я в особняке. Так что усыпил вашу бдительность ложным известием о нашем отъезде, надеясь, что вы купитесь на это и мне не придётся тайно возвращаться в Клаусхебер следующей ночью. Что, к счастью, и случилось. – Вскинув голову, Арон смотрел на Кэйрмиль сверху вниз. – Желаете сказать что-то в своё оправдание?
Ответом ему был взгляд, из которого ушла вся затравленность: лишь хищная улыбка всплеснулась в чёрных звездах зрачков, бледной тенью отразившись на девичьих губах.
– Значит, вывел меня на чистую воду, святоша? Разоблачил? Похвально. – Когда Кэйрмиль наконец заговорила, голос её шелестел змеёй, ползущей по шёлку. – А я скажу тебе вот что: убьёшь меня, и за бедными сиротками придёт кто-то другой. Потому что нам нужно то, что принадлежит им. И тебя не будет рядом, а никто другой их не защитит, ведь рано или поздно маленькие Норманы останутся одни… с нашим участием или без него. – Кэйрмиль привстала на цыпочки – так, что серые глаза дэя оказались прямо против её, сиявших тёмным светом. – Не могу не признать, что ты поразительно догадлив, но ты правда думал, что освободишь Раксэну, наказав меня? Знай я, что призрак её, я бы вообще беспокоиться не стала. Ею движут чувства преданной женщины, и охотится она не за мной. Я могла бы и раньше сообразить, но у страха глаза велики, а я боялась Диаманда или Валдоры. Боялась срыва церемонии, которая обязана была пройти безупречно. Треклятые недостатки способности чувствовать, – с губ девушки сорвался хриплый тягучий смешок. – Едва ли Раксэна вообще знает, что я эйрдаль. Потому что духи привязаны к тому, из-за кого не обрели покой, и в нашем случае, подозреваю, это Орек. Орек, который сразу после кончины жены кинулся в объятия другой, и едва ли трудно было понять, что познакомились мы с ним, когда он ещё не был вдовцом…
Арон смотрел на неё. Пристально, очень пристально.
Уже без улыбки.
– А теперь подумай своими догадливыми святыми мозгами, Арон Кармайкл. – Кэйрмиль подалась вперёд, почти касаясь дыханием его лица. – Чьей смерти при таком раскладе на самом деле  желает Раксэна Норман?

Охотничий домик терялся среди вековых сосен. Ночь окутывала его чёрным покровом тишины, пока одно из окон не озарила изнутри бледная золотистая вспышка, пару мгновений спустя обернувшаяся ровным свечным огоньком.
Герцог задул спичку. Взяв в руки подсвечник, встал с постели и оглядел полутёмную комнату.
Отражение в зеркале за его спиной огляделось вместе с ним.
Орек проснулся не так давно и какое-то время лежал с открытыми глазами, пытаясь понять, что его разбудило. Привычное было на месте, непривычного не прибавилось; разве что жена не лежала по соседству, но как раз это Орека отчего-то нисколько не тревожило. Лес безмолвствовал. В комнате не было посторонних. Слуга не шумел за соседней стеной. И всё же что-то послужило побудкой.
Что-то было не так.
– Орек…
Он обернулся, подняв подсвечник выше:
– Кто здесь?
Никого. Ничего. Лишь отзвуки потустороннего голоса прятались по тёмным углам, перекатываясь по полупустой комнате, лишённой всяких излишеств, если не считать таковым зеркало в резной раме да большую добротную кровать с мягкой периной.
– Орек… 
Пламя свечи заплясало, будто от порыва ледяного ветра, и герцог вздрогнул так, словно тот же неощутимый ветер хлестнул его по лицу.
– Орек!
За спиной чёрной пропастью ждала пугающая пустота.
Медленно, медленно герцог обернулся к зеркалу – где щурило колкие синие глаза отражение, уже не принадлежавшее ему.
– Скучал по мне?
Огонёк свечи захлебнулся в плеснувшейся из подсвечника лужице воска.

Арон прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то, лежащему далеко за пределами сада.
Услышав то, что ему совершенно не понравилось, опустил враз заледеневший взгляд на лицо Кэйрмиль, наблюдавшей за ним с неким извращённым любопытством.
– И что дальше? – проговорила она без малейшего страха. – Убьёшь меня?
Дэй, не отстраняясь, всматривался в чёрные звёзды в её глазах.
– Нет, герцогиня. Судить мне дано, карать, но не казнить. – Лицо Арона было таким же пугающе бесстрастным, как голос, ронявший слова с беспощадной мерностью стрелки часов. – Наказание для вас будет другим. – Он коснулся серебряного креста на груди, тускло поблескивавшего на черноте его фортэньи. – Надеюсь, кого-то оно убережёт от ваших лиходейств.
Сжав крест в пальцах, дэй поднял ладонь вверх.
Когда серебро прижалось ко лбу Кэйрмиль, она рванулась, закричала, но под взглядом Арона осталась на месте, точно её приковали к садовой земле невидимые путы. Она рухнула наземь, лишь когда дэй опустил руку, наконец позволив её ногам подкоситься – и скрючилась на брусчатке, закрыв лицо волной тёмных волос, рыдая глухо и страшно.
Арон выпустил крест, вновь повисший на длинной цепочке. Взял девушку за подбородок, заставляя вздёрнуть голову – и Джеми не сдержал судорожный вздох, увидев клеймо, багрянцем выжженное на белой коже.
Шесть пересекающихся лучей в ровном круге. Рисунок креста.
– Кэйрмиль Норман, в девичестве Дориэл, – выпрямившись, проговорил дэй ровно, – вы будете носить это клеймо до скончания своих дней. Вы немедленно покинете Пвилл. Вы никогда больше не вернётесь сюда, не тронете и не приблизитесь ни к одному из Норманов. Таков приговор мой, Аронделя Патрика Кармайкла, за содеянное вами зло и лиходейные помыслы. Ибо я есть справедливость. Ибо слово моё закон.
Кэйрмиль содрогнулась всем телом. Вдруг вскочив, метнулась к зарослям шиповника и мгновенно пропала из виду, растворившись в ночи.
– Стой! – Лавиэлль рванулась следом – и тут же попыталась вырваться из рук Арона, удержавшего её за плечо. – Святой отец, зачем?! Эта тварь… Она должна…
– Она поплатилась за то, что сделала с вашей семьей, и ещё поплатится, поверьте, – сказал дэй. – За ней стояли силы, которые не простят ей провала и покарают её с такой жестокостью, на которую ни вы, ни я, ни стража не способны. Но сейчас вы можете потерять ещё и дядю, и я предпочту спасти его вместо того, чтобы вершить бессмысленное возмездие.
– Дядю? Что…
– Вы слышали Кэйрмиль. Дух Раксэны нашёл себе тело и идёт мстить.
– Чьё…
– Нет времени объяснять. Но нам нужно то зеркало, что связывает Клаусхебер с охотничьим домиком.
Лавиэлль стояла, кусая губы, переводя отчаянный взгляд с кустов шиповника на синий замок за своей спиной.
Джеми стоял рядом, понимая лишь то, что он почти ничегошеньки не понимает. Вернее, понимает куда меньше, чем ему бы хотелось.
– Элль, – сказал дэй мягко, – либо вы немедля ведёте нас к зеркалу, либо в скором времени вам снова придётся открывать двери фамильного склепа Норманов.
Выпустив воздух сквозь судорожно сжатые зубы, Лавиэлль побежала к дверям Клаусхебера.

Мелкими шажками, будто прилипая ступнями к половицам, Орек приближался к зеркалу – с пустым и кротким взглядом грызуна, завороженного хищником, со страхом, плещущимся на дне зрачков.
– Раксэна? – неуверенно спросил он у девушки по сторону стекла. – Это правда ты?
Та склонила голову набок, вглядываясь в мужа так, как смотрят на хорошо знакомого человека, когда внезапно видят его другими глазами. Хотя сейчас Раксэна правда  смотрела на него другими глазами.
В конце концов, её собственные давно достались червям.
– Так ты меня узнал, – сказала она. – Даже в этом теле. Надо же.
Герцог замер перед стеклом в человеческий рост, робко встречая её неотрывный взгляд.
При жизни в глазах девушки, которой он обещал быть вместе до грани нового перерождения, мягко синели осенние сумерки. Сейчас они светились в темноте.
– Так это была ты? Всё это время? – Орек почти шептал. – Почему? Что не дало тебе уй…
Договорить он не успел. Впрочем, ответ на оборванный вопрос и без того был очевиден – хотя бы потому, что руки, появившиеся из зеркальной рамы, заключили герцога в свои объятия.
Отнюдь не любовные.

– Что за зеркало? – пропыхтел Джеми, стараясь угнаться за дэем, пока они оставляли позади ночную тишину, ступеньки, доспехи, гобелены и хитрую паутину коридоров Клаусхебера.
– Потайной выход, – откликнулся дэй.
Арон вроде и не бежал, просто быстро шёл – однако неведомым образом не отставал от бегущей Лавиэлль и опережал Джеми, почти выбивающегося из сил.
– Такой же, как был в штаб-квартире…
– Да.
Хоть что-то стало яснее,  подумал Джеми с облегчением. Зеркала, подобные тому, которое висело в штаб-квартире Венца и через которое братья Сэмперы в нужный момент так и не смогли пройти, встречались нередко. Раньше их часто использовала знать: два зеркала всегда шли в паре, и одно вешали в особняке или замке, а второе – в какой-нибудь сторожке далеко в лесу. В случае осады или восстания можно было активировать проход и быстро скрыться, а потом разбить зеркало-выход, чтобы тебя не смогли преследовать. Тропа между такими зеркалами была стабильна, безопасна и походила на самый обычный коридор; потеряться там, в отличие от Зазеркалья, было невозможно, да к тому же для активации не требовался маг, не то что в зеркальных конторах.
– А ваш крест из цвергова серебра?
– Верно.
– И вы знаете, чьё тело занял призрак?
– Ташино.
Джеми, споткнувшись на ровном месте, едва сумел избежать встречи собственного носа с тёмно-серой ковровой дорожкой, выстилавшей картинную галерею.
– Похоже, при подобном таланте нашей королевы наживать неприятности мы освободимся от рыцарской клятвы куда скорее, чем хотелось бы, – констатировал Алексас так спокойно, что Джеми сделалось жутко. – Решит сразу много проблем, но я всё же предпочёл бы ещё пострадать.
Джеми вдруг вспомнилось, как он впервые истощил свой резерв. Ему тогда было восемь, и Алексас настаивал, чтобы он не вздумал практиковаться в магии без присмотра магистра или Найджа. Конечно, Джеми не послушал: ему слишком хотелось наконец-то сотворить полноценную иллюзию, и не какую-нибудь маленькую бабочку, а человека. Например, маму. Он, конечно, понимал, что это будет не настоящая мама, но можно же на момент-другой притвориться, что она настоящая, верно?..
Когда Джеми очнулся, первым, что он увидел, был Алексас, сидящий у его постели. Брат не ругался на него, не повысил голос и на все его извинения отшучивался, вот как сейчас. Слова Джеми уже не помнил: только сам факт шуток и тот же спокойный тон.
А потом Бэрри сказала, что пока магистр зельями и чарами оттаскивал Джеми от той грани, где до смерти – всего лишь шаг, Алексас в щепки разбил свою корду.
Тогда Джеми не совсем понял, что может толкнуть на такое. Особенно учитывая, как бережно Алексас относился к своим вещам. Зато сейчас, испытывая бессильную злость на себя, снова не сумевшего уберечь кого-то очень дорогого, понимал немного лучше.
В зеркало, в котором Таша впервые увидела Раксэну Норман, они почти врезались.
– Оно… активировано, – опершись на массивную деревянную раму, пытаясь отдышаться, выдохнула Лавиэлль, указывая на барельефные ирисы. – Недавно.
Арон даже шаг не замедлил: как шёл по галерее, так и исчез в зеркале, словно в открытой двери. Лавиэлль и Джеми тут же шагнули следом.
Холодную безвоздушную завесу, словно сотканную из воды, почти мгновенно сменил сухой тёплый мрак. Призвав на ладонь сгусток света, Джеми позволил ему озарить невысокие своды каменного тоннеля. Камень выглядел странно – идеально чёрный, ровный, гладкий, но не отражающий колдовской огонь: словно кто-то вылепил из мрака мраморные стены, однако забыл добавить несколько важных деталей. Позади мерцала текучим перламутром зеркальная завеса, точно такая же угадывалась впереди – и на её фоне отчётливо темнела фигурка, замершая у самой грани.
Стремительно преодолев разделявшее две завесы расстояние, Арон толкнул в спину девушку, которая вытянутыми руками сосредоточенно душила кого-то, тонущего в перламутровом мерцании.

Некоторое время гладь зеркала в охотничьем домике расходилась кругами: казалось, нечто за ней отчаянно рвётся наружу.
Следом из стекла выпала светловолосая девушка, герцог, пьющий воздух с жадностью рыбы, выброшенной из воды, и Арон, – успевший перехватить не-Ташу прежде, чем та рванулась к Ореку, кашлявшему на полу.
– Раксэна, ваша соперница была эйрдалем. Орек пал жертвой её чар. – Дэй развернул девушку лицом к себе, всматриваясь в её светящиеся глаза. – Он любил вас. Он любил вас так, что сопротивлялся Кэйрмиль, сколько мог, и сопротивляется до сих пор, но эйрдаль может сломить самую сильную волю. Не вините его. Та, кого следует винить, уже понесла наказание за свои грехи и понесёт снова, ещё страшнее.
Лавиэлль кинулась к герцогу, рухнув на колени рядом с ним, бормоча что-то обеспокоенное и невразумительное. Джеми, чувствуя себя отвратительно беспомощно, смотрел, как девушка в руках дэя смеётся: горько, зло и неизбывно печально. Голосом Таши, улыбкой Таши – которые были Ташиными и одновременно иными.
– Напрасно стараетесь, святой отец, – выговорила мёртвая женщина живыми губами. – Я видела достаточно. Я ждала слишком долго, чтобы вы заставили меня отступить. Отпустите меня и дайте довести до конца то, ради чего я здесь. Иначе я так и не обрету покоя, а вы не вернёте свою дочь.
– Ошибаетесь.
– Я не уйду, пока не сделаю то, ради чего осталась.
– Уйдёте. – Дэй не грозил, не предупреждал – он констатировал факт. – Вы не можете уйти сами, но я вас отпущу.
– Прогоните, вернее сказать?
– Отпущу, – повторил дэй, прежде чем взять лицо девушки в свои ладони.
Он прикрыл глаза, и спустя миг она сделала то же – не понять, по своей воле или против. Несколькими моментами позже по рукам Джеми побежали мурашки: как всегда бывало с магами, очутившимися рядом с источником огромной, безграничной силы.
– Силой души моей, – разомкнув губы, заговорил дэй тихо и певуче, – властью, данной мне…
Слова звучали близко и приятно, как материнская песня или шелест листвы на рассветном ветру. Это было похоже на музыку в голосе Кэйрмиль – и бесконечно непохоже; его голос не настаивал, не пробивался, не ломал стены разума – он звал за собой, открывая запертые двери, указывая путь в неведомые желанные дали.
– …словом, что произнесено было в начале времён…
Позже Джеми и сам не смог бы сказать, что заставило его обернуться на зеркало и взглянуть на отражение Аронделя Кармайкла. А ещё сощуриться, вглядываясь в магическое стекло, вспоминая, как когда-то он пытался впервые разглядеть крылья Герланда; рассмотреть то, что лежит за кромкой реальности, укрытое от глаз смертных.
…на один короткий миг он всё-таки увидел, как чернота потрёпанной фортэньи уступила место абсолютной белизне. А ещё свет, исходивший от мужского лица, озарявший тёмную комнату ярче любой свечи, ярче, чем огонёк на Джеминой ладони.
В следующий миг отражение дэя уже ничем не отличалось от обычного: видение исчезло так же быстро, как появилось. Но забыть его было трудно.
– …я освобождаю тебя. – Арон приблизил своё лицо к её лицу. – Иди и будь свободна.
Он шепнул что-то ей на ухо одними губами. Опустив руки, отстранился, и когда девушка открыла глаза – пока ещё синие, – в них больше не было боли.
Прежде чем смежить веки в последний раз, Раксэна всё же встретилась взглядом с мужем, так и сидевшим на полу. Посмотрев на него без ненависти, без улыбки, без любви.
Арон подхватил Ташу прежде, чем ноги её разъехались в стороны, как у тряпичной куклы.
Джеми позволил себе вдохнуть полной грудью, лишь когда светлые ресницы взметнулись вверх и радужки под ними оказались серебристыми.
– Я пыталась сопротивляться. Пыталась её остановить, – пробормотала Таша, глядя на Арона с непонятной виной в лице. – Прости, я… выронила крест. Сплоховала.
– Сплоховала не ты, а я. Мне не стоило полагаться на то, что с крестом ты будешь в безопасности, – дэй ответил мягко и чуть печально. – И прощения должна просить не ты.
По тому, как эти двое смотрели друг на друга, даже Джеми стало понятно: не так давно между ними состоялся крайне напряжённый разговор. И напряжение это не успело никуда деться, повиснув в воздухе на манер каната, по которому теперь Арон и Таша отчаянно пытались пройти, не упав.
– Отец Кармайкл, я так понимаю? – хрипло спросил герцог, с помощью бледной Лавиэлль кое-как поднявшись с колен.
– Верно, – сказал дэй, склонив голову в знак не то приветствия, не то знакомства.
– Надеюсь, теперь, когда вы вроде бы не заняты, вы объясните мне, что произошло?
Ноги Орека Нормана прикрывала одна лишь рубашка, достававшая до середины бедра – но даже полуголый, пошатывающийся, только что едва не задушенный, он умудрялся держаться с достоинством, подобающим герцогу Броселианскому.
Арон, помедлив, кивнул.
– Я думал посоветовать вам разбудить слугу, – сказал он, – а то ваша супруга усыпила его чарами, чтобы никто не заметил её отлучку, но подобные разговоры лучше вести в узком семейном кругу. – Отпустив Ташины плечи, убедившись, что та может стоять без посторонней помощи, дэй осторожно заглянул в её лицо: – Подождёте меня в башне вместе с Джеми?
Многозначительную заминку, которая предшествовала согласию, Джеми заметил даже несмотря на то, что разбирался в человеческих отношениях куда хуже, чем в магии.
Оспаривать Ташино решение он не стал. О произошедшем Ореку и правда лучше будет узнать без лишних свидетелей. Едва ли самому Джеми было бы приятно выслушать подобные новости в обществе кого-либо, кроме родных.
К тому же лично ему пока было немного совестно смотреть на герцога после всех нелестных и, как выяснилось, полных напраслины мыслей о его персоне – и Таше с её щепетильностью наверняка приходилось не легче.
Прежде чем повести к зеркалу девушку, нетвёрдо опершуюся на его локоть, Джеми скользнул взглядом по незанавешенному окну. Удержавшись от того, чтобы мрачно крякнуть, шагнул в магический проход, – рука об руку с Ташей, слишком задумчивой и отстранённой даже для человека, в чьём теле недавно расхаживал дух мертвеца.
Надо сказать, их королеве ещё повезло. Большинство героев подобных историй в какой-то момент обнаруживали себя в чужом доме над чьим-нибудь телом, сжимающими в руках окровавленный нож и понятия не имеющими, как они здесь очутились.
– Я так понимаю, с Раксэной покончено, – сказала Таша, пока они шагали по коридору между зеркалами, первой нарушив абсолютную тишину: сотканный из мрака камень не отвечал эхом ни голосам, ни шагам тех, кто ступал по нему.
– Да, – подтвердил Джеми коротко, не зная, что ещё можно сказать.
– И без Арона здесь снова не обошлось.
– Да.
Таша промолчала – и молчание это тоже сообщило Джеми немало. Как и молчание Алексаса, с каждым моментом становившееся всё тяжелее.
Что за трещина пролегла в образцовых отношениях их королевы с приёмным отцом?..
– Не делай так больше, пожалуйста, – почти шёпотом попросил Джеми, думая, что если примерно так Алексас чувствует себя всё время, то он недооценивал всю тяжесть ноши старшебратства.
– Не терять предметы, защищающие от духов? Не забредать в замок с призраками? – вяло уточнила Таша. – Не заинтересовывать своей персоной неведомого мага крови, который пригонит меня в этот замок?
– Всё сразу.
Боковым зрением он увидел её усмешку – лишь чуть менее призрачную, чем улыбка, что растягивала её губы, когда ими управляла Раксэна Норман.
– Не могу ничего обещать.
И, как бы Джеми ни хотелось потребовать от неё большего, он понимал: требовать этого всё равно бессмысленно. Не зря же, посмотрев в окно, он заметил красные огоньки, мелькающие среди древесных стволов.
Мерцающая зеркальная грань разомкнулась, принимая гостей, позволяя им вернуться в безопасность стен Клаусхебера. Но кэны, терпеливо выжидавшие чего-то в ночи, чуть ранее подтвердили: в их случае безопасность – понятие весьма зыбкое.

* * *

– Вы не представляете, чем мы вам обязаны, святой отец, – твердил Леогран, когда утром они собрались в столовой за заслуженным завтраком.
– Действительно обязаны, – пробормотал сидевший рядом с Ташей Алексас. – Не то впору было бы делать ставки на то, кто прикончил бы Орека раньше: вторая жена, которая эйрдаль, или первая, которая призрак.
Она толкнула своего рыцаря локтем и встревоженно поглядела на Орека, но тот сидел на противоположной стороне стола и ничего не расслышал. К счастью, – а то Таше и так хватало сожалений о том, что в этой истории она спутала жертву с охотником.
Впрочем, сейчас герцог выглядел куда лучше, чем ночью. И, по заверениям Алексаса, куда лучше, чем во время их случайной встречи на рассвете днём раньше. Живые и ясные синие глаза взирали на гостей устало, но дружелюбно, морщинистые сеточки в уголках чуть разгладились. Неаккуратные рыжие лохмы легли в сносную причёску. Орек даже успел подровнять усы, переставшие походить на щётки. Таша подозревала, что без святых фокусов Арона и здесь не обошлось; во всяком случае, вероятность того, что без вмешательства дэя Орек бы сейчас просто сидел и рыдал, запершись в четырёх стенах, она находила ненулевой.
В одном Алексас был прав. Джеми пояснил, что дольше всего призраки преодолевают путь до зримой стадии: дальше счёт идёт уже не на годы, а на месяцы, если не на шестидневки. И не приходилось сомневаться, что на материальной стадии Раксэна первым делом наведалась бы к Ореку с каким-нибудь острым предметом в руках.
– К сожалению, я не обезопасил вас полностью, – сказал Арон. – За Кэйрмиль стояли силы могущественнее, чем вы можете себе представить. И им нужен Клаусхебер.
– Зачем? – спросил Орек тихо.
– Не имею понятия. Кэйрмиль сама этого не знала. Но в одном она была права: едва ли на этом вас оставят в покое.
– И что за силы? – нахмурилась Лавиэлль.
– Некая… организация. Тайное общество. Помимо прочего оно объединило нескольких древних и очень сильных эйрдалей – куда сильнее Кэйрмиль. И не менее сильных магов. Больше, к сожалению, сказать не могу.
Или не хочешь,  подумала Таша, касаясь тёплой золотой цепочки, невесомо обнимавшей шею. Она-то сама даже предположить теперь не могла, какое отношение в итоге Кэйрмиль и Норманы имели к игре … но в том, что какое-то да имели, сомневаться не приходилось.
Ночью ей не выдалась возможность поговорить с дэем: Таша уснула прежде, чем Арон вернулся из охотничьего домика. Утром же, при свете дня, произошедшее накануне виделось по-другому – как и сомнительная услужливость врага, в чьих интересах было отвратить Ташу от единственного, кто действительно мог её защитить.
В чём Арон на самом деле виновен помимо того, что хотел облегчить боль, и так едва не загнавшую Ташу в могилу? В том, что вёл её за собой, пытаясь избежать ненужных вопросов, на которые он, возможно, и сам не мог дать ответа? С чего она должна верить убийце матери и не доверять своему спасителю? Ведь это так занятно, должно быть: травить душу своей куклы ядом подозрений – после всего, что Арон для неё сделал…
Нет. Она не будет пробивать его на откровенность – пока. Она помолчит. Понаблюдает. Посмотрит, что будет дальше. Пока на ней зеркало, Арон всё равно не сможет на неё влиять, пусть ей и претила необходимость пользоваться подарком врага. Хотя то, что зеркальце наделили свойством защищать от чтецов, наводило на мысль, что враг знал, от кого Таше предстоит защищаться – ещё когда оставил артефакт в её доме.
Эту мысль Таша предпочитала гнать подальше. Но она отчасти удерживала её от периодически просыпавшегося желания сорвать зеркальце с шеи и просто вернуться к тому слепому доверию, что связывало их с Ароном ещё вчера.
Норманы переглянулись: все трое. Следом Леогран кивнул дяде – так, словно давал согласие на некий шаг, обговорённый ранее.
– В таком случае, отец Кармайкл, – проговорил Орек, глядя на огонь в камине, – у нас есть к вам и вашей дочери ещё одна просьба. Я пойму, если вы откажете. Мы и так уже перед вами в неоплатном долгу. Но если вы согласитесь…
– Выкладывайте, – сказал Арон.
По абсолютной отстранённости его голоса Таша поняла: дэй уже знает, что за слова сейчас прозвучат, и они его нисколечко не радуют.
– Вы позволите Кармайкл-лэн обручиться с моим племянником?
Алексас поперхнулся воздухом.
Таша уставилась на Леограна – серьёзного и очень, очень взволнованного. Пускай волнение и выдавали лишь нервно сжатые пальцы да ледяные метки, на разрумянившемся лице казавшиеся белее обычного.
– Не поймите меня неправильно, Таша-лэн, – торопливо проговорил тот. – Ни о влюблённости, ни о браке речи не… То есть… Это не значит, что я не считаю вас привлекательной, просто…
– Это была моя идея, – твёрдо произнесла Лавиэлль, накрыв судорожно подрагивавший кулак брата своей ладонью. – Но дядя и Лео со мной согласились. Если Таша-лэн здорова и пригодна к деторождению, мы предлагаем договорную помолвку. Недолгую. Расторгнем контракт через год, не больше. И заплатим любую разумную цену, которую вы назовёте.
– Наследие Норманов, – выдохнула Таша с облегчением, наконец сообразив, что к чему. – Вы хотите, чтобы на грядущей церемонии Леогран вступил в свои законные права!
– Я начал искать себе невесту почти сразу после смерти родителей, – сказал Леогран. – Это было не так легко, учитывая моё… особенности моей внешности. Но меня вполне устроил бы и чисто договорной брак. Хотя, – уголки его губ дёрнулись в пародии на улыбку, – к моему удивлению, находились девушки, которых метки не смущали.
– И ничего удивительного в этом нет, – отрезала Лавиэлль.
– Я знаю, что для тебя был красив даже пухлым карапузом в перепачканных пелёнках, но не все разделяют твоё мнение, Элль. В общем, мне почти удалось достигнуть нескольких соглашений. Не одновременно, естественно. Но как юноша, ещё не достигший совершеннолетия, я не мог заключить официальный обручальный договор без согласия своего опекуна, ведь на договоре требовалась его подпись, а дядя, как мой опекун, всякий раз оказывался против. Порой в самый последний момент. – Он покосился на Орека. – Причина для отказа всегда была убедительной, и мне очень не хотелось верить, что он просто хочет удержать за собой наследие Норманов, на которое никогда не претендовал.
– А ваш предок, установивший закон о том, что наследник обязан быть обручён, – невыразительно прокомментировал Алексас, – не подумал, что найдутся опекуны, которые воспользуются этим условием в корыстных целях?
– Во времена Лиарана Нормана закона о том, что на обручальном и брачном договорах обязана стоять подпись опекуна, ещё не было, Кармайкл-энтаро, – сказал Орек, неторопливо перебирая по столу длинными пальцами музыканта. – Если на то пошло, тогда и договоров этих не было. Законными считались любая помолвка и любой брак, устно заверенные дэем при свидетелях, и посему проблем подобного рода у Норманов не возникало. Но позже Бьорки изменили законы, а Мастера Адамантской Школы, без которых титул не передать, не стали менять правила наследия в нашем роду, установленные одним из них, – голос герцога звучал низко и хрипло, словно песня расстроенного инструмента. – Я не помню, как препятствовал помолвкам Лео. Лишь сейчас, как и мои племянники, понимаю, что делал это не по своей воле. Я знаю, чего хотела Кэйрмиль и те, кто за ней стояли, и не желаю, чтобы их планы осуществились. Пока мы ещё не разведены, через меня Кэйрмиль может претендовать на титул, и мне омерзительна одна мысль об этом. Я хочу, чтобы Лео стал герцогом Броселианским сейчас, а не через шесть лет. Естественно, я останусь его помощником, поскольку он ещё юн. Но мне будет спокойнее, когда он займёт место, для которого рождён, и Кэйрмиль не сможет иметь никаких притязаний на то, что принадлежало моей сестре.
– Прекрасные лэн, с которыми Лео в своё время почти заключил договор, очень оскорбились, что дядя счёл их недостойными титула герцогини Броселианской. Их семьи оскорбились не меньше, так что о возобновлении переговоров не может быть и речи. Особенно когда до церемонии осталось два дня, – подхватила Лавиэлль. – Взять первую попавшуюся девушку, чтобы она просто сыграла роль невесты Лео, мы не рискнём, ведь обручальный договор расторгается лишь по обоюдному согласию сторон. Мы не хотим дать какой-нибудь плутовке возможность стать герцогиней или разболтать всему свету о нашем обмане, или платить ей громадную неустойку, чтобы она отступилась от притязаний на Лео. К тому же я настаиваю, что девушка должна быть достаточно красива, умна и принадлежать к знатному роду, дабы не уронить честь Норманов и не вызвать у Мастеров подозрений, что мы жульничаем. Поскольку Лео открыл, что Таша-лэн, наверное, последняя представительница рода Морли…
– Шейлиреар не охотится за потомками мятежных родов, не имевшими никакого отношения к непокорным, – вставил Леогран, опережая возражения. – В нашей провинции о Морли осталась только добрая память. Принять в семью одну из них, даже без отобранного у неё титула и наследия – честь. Естественно, формально мы представим вас по фамилии отца, Таша-лэн. Просто шепнём словечко кому нужно, попросив сохранить ваш секрет в тайне.
– Это может остаться тайной, только если не покинет пределов этой комнаты, – вымолвила Таша, чувствуя, как от напора троих Норманов разом голова её начинает идти кругом. – И то вряд ли.
– Вам нечего бояться. С тех пор, как восстание закончилось, не было ни одного случая, чтобы Его Величество карал родственников мятежников просто за то, что в их жилах течёт та же кровь.
– Ни одного случая, о котором вы знаете. Или все знают, – молвил Алексас ядовито, взъерошившись, как сердитый пёс. – Сколько людей могли бесславно исчезнуть среди ночи, тихо похищенные кеарами?
– Я знаю  нашего короля, Кармайкл-энтаро. Моя сестра не зря шестнадцать лет назад заняла его сторону. Мы, Норманы, не зря заняли его сторону, – в словах Орека сухо трещал лёд. – Он не поручает своим рыцарям дела, которые не пристало вершить рыцарям. Он не кровожадный тиран, которого радуют казни и пытки невинных детей.
– О, стало быть, все дети, умершие Кровеснежной ночью, просто не были невинными?
Таша почти не слушала. Какая-то часть её – та же часть, что очень, очень давно мечтала о балах и дальних странствиях – вдруг пугающе отчётливо увидела её, Ташу, на светском приёме. Рядом с герцогом. В бархате и драгоценностях, окружённую сиятельной толпой; такой, какой её всегда хотела видеть мама…
…на своём законном месте… 
Понимание, зачем её на самом деле привели в Пвилл, щёлкнуло в голове последним куском мозаики, лёгшим на почти готовое панно, позволив наконец увидеть цельную картину.
– Нам с отцом и братом нужно обсудить ваше предложение наедине.
Она сказала это неожиданно властно. И поднялась из-за стола, чтобы проследовать к выходу из зала, не спрашивая ни разрешения Норманов, ни одобрения «брата» и «отца». У неё не было ни сил, ни терпения что-либо спрашивать: всего этого хватило лишь на то, чтобы прошагать до дверей в синий коридор и отойти по нему подальше от столовой, избегая подслушивания.
– Вот почему мы в Пвилле, – когда шаги Алексаса и шелест фортэньи Арона почти приблизились к её спине, сказала Таша, глядя в серое небо за окном: погода за ночь успела испортиться. – Он вёл меня именно к этому.
– Ваш враг? – уточнил Алексас. – Маг крови?
– Он хочет свергнуть Шейлиреара. Хочет, чтобы я заняла его место. Для этого ему нужно возвысить меня. А если я стану невестой герцога Броселианского, то окажусь куда ближе к трону, чем тогда, когда сидела в деревне и молилась, чтобы никто и никогда не узнал обо мне.
– Откуда вы…
– Он сам сказал мне. Впрочем, как ещё можно использовать законную королеву, если не для свержения тирана, занявшего её место и увенчанного её короной?
– Сказал?  Когда?
– У нас свои… способы общения. – Таша скрестила руки на груди, впившись пальцами в предплечья почти до боли. – Долгими обстоятельными разговорами это не назвать, и он не стремится раскрывать свои секреты, но того, что я услышала, мне хватило. А даже если бы не услышала… Вы не могли упасть на нашей дороге случайно. Не при том, кто я. – Она наконец обернулась, чтобы по безрадостному лицу Алексаса прочесть: он тоже задумывался о том, что столь фантастическое совпадение, как их встреча с Таришей Бьорк, едва ли может быть совпадением. – Я думаю, он вмешался. Помог вам.
– Как?
– Не знаю. Я мало чего смыслю в магии. Только мне кажется, тот, кто издали управляет оживлёнными тенями мертвецов, может сделать и так, чтобы колдун-недоучка случайно переместился туда, куда нужно. Не прямо на дорогу или под копыта моего коня, конечно, – это было бы совсем подозрительно, – но вблизи от места, где вскоре проеду я. А ещё у него обязаны быть сообщники, и, полагаю, в Венце в том числе. Раз мы с вами встретились, вероятность того, что я не узнаю о заговорщиках, была ничтожно мала. Вероятность того, что я, маленькая осиротевшая девочка, не воспользуюсь такой возможностью, чтобы получить защитников для себя и Лив, тоже.
– Но вы не воспользовались.
– Потому он и оставил мне в записке указание насчёт Пвилла. Наверняка выстроил сразу несколько планов – на всякий случай. Орек Норман нуждался в помощи, его племянник – в невесте. Я думаю, при дворе тоже хватает заговорщиков, и уверена, что мой враг сам из королевских приближённых. Причём сидит он достаточно высоко, чтобы очень далеко видеть. Чтобы, возведя меня на трон, он мог удобно устроиться за его спинкой… а то и рядом. Всё, что нужно – привести меня к этому двору. А если я поставлю свою подпись в обручальном договоре с Леограном…
Она наконец посмотрела на Арона. Тот молчал – всё это время, как и в зале, пока говорили Норманы.
Это молчание захлестнуло душу волной чего-то, очень похожего на злость.
– И, зная всё это, – сказал Арон, всё же нарушив свою немоту, – ты думаешь согласиться.
– Да. Думаю. Играть так играть. – На сей раз Таша ответила c вызовом. – Я не хочу быть пешкой в этой игре, но я должна положить ей конец. Я уверена, что он  явится на грядущую церемонию, если я там буду. Захочет лично удостовериться, что всё идёт так, как он задумал.
Она не знала, откуда взялась эта уверенность, но разум нарисовал картинку столкновения с кукловодом на балу так же отчётливо, как прежде – её саму в наряде принцессы.
В конце концов, если всё это – игра, её враг явно старается сделать эту игру как можно эффектнее. А долгожданная встреча лицом к лицу под звуки верса в бальном зале будет эффектной донельзя.
– И ты думаешь, что сможешь его узнать.
– Я попытаюсь. А если у меня получится, то попытаюсь заодно закончить игру.
Арон склонил голову, глядя на Ташу с нечитаемым выражением в серых глазах:
– Ты не можешь не понимать, чем тебе грозит подобный выход из тени.
Таша не знала, какой реакции она ждала от него. Знала одно – не такой. Потому что Арон реагировал, как человек, которого что предложение герцога, что все Ташины домыслы нисколько не удивили.
Как человек, которому всё это было ведомо задолго до неё самой.
– Я же не собираюсь заявляться в Адамант пред светлы очи Его Величества. Через несколько дней нас в Пвилле уже не будет, и я не буду оставлять Норманам указания, как меня найти. Не думаю, что кеары успеют добраться до меня за это время, даже если Алексас прав и Его Величеству действительно есть дело до выживших представителей опальных родов. – Она встретила взгляд Алексаса, по лицу которого легко угадывалось: оставаться хладнокровным стоит ему немалых усилий. – В любом случае кеары уже  охотятся за вами с Джеми. Прятаться от них вдвоём или втроём, большой роли не играет.
– Если хотите знать моё мнение, – изрёк тот, – подыгрывать кукловоду, зная, чего он хочет – безумие.
– Нет. Потому что в таком случае он может ослабить нитки, которыми меня связал. И я этим воспользуюсь.
Арон вглядывался в её лицо, и за маской бесстрастия, стывшей на его собственном, Таша различила лишь одно – печаль.
Причины этой печали были ей неведомы, но почему-то она заставила её укрепиться в мысли: впервые за долгое время она не бредёт наощупь во тьме, с глазами, закрытыми чужой заботой.
– Стало быть, ты приняла решение, – сказал дэй.
– Да.
– И нам вас не переубедить, – сказал Алексас.
– Нет.
В молчании, воцарившемся в коридоре, можно было расслышать, как умирает среди вековых камней эхо их голосов.
– Что ж, – молвил Арон с холодной иронией, – полагаю, в таком случае нам не остаётся ничего, кроме как подчиниться… Ваше Величество.
Таша почти вздрогнула.
Алексас посмотрел в окно, за которым хмурилось небо, готовясь разрыдаться летним ливнем.
– Одно радует, – криво улыбнувшись, произнёс он. – После такого Норманы будут должны нам очень, очень  много.

Глава четвёртая
Маски, которые мы разбиваем

– Брат-близнец – это, конечно, прекрасно, но, откровенно говоря, мне всегда не хватало младшей сестры, – мечтательно проговорила Элль, начёсывая Ташины волосы костяным гребнем, переплетая пряди визжащими под булавками чёрными лентами. – А мама считала, что раз Богиня подарила ей двойню, то она не готова проходить через тяготы беременности снова. Заботы о делах округа и так отнимали у неё много времени… Эй, не вертись!
– Ты мне кожу содрала, – простонала Таша, полными слёз глазами глядя в окно своей башни.
– Красота, как известно, требует жертв.
– Но желательно, чтобы в конечном счёте жертва всё же осталась жива!
Две служанки, ползая по полу, прямо на Таше подшивали юбку; третья натирала воском туфли, намереваясь довести кожу до зеркального блеска. Гости давно уже собрались в бальном зале, но Таша пока не видела ни одного – они с Норманами единодушно сошлись во мнении, что без крайней необходимости говорить с посторонними, наводнившими Клаусхебер, ей не стоит. А крайне необходимо ей будет перекинуться с ними словечком лишь на самой церемонии да на торжественном приёме, организованном в честь совершеннолетия близнецов; так что последние два дня Таша провела в башне, наблюдая сквозь оконное стекло, как к замку съезжаются чужие экипажи, а слуги и подвизавшийся им в помощники Джеми развешивают в саду бумажные гирлянды. Послебальный ужин решили устроить на свежем воздухе: так гости смогут одновременно насладиться вкусом изысканных яств и зрелищем грандиозного фейерверка.
Откровенно говоря, не особо ей и хотелось выходить. За дни, минувшие с исчезновения призрака, Клаусхебер наводнили не только гости, но и вернувшаяся прислуга, и Таша не была уверена, что пустой замок не нравился ей больше.
– Вот и всё. – Придирчиво поправив одну из лент, Элль стряхнула невидимые пылинки с Ташиной юбки, расшитой серебристыми нитями и каплями горного хрусталя. Её собственный наряд был бирюзовым, отделанным золотом и мелкими сапфирами под цвет глаз; ради Ташиного облачения, затянувшегося дольше, чем рассчитывалось, она покинула бал, воспользовавшись перерывом, что отделял торжественные поздравления обоих близнецов с совершеннолетием от церемонии передачи наследия Леограну. – Скоро закончим.
Ташино платье широкими фалдами ниспадало до пола. Пока до пола: работа служанок и невысокие каблучки должны были сделать своё дело. Платье сшили из мягкого шелковистого бархата, с короткими спущенными рукавчиками, оголяющими плечи, но достаточно высоким лифом (во всяком случае, зеркальце он скрыл).
Оно было чёрным. А ещё оно было из шкафа Кэйрмиль. В любом платье Лавиэлль, которой Таша доставала лишь до плеча, она попросту утонула бы.
Это Элль решила, что платье должно быть чёрным. Как Таша ни боролась за право надеть дымковое белое, шёлковое жемчужно-серое или атласное сиреневое, она добилась только одного: понимания, что принявшая некое решение Лавиэлль Норман несдвигаема, как Дымчатый Пик.
– Туфли, – бросила Элль, когда подшивавшие юбку девушки привстали, торопливо обкусывая нитки. Третья горничная подсунула Таше начищенную обувь и принялась возиться с ремешками, которые застёгивались серебряными пряжками. – Отлично. Спасибо, дорогие, не подвели. Свободны. – Дождавшись, пока служанки удалятся, Элль развернула Ташу лицом к напольному зеркалу, которое лишь пару часов назад заняло место у одной из стен. – А теперь попробуй сказать, что я зря настаивала на чёрном.
Таша посмотрела в стекло, обрамлённое резным деревом.
Незнакомку в зеркале хотелось назвать статной. Изящной. Наверное, даже красивой. Чёрный бархат оттенял белизну кожи, высокая причёска подчёркивала сердцевидную форму лица. По контрасту с лентами цвета ночной мглы волосы отблескивали старым золотом.
Это золото было единственным, что отличало её от зазеркальной тени, лицо которой едва не стало для Таши лицом смерти.
…«твоё прошлое и будущее»… 
– Знаешь, что мне напоминает твой взгляд? – выждав достаточно, чтобы понять, что ответа не будет, выговорила Элль. – Альвийского Королевского Охотника. Который смотрит на человека, забредшего к заповедному озеру Ламанмир, и прикидывает, подстрелить ли его для допроса или избавить от мучений стрелой в спину.
Таша смотрела на своё отражение, чувствуя, как её прошибает холод. И не только от осознания, что слова порождения Зазеркалья, в которые она когда-то отказалась верить, всё же были хоть отчасти пророческими.
Последние дни прошли как в тумане. Она с трудом могла вспомнить, что ела всё это время. Как опустошала подносы с тарелками, которые ей приносили прямо в башню, и оставляла их за дверью. Как встречала закаты. Как ложилась спать и вставала поутру. Как говорила с братьями Сэмперами и танцевала в своей спальне с Лавиэлль, пожелавшей удостовериться, что она в принципе умеет танцевать. Жизнь превратилась в какую-то мутную дрёму, в растянувшийся момент, когда ты уже проснулся в ожидании чего-то неприятного, предстоящего днём, и знаешь, что оно неизбежно, – но пока ещё лежишь в постели, отчаянно надеясь провалиться обратно в сон и забыть об этом.
И она не задавала вопросов Арону. Если на то пошло, они даже почти не виделись. Дэй уходил куда-то раньше, чем она просыпалась, и возвращался ближе к ночи.
С другой стороны, это облегчало жизнь. Таша всё равно не знала, как общаться с ним теперь, когда она подозревала его в причастности к своим бедам. Даже притом что она отчаянно желала этого общения – и его отсутствие заставляло её время от времени чувствовать себя так одиноко и потерянно, как она редко чувствовала за свою недолгую жизнь.
– Я… не уверена, что не зря согласилась на всё это, – вымолвила она едва слышно.
…там, внизу, в бальном зале, куда они с Элль скоро пойдут, её ждала не только сотня незнакомцев, которым ей снова придётся лгать. Там её почти наверняка ждал тот, к встрече с кем она так стремилась – и встречи с кем боялась больше чего бы то ни было. Часть её отчаянно желала покончить со всем любой ценой; другая часть не менее отчаянно хотела сорвать платье и просто остаться в башне. А то и вовсе оседлать Принца и помчаться в ночь куда глаза глядят, подальше от Клаусхебера, врага и всего, что с ним связано.
Что она будет делать, если оправдаются её худшие опасения?
Что она будет делать, если Арон правда…
– Я отлично помню, как волновалась перед своим первым балом, – сказала Лавиэлль, естественно, неверно истолковав её сомнения. – Твой, поверь, ничем от него не отличается. – Знала бы ты, как сильно заблуждаешься,  подумала Таша тоскливо. – Под нашей крышей ты в безопасности. Как только ты покинешь её, от нас никто и никогда не узнает, как тебя найти. Я обещаю. И мы не останемся в долгу. – Пальцы, расцвеченные ледяными метками, деликатно и ободряюще коснулись её плеча. – Я не могу просить тебя перешагивать через себя, когда вы с отцом и так столько для нас сделали, но… Просто побудь сегодня той, кем ты была бы, сложись твоя судьба чуть иначе. Той, кого называли бы «Ваша Светлость» или «Ваше Сиятельство». Может, даже «Ваше Величество». – На лице Элль, маячившем в зеркале над её собственным, мелькнула улыбка. – Кто знает, не посчастливилось бы тебе стать женой короля.
Нет,  внезапно осознала Таша, глядя на своё отражение. Не женой короля.  Никогда она не грезила о том, чтобы быть чьей-то женой. Не мечтала отсиживаться за чужими спинами и прятаться за того, кто за тебя решает твою судьбу.
Не мечтала быть тем, кто в решающий момент выронит клинок и ринется от злодея наутёк вместо того, чтобы нанести удар.

– …тебе не победить меня, Олиар! – надсадно хрипел двенадцатилетний Гаст, вместо колдовской мантии замотанный в старую занавеску, воздевая руки в знак того, что Талир Чёрный последним отчаянным усилием пытается наслать на противника смертоносные чары. – На моей стороне чистая мощь шести стихий и всех волшебных камней короля Клэрмора! 
– Конец твоему бунту настанет здесь, Талир! – яростно и торжествующе кричала десятилетняя Таша, прежде чем уткнуть меч-палку другу под мышку. Восстание Талира Чёрного всегда ужасало её больше, чем деяния всех других злых магов из легенд и летописей; потому роль полководца Олиара, сразившего Талира в легендарной битве на Излучной Равнине, она играла охотнее прочих. – Прими возмездие за Кровавую Пустошь и всех моих друзей, павших на ней! 

…она смотрела на девушку в зеркале. На Таришу Ленмариэль Тариш Бьорк, дочь и внучку королей. Дочь княжича, погибшего Кровеснежной ночью, и принцессы, шестнадцать лет делавшей каждый свой вдох ради неё.
То, что у этой девушки нет и никогда не будет короны, этого не меняло. Не зря ведь в качестве третьей ипостаси ей дали горную львицу, королеву поднебесных хребтов.
Она не побежит от того, кто убил её мать. Кем бы он ни был.
Она не позволит ему увидеть свой страх.
Вспоминая себя в избушке на болоте, держащей меч над плечом мальчика, клявшегося отдать за неё жизнь – вспоминая стремительно, будто погружаясь в глубокую тёмную толщу воды, под которой были похоронены те знания и чувства, в коих до недавних пор просто не было нужды, – Таша прикрыла глаза.
– Думаю, – слова прозвучали неторопливо, будто изрекавшая их хотела дать окружающим возможность насладиться каждым звуком, – пора для нашего появления настала как нельзя более подходящая.
Цепочка колдовского зеркала, по-прежнему обнимавшая её шею, блеснула тусклым, почти неуловимым, почти естественным соломенным бликом.
Элль довольно усмехнулась:
– Тебе лучше войти одной. Так будет зрелищнее. Я вернусь в зал чуть раньше.
Когда Таша посмотрела на Лавиэлль Норман, легко и абсолютно естественно держа подбородок чуть вскинутым, взгляд её светился самообладанием ослепительным, как солнечный луч.
– Наше Величество и не говорили, что мы позволим появиться с нами кому-то ещё.

* * *

– Так вот он какой, – благоговейно выдохнул Джеми, наблюдая за Мастером Адамантской Школы.
В бальном зале, отделанном в вычурном и помпезном стиле прошлого века, выдержанном в голубых тонах от мраморного пола до лепнины под потолком, царил взволнованный музыкальный шум. Часть речей, поздравлений и подношений миновала, и поток сиятельной публики схлынул, оставив в дальнем конце зала драгоценную пену даров. Следом остались позади и первые танцы; теперь кружащиеся пары обрамляло собрание первейших малэн, благороднейших энтаро и светлейших герцогов, щедро разливавших елей светских бесед в воздухе, полном цветочной сладости и ароматов духов.
Все они ждали церемонии передачи наследия Норманов, – которую предстояло засвидетельствовать Мастеру Иллюзионисту, беседовавшему с Ореком через две колонны от той, рядом с которой примостились Джеми с Леограном.
– Кто? – рассеянно спросил без пяти моментов герцог Броселианский, не сводя взгляда с двустворчатых дверей в зал, к которым вели десять ступеней широкой лестницы.
– Мастер. – Джеми в свою очередь не сводил взгляда с молодого человека, смеявшегося подле Орека. Сам герцог в зелёном с золотом, казалось, сбросил десяток лет; геральдический цвет Норманов он умышленно уступил племяннику, теперь подметавшему пол церемониальным плащом, где серебряные ирисы распускались на насыщенном синем бархате. – Всю жизнь мечтал увидеть хоть одного преемника тех, кого обучал сам Ликбер Великий!
– А, вы об этом. – Леогран нервно заправил медные волосы за уши: возвращения сестры и явления Таши он ждал с куда большим волнением, чем, пожалуй, пристало наместнику Его Величества. – Могу вас познакомить, если хотите.
Оркестру, выводившему в углу весёленькие танцевальные мелодии, перезвоном аккомпанировали подвески хрустальных люстр; вместо свечей в них горела сотня маленьких волшебных огоньков, отражавшихся в гладком мраморе пола сонмом светлячков. Окна по обеим стенам распахнули настежь, впуская в зал тёплый летний ветер. Между гостями лавировали слуги с бокалами игристого вина, потеющими на подносах.
Джеми по идее положено было бы волноваться не меньше Леограна. В конце концов, если верить их королеве, прямо сейчас где-то тут бродил её враг, и не зря Алексас настоял на том, чтобы на сей раз прихватить с собой шпагу.
К стыду своему, пока он с трудом мог думать о чём-либо, кроме того, что сейчас лишь десяток шагов отделяет его от одного из величайших волшебников страны. Одного из Шестерых. Того, кто был сильнее даже магистра Торнори.
– А мы… не отвлечём их? О чём они так увлечённо беседуют?
– Для всех остальных – полагаю, о предстоящей церемонии и магическом фейерверке, который за ней последует.
– А для нас? – сделал логичный вывод Джеми.
– Ставлю на то, что они обсуждают свои предпочтения в редких винных сортах. – Отстранившись от колонны, Леогран направился вперёд; его нервная походка напоминала о слегка сжимаемой и тут же расправляющейся пружине. – Идёмте уже. Полагаю, время на знакомство у нас есть.
– Джеми, – произнёс Алексас, – думаю, нам не стоит привлекать к себе лишнее…
– Я тебя не так часто о чём-то просил, но пожалуйста, можно, можно? Я буду осторожен, обещаю! И лишнего не скажу!
Тяжёлый вздох брата Джеми предпочёл истолковать как знак согласия.
– А, Леогран! Как раз выражал вашему дяде сочувствие в связи с его развалившимся вторым браком, – когда они приблизились, произнёс Мастер – высокий, ладный, с тонкими чертами светлого веснушчатого лица. – Надеюсь, вы с Элль не успели слишком уж привязаться к своей тётушке. Жалею, что так с ней и не познакомился.
Тон был исполнен сочувствия, но в голубых глазах искрился смех. Кудри золотым облаком вихрились над высоким чистым лбом. Говорил Мастер быстро, почти скороговоркой, и слегка картавил, что добавляло звонкому голосу привлекательную мягкость.
Он казался немногим старше близнецов Норманов, но Джеми знал, как обманчива внешность магов. Особенно тех, чья сила позволяла им стать Мастерами Школ.
– Ты не много потерял, Верм, – сообщил Орек сухо. Норманы решили замолчать правду о семейной трагедии – разглашение её вызвало бы много проблем, неизбежно приводящих к прибытию стражи и подкошенной репутации семейства. Посему в глазах света Орек просто тихо развёлся с супругой, причём уже пару месяцев как, после чего отправил её восвояси.
– Откровенно скажу, до последнего был уверен, что сегодня буду закреплять титул не за Лео. – За предельно дружелюбным тоном Джеми послышались когти, спрятанные в мягких лапах. – Учитывая, что ты, как выяснилось, тоже потерял статус примерного супруга… Не заключи Лео обручальный договор, ситуация вышла бы сложная.
– К счастью, я заключил, – коротко отозвался Леогран. – Впрочем, у нас ещё будет время поговорить о моей помолвке. Пока позвольте представить вам Джеми Кармайкла. Джеми, перед вами один из шестерых Мастеров Адамантской Школы, он же Мастер Иллюзионист, любезно позволяющий называть себя Мастером Вермиллионом.
– На самом деле всем Норманам и их друзьям дозволено и простое «Верм», но разве их в этом убедишь, – сказал Иллюзионист с широкой улыбкой, рисунком которой можно было бы иллюстрировать в букварях слово «лукавство».
Конечно же, он был в белом. Цвет Адаманта, цвет Альденвейтса, цвет Школы Волшебников и её Мастеров. Цвет Ликбера, положившего начало всему этому. Джеми вдруг задумался, не были ли первые кусты шиповника, цветы которого теперь окружали Клаусхебер светлой пеной, высажены лично Лиараном Норманом, желавшим даже в родовое гнездо своей династии внести капельку белизны родной Школы.
– Это такая честь для меня, – сказал Джеми, почти заикаясь.
– Колдун, верно? И уже пятая ступень? В твоём-то нежном возрасте?
Джеми кивнул, нисколько не удивившись, что Мастер видит такие вещи не хуже чтецов.
– Может, порадуешь меня и именинника заодно каким-нибудь несложным мороком? – добродушно предложил Иллюзионист. – Пойму, если не захочешь утруждаться во время бала, но иллюзии – моя маленькая слабость, сам понимаешь.
– Верм, – произнёс Орек, по случаю праздника нацепивший на лицо самую общительную и дружелюбную маску из тех, какие способен примерить человек, желающий скрыть от всего мира свежую кровоточащую рану в душе, – дай мальчику отдохнуть. Это же праздник, а не экзамен, в конце концов.
– Нет-нет, – выпалил Джеми. – Я и правда неосмотрительно не подготовил Леограну-энтаро подарок. Буду счастлив это исправить.
Кому тут ещё делают подарок,  подумал он, торопливо разминая пальцы. Возможность получить совет от Мастера Адамантской Школы выдаётся далеко не каждому колдуну. Не все колдуны, правда, этой возможности жаждали (всё-таки Адамантская и Камнестольнская Школы соперничали всё время своего существования), но Джеми никогда не относился к волшебникам с предубеждением. Скорее наоборот.
Он много раз думал о том, что, сложись всё чуть иначе, сейчас он точно жил и учился бы в Школе, основанной Ликбером.
Бегло сплетя в уме заклятие, Джеми на одном дыхании произнёс нужные слова. Подчиняясь взмаху его руки, из голубого мрамора рядышком беззвучно забил ключ с прозрачной искристой водой, заставившей ближайших гостей испуганно расступиться. Впрочем, не успев добраться до их туфель, вода волной поднялась с пола – и обернулась стайкой маленьких хрустальных птиц, мерцающих в ярком свете алмазным блеском. Вспорхнув над головами присутствующих, птицы полетели к люстрам под потолком, но прежде, чем достичь цели, рассыпались дождём из лепестков синих ирисов, щедро осыпавших волосы и плечи зрителей и тут же растаявших, едва коснувшись их одежд.
Иллюзионист первым ударил ладонями друг о дружку, словно давая добро герцогу, Леограну и ближайшим гостям присоединить к звукам музыки радушные аплодисменты.
– Знакомый почерк, – поощрительно заметил Иллюзионист, ещё не закончив хлопать. – Тебя учил магистр Торнори?
…всего за миг рухнув с высей заслуженной гордости в пропасть потерянности и испуга, Джеми облизнул пересохшие губы.
– Откуда…
– Сталкивались за жизнь. Доброй души старик, долгих лет здравствования ему. К тому же мой тёзка, а я, честно сказать, с ходу испытываю к тёзкам подчас неоправданную симпатию. К счастью, это не тот случай.
Джеми уставился на замшевые туфли, выглядывавшие из-под белой мантии.
То, что о его учителе Иллюзионист до сих пор говорил в настоящем времени, ударило больнее, чем он мог ожидать.
Мастер Иллюзионист не знал о смерти Вермиллиона Торнори. Наверное, мало кто пока об этом знал. В той злополучной новостной заметке, которую Арон зачитывал в Подгорном, его имя, видимо, не упоминали, – и хорошо, если где-то вообще написали о том, что магистр погиб в пожаре.
– …и в своём деле профессионал, пусть его подход немного устарел, – закончил Иллюзионист, всё это время говоривший что-то, что Джеми уже не расслышал. – Позволишь дать совет?
Тот поднял тоскливый взгляд обратно на лицо под золотыми кудрями, понимая, что теперь данное предложение вызвало в нём куда меньше радости, чем вызвало бы ещё момент назад.
– Твоё заклятие, – сказал Иллюзионист, то ли старательно делая вид, то ли действительно не заметив перемены его настроения. Леогран и вовсе уже изучал прежним вопросительным взором двери в зал, в то время как Орек потягивал вино из бокала, отстранённо глядя в сторону поверх людских голов. – Оно вышло складным, но слишком громоздким. Вместо тринадцати слов его легко было уложить в пять. Даже на твоей ступени.
– Это невозможно, – отозвался Джеми раньше, чем понял, что и кому отвечает. – Заклятие – просьба к миру. Иные просьбы нельзя сформулировать короче, чем они есть. Особенно если твои силы пока не так велики, чтобы ты заставил себя слушать.
…нет, магистр говорил ему: однажды он сможет обходиться без того, чтобы произносить магические слова вслух. Но это не значило, что можно обойтись без самих слов – или без нужного  количества слов.
– Спорим? – свойски подмигнул Иллюзионист, прежде чем сделать маленький шаг назад. – Следи за руками… вернее, за губами. Сам понимаешь, мальчики моего почтенного возраста и положения предпочитают не проговаривать заклятия, но специально для тебя сделаю исключение.
Он произнёс слово. Всего одно.
Пол вокруг белой мантии распустился поляной синих маргариток; зал откликнулся на это всплеском восторженного смеха. Следом маргаритки взлетели огромной стаей стрекоз, блестящих, как клинок из василькового металла, почти заглушивших старания оркестра потрескиванием крыльев.
То, что стрекозы складываются во что-то иное – тоже крылатое, но куда более массивное и зубастое, – Джеми заметил не сразу.
Соткавшись из сонма насекомых, словно из полупрозрачного облака, на глазах обретая цвет и плотность, синий дракон взмахнул крыльями, развернувшимися над залом вторым потолком. Порыв ветра взъерошил Джемины волосы и заставил почти все огни погаснуть, погрузив помещение во мрак. Под испуганные крики и истеричные взвизги захлебнувшихся корд дракон выдохнул трещащее сапфировое пламя – его языки текучим жарким водопадом пролились на пол. Миг спустя там, где они коснулись пола, мрамор выпустил из себя светящиеся ирисы и розы, сплетённые из синего огня, благоухавшие так, что воздух вокруг них впору было намазывать на хлеб вместо сладкой пасты. Затем и сам дракон рассыпался маргаритками, из которых появился; не успели они упасть наземь, как морок исчез – и оказалось, что нет ни цветов, ни ароматов, ни жара, ни ветра от огромных крыльев, и волшебные огни исправно горят, озаряя замершую толпу и молчащих музыкантов.
Шквал аплодисментов обрушился на Иллюзиониста грозовым ливнем.
С широкой улыбкой тот поклонился публике – четыре раза, во все стороны, как артист, далеко не в первый раз принимающий благодарность неистовствующих зрителей за прекрасный номер.
– Слова – то, что мы сами наделяем смыслом. Лишь наша вера, наше сознание придают им то значение, которое мы считаем истинным, – буднично пояснил Иллюзионист, вновь повернувшись к Джеми, когда шум немного утих. – Тот же принцип, что с жестами: для многих магов они облегчают процесс колдовства, тем не менее не являясь необходимыми. Большинству волшебников и колдунов легче направить заклятие в цель, если они на неё укажут, и легче концентрировать стихийную энергию, если они почувствуют, как собирают её в ладони. Однако, по сути, всё это – не более чем фантазии в людских головах. Да, должным образом мир откликнется далеко не на каждую волшебную фразу, и многое зависит от силы того, кто её произносит, но отсеки всё лишнее, пока не останется чистая суть, найди её – и однажды весь смысл иллюзии, заклятия, проклятия сократится для тебя до одного верного слова. Хотя начинать всё же советую с пяти. Как говорил мой наставник, на свете есть мало фраз, которые невозможно уместить в пять точных слов, если убрать всю шелуху.
…в это мгновение Джеми вдруг понял, что влюбился. За два момента – так же крепко, как когда-то за две страницы раз и навсегда полюбил Джорданесса; той же чистой непорочной любовью к магии (и всему, что с ней связано), с которой познакомился, когда сотворил своё первое заклятие.
Как жаль, что он слишком хорошо понимал: даже слёзные мольбы на коленях и самые жалобные стенания на тему «возьмите меня в ученики» никак и ничем не помогут. Мастера Адамантской Школы испокон веков учили только тех, кто поступал в Школу.
Хотя если стенать очень, очень, очень  жалобно…
То, что рядом с герцогом и его племянником стоит Лавиэлль, Джеми заметил не сразу. Как и то, что музыканты не спешат опять ударять по струнам, и теперь на входные двери помимо Леограна смотрят все гости в поле зрения. Смотрят так, что, поворачиваясь, Джеми ожидал увидеть кукловода собственной персоной во всём своём злодейском блеске. Или по крайней мере ещё одного дракона.
Таша стояла на верхней ступеньке лестницы в голубой зал, окутанная тишиной ожидания и шёпотом пересудов. Чёрный бархат её платья поглощал свет, сияя звёздами хрустальных капель, и эти звёзды рождали странные тени за её спиной, мерцающие ртутным блеском туманов Зазеркалья.
Когда она сделала шаг, цокот каблука по каменной ступени прозвучал звоном спущенной тетивы.
– Ваша суженая, Леогран? – втихомолку уточнил Иллюзионист.
Сглотнув, словно от испуга, не отрывая глаз от девушки, спускающейся с выверенной неторопливой грацией той, что пристало всегда приходить последней, Леогран кивнул.
Иллюзионист присвистнул.
Пока Таша двигалась сквозь расступающуюся толпу к виновникам торжества, серебристые тени шлейфом плыли за ней. Вглядываясь в них, слушая шепотки, расходившиеся среди гостей кругами на воде, Джеми ощутил, как по рукам его бегут знакомые мурашки. Что за магию он чувствует на сей раз? Арона? Чары оборотня, приковывающие взгляды смертных мотыльками, вязнущими в гибельном меду? Нечто иное?..
Она шла неторопливо, кивая людям вокруг себя, будто стараясь приветствовать каждого. Не знай Джеми, что она высматривает в толпе того, кому обязана своим присутствием на этом блестящем собрании, он едва ли смог бы истолковать это как-то иначе, нежели дежурной любезностью.
– Прошу прощения, что не смогла принять участие в поздравлениях. Дурно себя чувствовала, – произнесла Таша, наконец подступив к жениху. – Вы, должно быть, Мастер Вермиллион?
По тому, как небрежно и абсолютно естественно она подхватила Леограна под руку, Джеми никогда не сказал бы, что несколько дней назад она не знала о его существовании.
– Обычно я прошу Норманов и будущих Норманов называть себя Верм, – отозвался тот, изучая девушку перед собой, словно на редкость интересный морок, – но теперь боюсь дать Лео лишний повод для ревности, ведь я намерен просить вас почтить меня по крайней мере двумя версами.
Таша рассмеялась. Держалась она безукоризненно вежливо, очень приветливо, но расстояние между ней и всеми остальными казалось непреодолимым.
То было расстояние, отделявшее самого высокородного, самого приближенного подданного от королевы. Слугу – от госпожи, распоряжающейся его судьбой.
– Предлагаю сойтись на Вермиллионе-энтаро, и версы ваши. – Собственнически сжав ладонь Леограна, переплетя свои пальцы с другими, испещрёнными ледяными метками, она нашла взглядом изумлённые глаза Орека. – Приступим к тому, ради чего мы здесь. Не стоит заставлять гостей ждать ещё дольше.
Мельком кивнув Джеми, слушавшему молчание в своей голове – пугавшее даже больше того, что Алексас хранил во время переделки с призраком, – она сама повела Леограна к центру зала, чтобы нынешний герцог Броселианский и Мастер Адамантской Школы могли верной свитой последовать за ней.
…пожалуй, лучше бы дракон.

Церемония прошла быстро, и участие Таши в ней на деле было куда скромнее, чем могло показаться. Её спросили, действительно ли она согласна стать будущей герцогиней Броселианской. После утвердительного ответа Орек продемонстрировал обручальный договор, который Таша и Леогран подписали, а сам Орек заверил два дня назад (к счастью, на бумаге даты не проставлялись). Девушке надели на палец и тут же сняли ритуальное рунное кольцо, показавшее, что она готова подарить Норманам здоровых наследников (эту часть не только Норманы, но и многие гости считали несколько унизительной, однако деваться было некуда). После чего она отступила в сторону, чтобы Мастер Иллюзионист мог торжественно объявить Леограна новым законным герцогом Броселианским.
Это не отменяло того, что многие взгляды были прикованы к ней, даже пока Таша стояла в стороне. И когда она снова оказалась рядом с женихом, чтобы принимать поздравления с помолвкой, которыми Леограна осыпали заодно с другими, то отвечала на каждый из этих взглядов своим, изучавшим собеседника с ласковым вниманием.
– Ты ведь знаешь, – сказал Алексас неслышно, пока они с братом наблюдали за происходящим, привалившись к колонне поодаль, – что я ненавижу больше всего на свете?
– Проигрывать, оставаться в дураках и варёную капусту, – ответил Джеми не задумываясь.
– Забудь про капусту. Про проигрыши пока тоже. А про дураков… Когда ты в последний раз видел в зале нашего святого отца?
Джеми растерянно оглядел толпу поздравителей, понемногу иссякавшую: большая часть гостей уже вновь разбилась по танцующим парам или разбрелась по углам и диванчикам у стен.
В зал они с дэем проходили вместе. Но с тех пор, как они разошлись в самом начале бала, ему и правда ни разу не попалась на глаза фигура в фортэнье.
– И почему он не здесь? – пробормотал Джеми. – Если всё так, как Таша думает…
– …то сегодня она нуждается в защите едва ли не острее, чем когда-либо. И его отсутствие может значить только две вещи: либо он по каким-то своим причинам не счёл нужным её защищать, либо попросту знает, что защищать её не требуется. Последнее заодно объяснило бы, почему он согласился на это безумие без всяких возражений.
Джеми внезапно ощутил себя так неуютно, будто вместо замкового зала он оказался в промозглом тёмном лесу.
– Он знал, что ей не грозит опасность? Что кукловод не придёт?..
– Не исключено.
– Но он мог просто проверить всех гостей, удостовериться, что кукловода среди них нет, и уйти.
– А уходить зачем? Потому что всем отцам слишком невыносимо вдруг увидеть и признать своих маленьких девочек выросшими?
– Потому что вряд ли он хочет попадаться лишний раз на глаза всем присутствующим!
– Тоже верно, – подумав, нехотя согласился Алексас. – Особенно, подозреваю, ему не хочется встречаться с Мастером Адамантской Школы. У него же есть причина, по которой он предпочитает оставаться известным разве что в узких кругах.
Джеми кивнул. Нахмурился, осознав, что кивнул раньше, чем действительно понял смысл высказывания.
Нет, он и правда знал, что у Арона Кармайкла есть причина не привлекать к себе внимание широкой публики. Помнил. Очень твёрдо. Помнил даже, что эта причина как-то связана с тем, кто он.
Вот только…
– А ты помнишь, – спросил он неуверенно, – какая это причина?..
Ответить брат то ли не смог, то ли не успел: к колонне по обе стороны от него примостились близнецы Норманы, наконец освобождённые на этот вечер от всех великосветских обязанностей.
– Признаться, Кармайкл-энтаро, ваша сестра сумела меня удивить, – сказала Элль, прежде чем глотнуть вина. – Не будь она приёмной, пошутила бы, что вашему отцу её подкинули.
– Что ты с ней сделала, пока её одевала? – едва слышно поинтересовался Леогран. – Заколдовала? Подменила? Откопала из-под земли цверга и за час изготовила куклу с её лицом?
Все трое посмотрели на Ташу, танцевавшую с Иллюзионистом обещанный верс. Среди пестроты бархатных и шёлковых одежд чёрно-белая пара выделялась бы, даже если б вокруг неё сама собой не образовалась почтительная пустота: гости предпочитали наблюдать за подобным зрелищем, а не мешать ему.
Вермиллион танцевал как-то даже возмутительно хорошо для Мастера – со вступлением в должность те издавна отрекались от семей и возможности завести оную. В поворотах танца видно было, как он спрашивает девушку о чём-то, а та смеётся так заливисто, словно самой большой печалью в её жизни были каблуки, безнадёжно стесанные после таких же блестящих сборищ. Они даже казались чем-то похожими – и могли сойти за брата и сестру куда успешнее, нежели когда рядом с Ташей стоял Джеми.
– Просто платье такое. Вся душа в потёмках, – пожала плечами Элль. Переведя взгляд левее, вдруг поспешно юркнула за колонну: – О нет…
– Что такое?
– Там Ролана! Мне её жалобных глаз во время поздравлений на год вперёд хватило!
– Сестра герцогини Эмбенской? – Леогран сощурился, завидев девушку в маково-алом шёлке, печально бредущую сквозь толпу. – Думал, у вас всё в прошлом.
– Так и есть. Попробовал бы только донести это до неё, а то у меня не выходит.
Джеми не слушал их, наблюдая за тем, как по окончании танца Мастер ведёт к законному жениху Ташу, по пути обзаведшуюся потным бокалом холодного вина.
Откровенно говоря, последнюю пару дней общество Элль вообще вызывало у него куда меньше трепета, чем положено испытывать юнцу вроде него в обществе прелестной лэн из своих грёз. Просто для трепета было не самое подходящее время, а запирать свои чувства в чулане где-то на задворках сердца, если того требовало дело, они с Алексасом оба умели почти в совершенстве.
– …Морли, стало быть, – говорил Мастер, когда чёрно-белая пара подошла достаточно близко, чтобы Джеми смог их расслышать. – Как любопытно. Откровенно говоря, подумал об этом сразу, как вас увидел.
– Неужели порода Морли столь хорошо известна, что каждому бросается в глаза? – спросила Таша, придерживая бокал с очаровательной небрежностью.
Лучше пусть в глаза бросается порода Морли, чем Бьорков,  подумал Джеми. Что ни говори, их королеве повезло, что в рулетке с судьбой она выиграла внешность отца, а не матери.
– Она достаточно хорошо известна мне, – улыбнулся Мастер. – Представьте себе…
– Значит, Орек-энтаро предпочёл видеть своего племянника женатым на дочери изменников.
Новый голос, высокий и надрывный, без труда перекрыл бальный шум.
Когда Мастер с Ташей, обернувшись, расступились, Джеми увидел смуглую девушку, окутанную лазоревой пеной воздушного платья. Тёмные волосы прижимала к голове серебряная сетка, карие глаза смотрели на Ташу с такой ненавистью, которой не ждёшь от человека, увиденного впервые в жизни.
– Лилла…
Леогран выдохнул это куда более растерянно, чем в тот миг, когда стоял перед Алексасом обезоруженный.
– Таша, это Лилламор Дэрдан, – произнесла Элль сдержанно, разбивая неловкую паузу. – Они с моим братом… были почти помолвлены.
– Да, и Орек-энтаро не далее чем три месяца назад отказался подписать наш обручальный договор, сказав, что считает своего племянника слишком юным для брака. – Сощуренные глаза Лиллы отливали малиновым; блики, рассыпавшиеся по радужке, напоминали о перебродившем вине. – Однако я предположила, что дело в чём-то другом, и как же приятно оказываться правой.
На всю ненависть, обрушившуюся на неё ледяным потоком, от которого даже Джеми слегка тряхнуло, Таша ответила сочувственным наклоном головы.
– Мне жаль, что Орек оскорбил вас, Дэрдан-малэн. Уверена, он не в полной мере осознавал, кому отказывает. За короткое время он потерял почти всю семью, в такой ситуации неверные решения простительны.
Её голос обволакивал спокойствием, словно бархатный покров, но этот бархат лишь разрезался о кривую улыбку Лиллы, как о зазубренный нож.
– Что ж, решение ввести вас в семью точно  было неверным. Ему стоило бы вспомнить, что плоды часто наследуют болезнь дерева, его породившего, а от измены короне и до супружеской недалеко.
Спрашивать, откуда ей стало известно о Морли, если на церемонии к Таше торжественно обращались как к Тарише Кармайкл, было бессмысленно. Норманы прекрасно понимали, что Ташин «секрет» перестанет быть таковым, едва о нём услышит хоть кто-то из собравшихся в зале, – и распространится тем быстрее, чем горячее услышавший будет клясться и божиться, что тайна эта умрёт вместе с ним.
– Мы не в ответе за то, какие решения принимали наши родители. А вот за те, что принимаем мы сами – в полной мере. – Мастер улыбался, однако при взгляде на эту улыбку трудно было избавиться от ощущения, что под ней прячутся клыки. – Вам, к примеру, не мешало бы избрать молчание.
– Всё в порядке, Вермиллион-энтаро, – заверила Таша. – Я понимаю, что Дэрдан-малэн в расстроенных чувствах.
– Скажи одно, – сказала Лилла, не обращая никакого внимания на все попытки собеседницы заключить мирный договор. – Тебе есть хоть какое-то дело до того, кто он сам, а не до его титула? Ты правда думаешь, что можешь вернуть с его помощью то, что отняло у тебя восстание, потому что твои родители были слишком глупы, чтобы выбрать правую сторону или хотя бы выжить?
Таша снова наклонила голову.
К другому плечу, уже без сочувствия.
– Лилла, – ровно выговорила Элль, – ты переходишь всякие…
– А что думали вы? – мягкий Ташин голос без малейших усилий перекрыл и слова младшей из близнецов Норман, и бальный шум, окутывавший их звуками, точно пёстрой шалью, сотканной из обрывков музыки, смеха и разговоров. – Ваш род, если не ошибаюсь, не может похвастаться ни особой древностью, ни славными предками, вошедшими в легенды.
– Я любила его! – Лилла сорвалась почти на крик. – Я ради него готова была пойти против матери, которая считала, что мне можно найти жениха, чьё лицо не будет вызывать у неё отвращения! А мне было всё равно, потому что я люблю Лео таким, какой он есть!
– Да что вы говорите?
– И не смей надо мной смеяться! Думаешь, ты бы стояла сейчас на этом месте, если бы тебе не повезло родиться в семье, в которой ты родилась?! Зато как, должно быть, гордились бы твои матушка с отцом, если б не гнили в могиле!
Крик близнецов «Лилла!» совпал с неосознанным движением Джеми, вскинувшего руку, чтобы заставить язык прекрасной лэн на ближайшую пару часов превратиться в бесполезный кусок мяса; совпал с плеском, с которым пролилось на пол недопитое Ташей вино, и отвратительным стеклянным хрустом, с которым бокал лопнул в Ташином сжатом кулаке.
Она разжала пальцы, позволив осколкам зазвенеть по голубому мрамору. Посмотрела на ладонь, кровь с которой капала в растекавшуюся у подола её юбки винную лужу, окрашивая ту алым; посмотрела так равнодушно, словно разучилась чувствовать боль давным-давно.
– Прошу прощения. – Таша задумчиво тронула крупный осколок, застрявший в ране, торчавший из неё чудовищным украшением. – Я такая неловкая. – Она подняла взгляд, безмятежно улыбнувшись Лилле, наблюдавшей за ней с той же оторопью, что сковала тело и губы Джеми. – Всё же, Дэрдан-малэн, я протяну вам руку дружбы. Хотите вы того или нет.
Прежде чем кто-либо успел опомниться, кисть её нашла и сжала кисть Лиллы – и та вскрикнула, когда острая грань взрезала её кожу.
– Несколько советов на будущее, – крепко сжимая девичьи пальцы, вгоняя стекло в свою и чужую руку, вымолвила Таша проникновенно. – Не судите о ситуации по собственным домыслам. Не судите о человеке по тому, что видите снаружи. И, причиняя боль, будьте готовы её терпеть. – Её застывшая улыбка и правда напоминала кукольную. – Если хотите знать, почему сегодня рядом с Леограном стояла я, а не вы, посмотрите в зеркало. Смотрите до тех пор, пока не разглядите там особу, в словах, мыслях и существовании которой меньше смысла, чем в самом коротком и бессмысленном слоге обручального договора, на котором вы так хотели видеть свою подпись.
Наконец выпустив вырывающуюся руку, Таша проводила взглядом Лиллу, пятившуюся от неё спиной вперёд, словно от чудовища. Когда та, пару раз столкнувшись с кем-то, исчезла в толпе, всё с той же неестественной улыбкой, не дрогнув, вытащила осколок из раны – и, кинув его на пол к остальным, отвернулась.
– Прошу меня извинить. Я вдруг ощутила острую необходимость подышать свежим воздухом, – бросила Таша через плечо, прежде чем чёрной кошкой скользнуть к выходу из зала. – И побыть одной .
Кровавые капли на голубом мраморе отмечали её дорогу путеводными вехами, тут же стиравшимися, когда на них наступал очередной гость, которому было не до того, чтобы замечать чужие раны. Бал, в конце концов, к подобному не располагал.
Норманы и Мастер провожали глазами Ташу и ртутную тень, уходившую вместе с ней. Вопрос «что это было?» не прозвучал, но висел в воздухе так отчётливо, что почти вырисовывался над их головами сверкающими буквами.
– Поскольку ты ожидаемо не понял, что это та часть, где ты бежишь за девушкой, невзирая на все её пожелания «побыть одной», – сказал Алексас, – отдавай тело мне.

Они нагнали Ташу в музыкальной гостиной, сегодня открывшейся за той дверью, которая до того приводила гостей в картинную галерею. Исчезли портреты, исчез длинный коридор, зато появилась небольшая светлая комната, где расписному пианофорте у стены составляли компанию уютные диванчики и целая коллекция корд, выставленных в шкафах за стеклом. Должно быть, работы Орека, а может, и его учителя.
Только зеркало у стены осталось неизменным. Обитатели особняка должны были иметь возможность сбежать вне зависимости от того, какое сегодня число. И едва ли то были два разных зеркала: скорее одно, которое единственное из всех вещей оставалось на месте, пока менялась вся обстановка вокруг него.
Таша стояла у открытого окна в сад, в лунной темноте, которую прорезал лишь блеск одинокой лампадки на стене, и в тишине, размываемой отзвуками далёкой музыки.
– Я сказала, что хочу побыть одна, – произнесла она, когда Алексас подошёл ближе.
– Считайте меня вашей тенью. А тени обычно как раз не считаются. – Он развязал шейный платок, который ему к балу щедро одолжил Леогран: отрез белого шёлка с кружевной оторочкой. – Вашу руку. Без сердца, не беспокойтесь. Оно вам ещё самой пригодится.
Таша молча наблюдала, как Алексас ощупывает израненную ладонь, убеждаясь, что стекла в ней не осталось, и перевязывает её платком. Наблюдала так неподвижно, будто это была не её рука.
– Меня поражают многие ваши способности, но одна из них напоминает о себе чаще других. А именно – ваш поразительный дар находить неприятности… или притягивать их, дабы они нашли вас. – Алексас бережно затянул хитрый узелок, закрепляя импровизированный бинт на девичьей кисти. – Утешает одно: выпутываетесь вы из них почти так же легко. Даже умереть умудрились всего-то на пару моментов, испортив слушателям, которые однажды будут внимать балладе о ваших приключениях, возможность на этом месте прорыдаться всласть.
– Пока. Пока выпутываюсь легко. – Таша отстранённо согнула и разогнула пальцы. – Если можно назвать это выпутыванием, когда я продолжаю безнадёжно дёргаться в сетях, в которые меня поймали.
Алексас думал, что возразить, пока она неслышно переступала по ковру ближе к распахнутым створкам. За ними далеко внизу струилась вода в фонтане и Камне, окружённом яркими нитями бумажных фонариков и гирлянд, развешанных на кустах шиповника.
– Знаете, что самое отвратительное? – заговорила Таша, не дождавшись, пока Алексас определится с ответом. – Мне это понравилось . Гримаса боли на её лице. То, что я смогла причинить ей боль – в ответ на ту, что причинили мне. Хотя по сути она просто глупая маленькая девчонка.
– Она старше вас, насколько могу судить. – Над этими словами долго думать ему не пришлось.
– Это не я, Алексас. Я никогда не хотела причинять боль кому-либо. Звери внутри меня могли делать это, я – нет. А если это я… – она оглянулась на него. – Мне не нравится быть такой.
Второй раз за всё время их знакомства Алексас прочёл в её глазах беспомощность.
То, что рядом с ней он тоже часто чувствует себя куда более беспомощным, чем ему хотелось бы – вот как сейчас, – бесило до потери пульса. Тяжело уберечь кого-то от колдуна, что могущественнее тебя стократ, и ещё тяжелее оберегать кого-то от него самого.
– Вы говорили, что играли на корде, – произнесла Таша, видимо, заметив шкаф с инструментами за его плечом.
– Да.
– Сыграйте мне. Пожалуйста.
В другое время он стал бы возражать. Ненавидел показывать посторонним то, что считал несовершенным; а в том, что после огромного перерыва в занятиях его игра будет далека от совершенства, он не сомневался. Но мольба в её голосе вынуждала забыть о принципах.
Долго выбирать корду он не стал. Просто открыл ближайший шкаф и взял ту, что смотрела прямо на него. Проведя смычком по струнам, поморщился и подкрутил колки, возвращая залежавшемуся инструменту строй. Наконец удовлетворившись услышанным, кивнул. Корде не мешало бы ещё вызреть (должно быть, одна из не столь давних работ Орека), но звучала она неплохо. Как Алексас успел узнать, Орек унаследовал дело Вилердана; Алексас никогда не считал его корды лучшими, предпочитая Аматори, но понимал тех, кому они нравились.
Пальцы сами легли на гриф, и ладонь повела смычок, выводя первую фразу «Баллады» Шоссори.
Сначала звуки были неровными, нервными, не совсем уверенными. Затем сами повели за собой, заставляя забыть о страхе и долгой разлуке со струнами, оставляя только музыку, которая рисовала мечты и открывала глаза на явь, рождалась с каждой нотой и умирала со следующей. И всё, что так давно хотелось выплеснуть, прорвалось наружу; не криком, не словами, которые Алексас Сэмпер носил в себе уже слишком долго, а плачем и смехом корды. Мелодией, полной надежды и боли, улыбок и слёз, говорившей о том, чего он никогда не стал бы – да и не смог бы, наверное – выражать вслух. Она проливалась в мир из пустоты, сокрытой между изгибами тёмного дерева, и рождала блаженную пустоту в сердце, наконец освобождённом от терзавшей его ноши.
Когда последняя трель истаяла в прозрачности ночного воздуха, а эхо её унёс в окно бархатный ветер, Алексас медленно опустил руки. Послушав звучание тишины, открыл глаза, встречая Ташин взгляд, из которого наконец ушла беспомощность.
– Что это? – спросила она.
– «Баллада» Шоссори.
Таша кивнула так, словно это ей о чём-то говорило. Впрочем, могло и говорить: в деревне едва ли доведётся часто слышать корду и произведения, которые для неё писались, но Шоссори был придворным композитором Бьорков, и Ленмариэль могла рассказывать дочери о нём.
– Спасибо. Это прекрасно.
Три простых слова заставили его усмехнуться и поклониться, прежде чем вернуть инструмент в шкаф, всё ещё чувствуя приятное тепло в кончиках разыгранных пальцев.
…когда маленьким он представлял себе, как играет для Ленмариэль Бьорк, в этих мечтах тоже были замок и королевская благодарность. Теперь поменялся замок, поменялась королева, но суть осталась неизменной.
Ещё бы остался неизменным он сам – и способным в полной мере ощутить радость, а не чувство, что он выжег себя дотла. Пусть даже на этой выжженной почве теперь могли взрасти зелёные побеги.
– Его не было там. Моего врага. Или я не узнала его, – произнесла Таша за его спиной, пока Алексас укладывал корду на полку. – А ходить и пытаться подольше поговорить с каждым из сотни гостей… Всё это было зря.
– Зато вы произвели неизгладимое впечатление на Мастера Школы, – откликнулся он, оборачиваясь, даже не стараясь скрыть, что его это не удивило. – Обзавестись таким другом всегда полезно.
– Я думала, что смогу хоть в чём-то его  переиграть. Так наивно с моей стороны. – Издав неловкий смешок, она наклонилась вперёд, облокотившись на подоконник. – Я пытаюсь переиграть того, кто в отличие от меня хотя бы знает, что это за игра. А мне остаётся только угадывать, прятки это, салки, карты или аустэйн, и это невыносимо – пытаться угадать действия и намерения того, кого вообще не знаешь. И что теперь я должна делать? Почему он бездействует? Чего от меня хочет? Чтобы я ехала в Адамант и пробовала найти его там? Но он написал «встретимся в Пвилле»…
Она осеклась. Перевела дыхание, думая о чём-то.
– Видимо, мне придётся снова поговорить с ним, – решившись, вымолвила Таша затем. Застывший взгляд её был устремлён на разнаряженную толпу, струившуюся по садовым дорожкам под ними.
– Как…
– Кроме записки он оставил мне зеркало, через которое я могу с ним связываться.
Внизу маленькая фигурка в белом вскинула руку, сплетая паутину заклятия.
Первый салют вспыхнул в небе, казалось, прямо напротив окна гостиной. Он рассыпался на сотни маленьких звёзд, сложившихся в белоснежный, на глазах распустившийся цветок с шестью лепестками в изящном венчике. Гирлянды расцветились разноцветными искрами, бумажные фонарики засияли голубым мягким светом, словно крохотные отражения сиявшей в небе луны; казалось, сад окутала волшебная сияющая сеть.
– И вы связались? – выговорил Алексас, когда к нему вернулся дар речи.
– Это глупо. Я знаю. Но так я хотя бы могу спросить, что ему нужно. Что я должна сделать, чтобы освободить Лив. Возможно, понять, где он и как его найти. – Таша выправила из-под платья то, что носила на шее, и Алексас впервые запоздало заметил, что блестящая цепочка толще той, на которой висел кулон с корвольфом. – А ещё зеркало защищает от чтения.
– Защищает от… от Арона, хотите сказать?
– Когда я взяла его в руки, то увидела, что Арон влиял на моё сознание. Только, пожалуйста, не надо слов «я же говорил», – криво улыбнувшись, добавила она.
– «Нисколько не удивлён» подойдёт? – мрачно предложил Алексас, снова не пытаясь скрыть, что подобные повадки Аронделя Кармайкла для него вполне вписывались в образ мнимого святого.
– Хотя бы лучше. – Не снимая цепочки, Таша протянула зеркальце Алексасу, держа его на перевязанной ладони. – Возьмите. Если Арон влиял на меня, вполне возможно, влиял и на вас. Взяв это в руки, вы сможете понять, как именно… и я тоже пойму.
Откровенно говоря, руны на крышке не вселяли уверенности в том, что предложенное безопасно. Особенно после того, что Алексас совсем недавно наблюдал на балу. Даже учитывая, что он никогда не слышал о зеркалах, способных на большее, нежели помощь в разговорах или шпионство за ничего не подозревающими людьми.
Однако искушение было слишком велико.
– Послушай, – робко начал Джеми, до того безропотно предоставивший брату битву на поле, которое Алексас знал куда лучше него, – не думаю, что отец Кармайкл стал бы…
– Стал бы, – коротко сказал Алексас за миг до того, как нагретое золото коснулось его пальцев.
…колдовскую дымку, окутывавшую их общее с братом сознание, он опознал почти сразу. По восхитительному ощущению, которое испытываешь, когда рассеивается туман в голове – и когда наконец вспоминаешь то, что долго и мучительно пытался вспомнить. Лишь теперь он понимал, что именно – и память о чём ему не то что стёрли, но аккуратно заштриховали.
Но зачем Арону Кармайклу затирать память об этом,  когда Алексас не в том положении, чтобы раскрывать его секрет посторонним? Если только…
Он посмотрел в девичье лицо, вопросительно заглядывавшее в его собственное. Вспомнил слова, которыми Таша защищала приёмного отца в избушке на болоте. Вспомнил, что отцом тот ей приходится всего несколько дней.
Вспомнил, что такие, как Арон Кармайкл, в принципе не были предназначены для того, чтобы становиться отцами. И едва ли они готовы были так легко и быстро поверить свою тайну даже тем из смертных, к кому относились настолько хорошо, насколько способны.
– Скажите, – проговорил Алексас, очень надеясь, что ему дадут не тот ответ, который напрашивался, – вы же знаете, что отец Кармайкл…
Он запнулся: даже с зеркалом в руках слово отказывалось идти на язык. Он помнил суть явления, но не его название. И какой-то ласковый голосок внутри тут же попытался убедить: явление это не столь важно, и чем терзать себя, лучше просто отмахнуться и снова забыть.
Только зеркало в руке напоминало, что этот голос не принадлежит ему самому.
– Кто?
…лицемерный ублюдок! Сделал всё, чтобы Джеми с Алексасом не смогли никому рассказать истину или даже проговориться случайно! Когда Арон Кармайкл стал хозяйничать в их голове – сразу после знакомства? После того как они с братом пару раз едва не назвали его тем, кто он есть?..
– Он… он… – должно быть, такие ощущения испытываешь, когда тонешь в болоте и лихорадочно хватаешься за всё, хоть немного напоминающее предмет, способный удержать тебя на поверхности. – Те, кого сверг Ликбер, те, кто когда-то властвовал над Аллиграном…
– Амадэй?
Она ответила не задумываясь: так отвечает девочка-отличница, заучившая учебники истории слишком хорошо, чтобы не угадать правильный ответ на загадку учителя.
Слово щёлкнуло в сознании недостающей деталью механизма, занявшей нужное место – и Алексас с невыразимым облегчением кивнул.
Её фырканье прозвучало с такой безмятежной недоверчивостью, что он обречённо осознал: она действительно  не знает.
– «Возлюбленный Богиней»? Один из шести магов, правивших людьми и свергнутых шестьсот лет назад? Могли придумать шутку получше.
К окну, смешавшись с залпами салютов и смехом гостей, вознёсся звон бокалов, которому эхом вторили хлопки откупориваемых винных бочонков.
Не выпуская зеркало из пальцев, Алексас безнадёжно прикрыл глаза, вызывая из глубин своей искалеченной памяти то, что рассказывал Герланд.
– Они бессмертны, и их всегда двое. Один – Зрящий: тот, кто видит всё, кому дана власть знать, что творится в умах и душах. Тот, кто судит и дарит жизнь. Другой – Воин: тот, кто не ведает страха, кто повелевает силами мрака, чья сила неоспорима. Тот, кто карает и дарит смерть. Судья и Палач. Свет и тьма. Друзья, братья, соратники. Каждый дополняет другого, каждый уравновешивает другого, на каждого не действует сила другого… но только один всегда защищает другого. – Он ронял слова неторопливо и уверенно, почти имитируя звучащий в ушах голос опекуна. – Говоря проще, один – целитель и чтец. Лучший чтец из всех, кого когда-либо знал мир. Он не просто читает чужие мысли – контролирует их: изменяет, заменяет собственными, думает чужим разумом, смотрит чужими глазами. Второй – мечник и чародей; его колдовским силам позавидует любой магистр, а мечом он владеет наравне с альвами. И оба они не совсем люди. Больше,  чем люди. – Он коротко выдохнул. – Зрящий не может влиять на мысли своего Воина. Заклятия Воина потеряют всякую силу, если их направят против брата-Зрящего. Но силы в паре неравны, ибо крепкая сталь и тёмная магия куда надёжнее чтения. Потому Воины всегда были щитами Зрящих, не наоборот.
– Почему так? – спросила Таша, явно ещё не верившая и не понимавшая, какое отношение всё это имеет к ней. – Почему так, а не иначе?
– Почему Воины сильнее Зрящих? – Избегая смотреть ей в глаза, Алексас мельком оглянулся в тёмную пустоту, ждавшую за открытым окном, отделявшую их двоих от сада, полного веселья и праздничных огней. – Тьма всегда сильнее, Таша. Там, где свет простит, тьма без раздумий перережет горло. Свет поворачивается спиной к тем, кто способен вонзить в неё нож. Свет не может ненавидеть, но сколько сил даёт ненависть… – он поднял глаза, глядя на искрящиеся цветы фейерверков. – После ухода Кристали в Аллигране не существовало иных королей, кроме Королевы альвов и Короля цвергов. Людей было мало, и больших людских городов было всего три, потому что амадэев было шестеро: трое Зрящих и трое Воинов. Одна пара правила одним городом и всеми землями вокруг них. От Зрящего невозможно ничего утаить, и приговоры его были бесстрастны. Он не только судил, но и излечивал тех, кто умирал, не заслуживая того, а порой и вырывал их из объятий смерти. Воин приводил приговоры в исполнение, не ведая пощады и жалости. Для амадэев не было никаких законов, ибо они сами были закон. Но в конце концов в Аллигране настали иные времена: людей стало больше, они стали умнее, а амадэи либо остались прежними, либо изменились не в лучшую сторону. И пришло Тёмное Время, и Ликбер Великий воззвал к людям, дабы они свергли амадэев, давно запятнавших себя не самыми благими делами, и народ, послушный воле нового Чудотворца, отрёкся от прежних властителей. Амадэи пытались сопротивляться, но в итоге двое из шестерых погибли, а оставшимся четверым пришлось бежать. Как только Ликбер понял, что они не будут бороться за власть, то объявил всех амадэев убитыми и велел людям избрать себе короля. А король избрал князей, князья же избрали герцогов, и Срединные земли стали Срединным королевством, и вскоре после свержения амадэи стали лишь легендами… которые, впрочем, живут и здравствуют, и даже не особо скрываются. Людям ведь и в голову не придёт, с кем они имеют дело. Большинство летописей об амадэях были утрачены в Тёмное Время, а те, что существуют по сей день, писались учениками Ликбера под чутким руководством учителя и нового короля. Которые предпочли не оставлять в памяти людской лишних подробностей об их природе и способностях… и, конечно же, говорить, что все амадэи мертвы – так же, как Шейлиреар Дарфулл объявил мёртвыми всех Бьорков.
– А вы-то откуда в таком случае…
– Мой… наш с Джеми опекун и мой учитель… он альв. Он лично знал амадэев. Он рассказывал нам с братом многое. Он говорил, что увидеть в чужой голове обоих людей, связанных Двоедушием, под силу только им. Этот ритуал давным-давно под запретом, но никто из людских чтецов, даже самых могущественных, не способен сам узнать, что в одном теле спрятаны две души. Только амадэй. Только Зрящий. И мы поняли, кто такой Арон Кармайкл, стоило ему увидеть меня в Джеминой голове.
Таша глядела на теряющийся в ночи горизонт. Под ней радостно шумели люди; перед ней серебрились звёзды и сыпали искры фейерверки, сиявшие в небесной черноте, бросая отблески на её лицо.
– Почему вы не сказали мне сразу?
Огненные цветы расцветали отражениями в её зрачках.
– Потому что думал, что вы знаете!  Я же думал, вы действительно его дочь! И даже если б захотел, то наверняка не смог бы: я только сейчас понял, что он влезал и в моё сознание! А в этом свете запашок, который веет от всей этой истории с вашим кукловодом, выглядит ещё более подозрительным… потому что Арон Кармайкл – бессмертный. А бессмертные редко считают неправильным вести игры со смертными, которых тем понять не дано.
Долгое время единственным, что звучало в гостиной, были отзвуки празднества.
Потом Ташина рука, дрожа, сильнее сжала зеркальце, покоившееся меж их соединённых ладоней.
– Может, и дано…
То, что лёд, которым услышанное неизбежно должно было сковать её сердце, добрался до мыслей, Алексас понял по тому, как дрожь ушла из её пальцев.
Когда Таша подняла голову, по тихому, абсолютному спокойствию на её лице Алексас уже знал, о чём его спросят – и знал, что он ответит, помогая их королеве найти последний ключ к разгадке игры. 

* * *

В библиотеке было тихо. Здесь всегда было тихо. От ровных рядов старинных фолиантов веяло покоем, не ведавшим людской суеты; библиотека жила своей, неторопливой и размеренной жизнью бессмертных чернильных строк.
В библиотеке пахло пылью, вечностью и старыми книгами. Иногда сухой тягучий воздух освежался порывом ветра из нежданно распахнувшегося окна или сквозняком, проникшим через приоткрытую дверь, но свежесть быстро гасла, поглощённая иными запахами.
В библиотеке властвовала тьма. Здесь никогда не бывало светло – даже в самый погожий день солнечные лучи просеивались сквозь узкие высокие окна, не разгоняя сумрака. Сейчас лучи были лунными, и танцующая в них пыль казалась голубой.
У одного из окон стоял письменный стол. Сидевший за ним мужчина, подперев голову рукой, листал покоившийся на столешнице ветхий том, и взгляд его бегло скользил по строкам, – но порой вдруг надолго застывал на какой-то простой, ничего не значащей фразе, точно в этот миг читавший думал совсем о другом.
– Знаешь, – слово звякнуло осколком металла, – а ты не особо похож на того, кому уже одиннадцать веков. Если не знать, и не подумаешь ведь.
Услышав её голос, Арон обернулся.
Та, что вышла из тени в лунный свет, скользя кончиками пальцев по корешкам книг, была сама похожа на тень. Чернота платья казалась гуще окружающей тьмы, кожа – белее снега.
Лица обоих вдруг обернулись застывшими, непроницаемыми масками.
Их молчание длилось долго, и когда Арон нарушил его, голос его звучал ровно.
– Мы живём дольше, чем ты можешь представить. В жизни каждого из нас наступал момент, когда ты осознаёшь, что живёшь уже слишком долго, а тебе предстоит жить ещё столько же, и ещё дважды столько же, и трижды… Мир вокруг меняется, ты – нет. Ты смотришь, как сменяются поколения, ты наблюдаешь, как обращается в прах когда-то казавшееся незыблемым, ты видишь, как исчезают в смертной тени все, кого ты знал. Ты успеваешь увидеть всё, что хотел увидеть, а мир из века в век бежит по накатанному кругу, складывая одни и те же судьбы, одни и те же случаи, до жестокой насмешки, до дурной бесконечности. И когда осознание это становится для тебя невыносимым, ты можешь сделать лишь одно: забыть, как давно существуешь на свете. Забвение того, что мешает жить, – единственный способ выдержать бессмертие.
– Вот как. Любопытно. – Таша прислонилась плечом к одному из стеллажей. – А где же твой Воин?
– Мы кое-что не поделили. После этого наша жизнь превратилась в сплошное сведение счётов.
– Понятно.
Он мягко хлопнул закрывшейся книгой.
– Таша, ты понимаешь, что я не мог всего этого сказать?
– Почему?
Вопрос прозвучал без гнева, без упрёка, без любопытства. Просто одно короткое слово.
– Если бы ты знала, ты не смогла бы относиться ко мне, как к… человеку. Знание о том, кто ты и кто я, встало бы между нами непреодолимым препятствием.
– Ты забыл о том, что всё тайное рано или поздно становится явным. И рано или поздно препятствием между нами станет твоя ложь.
– Я никогда не лгал тебе, Таша.
– Иные недоговорки куда лживее любой лжи. Особенно по отношению к тем, кого вроде бы любишь. – Она всматривалась в его глаза. – Кто я для тебя, Арон?
– Ты… дорогой мне человек.
– Дорогим людям обычно доверяют. Ты ведь говорил что-то о доверии, правда? Одностороннем, судя по всему. – Её губы растянулись в лёгкой улыбке. – Да, дорогим людям доверяют, а вот развлечению… игрушке, девочке, с которой весело …
– Таша, не надо.
– Но ведь это правда. Разве нет? Мне никогда ничего не говорят, просто ведут за собой. От меня требуют доверия, а вот я твоего доверия, видимо, недостойна. – Она склонила голову набок – неживым жестом марионетки. – Кто ты и кто я, говоришь? Твоя правда. Ты – амадэй, избранный Кристалью, король в изгнании. Бессмертный, великий, почти святой. Я – смертная девочка. Глупый ребёнок. И будь мне хоть шестнадцать, хоть пятьдесят, глупым ребёнком я для тебя и осталась бы.
– Нет. Нет, Таша. Не говори так, прошу. – Он встал, шагнув к ней. – Ты…
– Он твой Воин. Тот, кто убил маму. Тот, кто сделал это с нами… со мной и с Лив.
Слова прозвучали тихо, чётко, ясно. Остро, как лезвия ножей.
Арон запнулся и вздрогнул, будто от пощёчины.
Это выдало его с головой.
– Как ты смеешь, – прошептала Таша спустя молчание длиною в вечность, – как смеешь говорить, что я тебе дорога, когда я – просто ещё одно очко в сведении счёта? Ты и помог мне поэтому… потому что увидел в моих воспоминаниях его. Это с тобой он играл, не со мной. Я была просто пешкой, куклой, а ты… ты знал. С самого начала. Знал.
Он не стал отрицать.
– Ты такой же, как он. Нет, ты хуже: он хотя бы не притворялся тем, кем не является. Его я ненавижу. Тебя – презираю.
Он не произнёс ни слова.
– Почему ты молчишь, Арон? А как же твои уверения, что ты мне не лгал?
– Всё не так, Таша, – тихо сказал он. – Всё не так, как ты думаешь.
– Я помню, как ты собирался отсидеться где-нибудь несколько дней. Помню. Тогда, в самом начале игры.  Ты ведь не хотел встречаться с ним, не хотел сражаться, тебе не было дела, что будет со мной дальше: главное, ты помешал его планам, выкрал Лив, увёз меня…
Он промолчал – и Таша отступила на шаг назад, во тьму.
– Я верила тебе, но теперь не знаю, была ли это моя  вера. Теперь, когда я знаю, кто ты на самом деле… я не знаю, кто ты для меня.
– Всё, что я делал с тех пор, как мы встретились, я делал ради тебя. Всё, что я совершил, я совершил ради твоей защиты.
– Я хотела бы тебе верить, да больше не могу.
– Послушай сердце. Оно не обманет.
Секунда.
Другая.
– Как скажешь.
Таша отвернулась – и побежала во мрак.
– Таша, нет, стой!
Арон рванул следом, выскочил из библиотеки, и десятки коридоров и десятки анфилад разбили его крик сотней отзвуков; но Таша уже бежала вниз, вниз по холодным синим камням, перескакивая через ступени сквозной винтовой лестницы. Бежала так быстро, будто убегала от самой себя.
Так быстро, что слёзы сохли на её щеках.

* * *

Он мягко, словно кошачьей лапкой, опустил зеркальце на стол. Поднялся и, оставляя за спиной извивающиеся отблески огня, направился вглубь комнаты.
– Значит, пора?
– Да, Альдрем. Пора. – Он опустился на жёсткую кушетку. Откинув голову на подушку, потянулся в предвкушении. – Младшенький не подвёл. Впрочем, в нём я всегда уверен, как в самом себе.
…игра на нервах требует большого мастерства: когда подходит время для решающих ходов, нервные струны должны быть настроены очень точно. Пока схема не дала ни единого хоть сколько-нибудь важного сбоя. Естественно, у него было несколько  схем: нельзя ведь целиком полагаться на один-единственный план, когда в нём задействовано множество случайных факторов… но предпочтение он всё же отдавал одной.
Люди так предсказуемы, если познать их достаточно хорошо. И братишку он знает куда лучше, чем тот думает.
Бедный Арон. Всегда мечтал о стратегическом мышлении. Его с детства восхищала способность выстраивать грандиозные алгоритмы и невероятные последовательности: чистые, ясные, бесстрастные, как ледяной хрусталь. Дающие сбои один раз на миллион.
Правда, этот один раз может выпасть так невовремя…
Остаётся только надеяться, что сегодня его день. Или хотя бы не их.
Скрестив руки на груди, он закрыл глаза:
– Пожелай мне удачи, Альдрем.
Пришла пора отправиться в далёкие края.

Глава пятая
Воин и Зрящий

Когда Таша стремглав вылетела за ворота Клаусхебера, чудом умудрившись пробраться по самым дальним дорожкам сада, не столкнувшись ни с кем из гостей, Алексас ждал там, как они и условились: с вещами и осёдланными конями.
– Всё подтвердилось, я так понимаю, – сказал Алексас, наблюдая, как она вспрыгивает на Принца почти с разбегу.
…откровенно говоря, отдавая приказ, Таша не задумывалась, как ему удастся незаметно вывести лошадей. Но, похоже, хотя бы рыцарей ей враг подобрал отличных.
– Именно, – её голос не дрожал; лишь на щеках мерцали в отблесках фейерверков перламутровые дорожки. – Вперёд!
Принц нехотя потрусил в ночь по дороге, обвивавшей холм, на котором высился Клаусхебер. Серогривка послушно последовал за ним.
Таша сидела прямо, до боли сжимая повод раненой рукой.
Если б реальная боль могла хоть чуточку заглушить эту невыносимую, ноющую боль в груди… Боль от осознания, что она одна – как была той ночью, когда всё началось, стоя в саду под восходящей луной, так и осталась. Боль от разбитых иллюзий, что кому-то – нужна, что кому-то не всё равно. И хотелось кричать до хрипоты, ломать и крушить всё, что виделось, но оставалось лишь бежать. Снова бежать.
Неважно, куда, главное – от кого.
– Куда мы теперь? – спросил Алексас, когда они выехали из Пвилла и пустили коней галопом. Стен вокруг поселения не было, и брусчатка улиц перешла прямо в глину лесной дороги, щедро усеянной хвоей и увенчанной верстовыми столбами по обочине.
– Не знаю. Пока к Тракту. Там, возможно, двинемся к Адаманту, как вы и собирались.
– До Тракта отсюда путь неблизкий. Нужно будет остановиться на ночлег.
Она смотрела, как мимо них проносятся во тьме сосновые стволы. Лес плыл мимо быстро, очень быстро – но Таша увидела бы красные щелки глаз кэнов, если бы те появились.
…нет. Она не одна. Даже если братьев Сэмперов тоже привёл в её жизнь кукловод, они на её стороне. И, наверное, останутся впредь, если она попросит.
Только вот может ли она просить? Что теперь им делать? Как победить того, кого и Ликбер-то не смог одолеть?..
– Значит, остановимся. – Лес сгущался: вокруг царила такая темень, что даже Таша с трудом что-либо различала. Странно, как кони ещё не потеряли тропу. – Только будьте начеку. Я не знаю, что Воин собирается делать даль…
…тьма вокруг разразилась паническим ржанием, накренилась, кувыркнулась…
Лёжа на дороге, хватая губами воздух, пытаясь очнуться от падения, Таша смотрела, как сбросившие их кони бьются на месте в невидимых путах. Из мрака вдруг отделилась и приблизилась к ней сгущённая тень, но попытка вскочить оказалась тщетной: незримые цепи приковали её к земле.
– Таша…
Шёпот Алексаса затих. В забытьи? Сонном или смертельном? Она даже голову повернуть не может…
Таша не видела глаз того, кто присел на колено рядом с ней, но кожей чувствовала его пристальный взгляд.
Тень протянула руку к её лицу, и тёплая сухая ладонь мягко, даже ласково коснулась её щеки.
– Ну здравствуй, Таша, – сказал голос, что до того она слышала лишь в своей голове.
Тихий смех был ответом на её крик.

* * *

Обрыв заброшенного карьера был отвесным и очень высоким. Сотни лет здесь добывали красную глину, оставив на теле искалеченной земли уродливую рытвину, и тёмная равнина её дна только угадывалась в ночи. Лес почти везде вплотную подступал к обрыву, но иногда попадались глинистые площадки, с трёх сторон ограниченные деревьями, а с четвёртой – пустотой.
Сейчас на одной из них горел костёр.
Размашистые лапы елей, очерчивающих круглую лысую поляну, терялись во тьме. Вечером над лесом пролился небольшой дождь, и там и тут на глине зеркальцами расплывались лужи. В стороне от костра испуганно пофыркивала шестёрка коней, нервно поглядывая на алые огоньки в чаще; белый льфэльский жеребец не оставлял попыток с гневным ржанием сорваться с привязи, но та была слишком крепкой. У огня сидели четверо в тёмных плащах, сторожа двоих, лежащих на земле чуть поодаль.
Таша открыла глаза.
Она даже не поняла толком, когда её вырубили. Вроде бы она кричала, её несли куда-то, вокруг был только мрак, а потом…
А потом очутилась здесь.
Невидимые путы надёжно сковали её: Таша могла лишь моргать и говорить. Кричать. Впрочем, крики по пути сюда делу не особо помогли, так что сейчас она предпочла не объявлять о своём пробуждении, а тихо оценить обстановку.
Дрожащее пламя костра рождало больше теней, чем света. Парные щелки глаз кэнов тут и там проскальзывали в лесной тьме. Враги, сидя у огня, переговаривались вполголоса; скрытых капюшонами лиц Таша не видела, но запахи были знакомыми.
Кто из них – Воин? Кто был тогда в доме?
Кто убил маму?..
– …приходит, когда ему вздумается! – пролаял один.
– Хотели спокойной жизни, надо было дом ростовщика зачищать, – сказал другой, сооружая самокрутку.
– Вот кого б пришил за милую душу, драть, – проворчал третий, долговязый, как молодая сосна. – А вместо этого по всему королевству за двумя сопляками гоняемся.
– Да ещё этот дэй! – поддержал первый. – Даром что дэй, так мечом владеет – дай Богиня каждому! Он ж нас чуть не убил!
Этот лающий голос мог принадлежать только оборотню – причём проведшему в звериной ипостаси волчью долю своей жизни.
– За такую плату работёнка непыльная, – отрезал тот, что с самокруткой. – Не считая обоза, вообще отдых сплошной.
– Только плату оставшуюся нам зубами выгрызать придётся, драть, – сказал его сосед. – Наш чёрный друг мнит себя до жопы умным, Дэйв. Не дождёмся мы денег, зуб даю. Пришить нас попробует.
…наверняка речь о Воине. Значит, сейчас его среди них нет? Значит, здесь только наёмники?
И тогда четвёртый, всё ещё хранивший молчание – это…
– Пусть попробует, – неуверенно откликнулся тот, кого называли Дэйвом. Пыхнул самокруткой, наполняя воздух запахами табака и болота. – Что мы, вчетвером с ним не сладим? Да ему один Рейн глотку порвёт, коль придётся!
Четвёртый наконец обернулся – но не к напарникам, а к Таше.
Слишком поздно осознавшей, что лучше бы прикрыть глаза.
– Смотрите-ка, кто проснулся, – певуче заметил знакомый оборотень.
Поднявшись с земли, он танцующей походкой приблизился к пленникам. Лишь Таша своим кошачьим взглядом могла заметить, как в тени капюшона кривятся в улыбке его губы, – но то, как настороженно притихли его товарищи, заметил бы любой.
– Рейн, – вымолвил Дэйв, – ты…
– И пальцем к ним прикасаться не сметь, помню, помню, – скучающе протянул тот, присаживаясь на корточки. Капюшон не то спал, не то незаметным движением скинулся с его головы. – Как ты, малышка?
Он улыбался ей. Просто улыбался, – но Таша почти чувствовала волчьи клыки у себя в шее.
– Это невежливо, знаешь ли – молчать, когда тебя о чём-то спрашивают, – не дождавшись ответа, оборотень укоризненно поцокал языком. – А я, может, так ждал, когда мы снова свидимся.
Таша сжала губы.
Он не причинит мне вреда. 
– Значит, не хотим быть вежливыми. Я понял.
Ты не причинишь мне вреда. Не причинишь. 
Не причинишь, не причинишь… 
Таша продолжала молчать, даже когда дыхание, вонявшее кровью и сырым мясом, обожгло ей щёки.
Некоторое время оборотень смотрел на неё, не мигая. Быстро отвернувшись, встал – и Дэйв позволил себе отнять от губ самокрутку, лишь когда Рейн вернулся к костру, чтобы как ни в чём не бывало устроиться подле него.
– Надеюсь, – лениво потянувшись, протянул оборотень, – когда наш чёрный друг наиграется с детишками, то отдаст их нам.
– Хочешь сказать, тебе.
– Ты знаешь, у меня слабость к упрямым девочкам. И мне редко попадаются такие, с которыми мы ещё и одной породы.
Как бы жутко ни становилось Таше при мысли о том, что уготовил ей Воин – то, что мог сделать с ней Рейн, представлялось куда отчётливее.
От этих мыслей впервые за вечер ей стало по-настоящему страшно.
– Ещё раз приблизишься к ней, убью.
Новый голос, прозвучавший в стороне, был негромким, чуть хрипловатым. Не угрожающим: констатирующим факт.
Казавшимся иным, чем запомнился Таше по снам и зеркальному разговору.
Наёмники мгновенно съёжились, замкнувшись в молчании. Человек в чёрном, шагнув вперёд из теневых отблесков, встал у костра и сложил руки на рукояти меча; огонь высветил рваные полоски шрама на его щеке.
Таша зажмурилась прежде, чем встретила его взгляд: она не могла отвернуться, но не желала играть по правилам того, кто сломал её жизнь.
– Поздравляю с дебютом в свете. Видел, ты искала меня на балу. Польщён. – Его голос был насмешливым, но злым – ни капли: то была скорее добродушная насмешка родителя, чем злорадство душегуба. – Понимаю, наша встреча там напрашивалась, но это мы оставим для чьей-нибудь другой сказки.
Закрыв глаза, Таша слушала тишину.
– Ты бы хотела, наверное, знать, почему ты здесь? Чего мы ждём? Что я хочу?
Она могла не отвечать, но не могла не слушать. И забыться – тоже. Это было хуже, чем смерть, хуже, чем пытки: лежать перед ним марионеткой с обрубленными нитками, лежать и знать, что ты ничего, ничего не можешь сделать…
Его плащ прошуршал совсем близко.
Таша вздрогнула, когда чужие пальцы коснулись её руки, но удержалась от того, чтобы взглянуть на него. Следом исчезло ощущение давления на ладонь, с которым она успела свыкнуться: это Палач снял платок, которым Алексас перевязал её рану. Невесть откуда повеяло мятой, зверобоем и подорожником.
Когда ладони ласково коснулось что-то прохладное и вязкое, успокаивая боль приятным холодком, Таша хотела вывернуть руку – и не смогла.
– Не бойся. Я не причиню тебе вреда, – сказал враг, возясь с её раной, втирая в кожу целительную мазь. – Ты слишком хрупкая и дорогая игрушка, чтобы бездарно тебя испортить. – Она почувствовала, как шёлк платка вновь обвивает руку, затягиваясь крепким узелком. Следом услышала, как Палач встаёт. – Сколько лет я замыкал этот круг! Если бы ты только знала, как много интересного ждёт тебя на уготованном мною пути… Так и тянет рассказать – но, увы, испорчу эффект…
…это куда больше походило на речь злодея. Только вот Таша не могла отделаться от ощущения, что в интонациях сквозит нечто нарочитое: словно он играл  злодея – столь же усердно, как заставлял её играть потерянную принцессу.
Холод мурашками побежал по Ташиной спине, когда он поставил её на ноги, взяв за плечи цепкими пальцами, пахшими мятой:
– Посмотри на меня.
Она лишь зажмурилась крепче, вдруг осознав, что от него не пахнет ничем, кроме этой проклятой мяты – будто тело его было лишь сгустившимся воздухом.
– Я ведь могу и заставить. – Он говорил так тихо, что голос почти сливался с шипением огня. – Но если будешь вести себя хорошо, сниму заклятие.
Вдалеке глухо заворчала громом грозовая туча.
Таша разомкнула веки.
Его глаза были серыми, отливающими в голубой. Светлыми, совсем не злыми, жуткими в своей участливой человечности.
…Таша никогда не знала, что такое ненависть. Ей просто некого было ненавидеть.
Сейчас ненависть была единственным, что у неё осталось.
Если б только можно было разбить в кровь это лицо, ударить, избить, разодрать – чтобы он ощутил хоть сотую часть её боли; если б можно было отнять у него всё, что ему дорого, стереть это в порошок, в прах – но у него, верно, и нет ничего, чем бы он дорожил…
Я хочу, чтобы ты умер, мразь. Хочу, чтобы ты лежал мёртвый, холодный, в земле, где только черви составят тебе компанию… 
Он усмехнулся как-то странно… весело?..
Разжал руки, отступил на шаг – и Таша поняла, что стоит на ногах. Сама.
– Пытаться бежать или перекидываться не советую. – Палач с интересом ждал её реакции. – Не забывай, кто я. Далеко не убежишь, сильно не навредишь.
Она посмотрела на амадэя, чьи одежды казались отрезом ночной тьмы. Обвела взглядом наёмников у костра, стену леса вокруг маленькой площадки, отвесный обрыв позади.
Опустила глаза на тело Алексаса у своих ног.
– Он просто спит. Ничего серьёзного.
Плевать, что попытка бегства обречена,  думала Таша. Было бы плевать, если бы не… 
– Освободи Лив. И мальчишек. – В её голосе не было страха. – Я же у тебя, ты своего добился.
Он покачал головой:
– Боюсь, ты наделаешь глупостей, если будешь знать, что тебя ничто не держит.
Таша сжала кулаки, и утихшая было боль вновь резанула ладонь.
– Чего ты хочешь? – всё-таки спросила она.
Палач улыбнулся, и от этой улыбки жуть пробрала Ташу до костей.
– Увидишь.
– Лиар!
Услышав знакомый голос, один её кукловод обернулся – чтобы увидеть, как выходит на свет второй.
Некоторое время Воин и Зрящий, выбредший из темноты, просто смотрели друг на друга: две тени, разделённые неровным пламенем костра. Потом первый, не отводя взгляда, махнул рукой. Наёмники мгновенно вскочили – двое сгребли за руки Ташу, не рискнувшую вырываться, ещё двое подхватили Алексаса, и пленников оттащили в сторону, освобождая амадэям место для долгожданного свидания.
– Здравствуй, Арон. – Воин сделал шаг вперёд, и мягкая безрадостная улыбка скривила его губы. – Рад тебе несказанно. Сколько лет, сколько зим… сотня, полторы?
– Приветствую, Лиар, – сказал Зрящий, двинувшись ему навстречу – без намёка на улыбку.
– Не желаешь, чтобы я здравствовал?
Алексаса бесцеремонно швырнули на землю, Ташу – следом, прямо на него. Амадэи, даже не взглянув в их сторону, остановились в нескольких шагах друг от друга: тот, кто воплощал тьму – склонив голову набок, как любопытный мальчишка, тот, кто воплощал свет – держась ровно и прямо, чуть вскинув подбородок.
– Как тебе моя новая игра? – не дождавшись ответа, вымолвил Палач весело.
– Превзошёл сам себя. Даже я не ожидал, что ты сможешь пойти на такое. 
– Взглянем правде в глаза, брат: твои ожидания на мой счёт редко соответствуют действительности. Иначе мы бы не оказались здесь.
– Отпусти их, Лиар. Я здесь, чтобы закончить игру. Сейчас.
– Не бежишь с поля боя? Неожиданно.
– Я хочу спасти их.
– Не больно ты рвался кого-то спасать, когда Таша выкрадывала сестру из трактира. Ты ведь прекрасно знал, что я рядом. Встреться мы тогда лицом к лицу, я бы мог ещё оставить её в покое… Во всяком случае, не подвергать всему, что в итоге её ждало.
– Лжёшь. С чего бы тебе обрывать игру, толком не начав?
– В начале всё бывает иначе. – Лиар потянулся к застёжке плаща, и тот небрежными складками опал на колючую хвою, покрывавшую глину. – Но ты сам пожелал продолжить – и всё пошло по-моему.
Сухая гроза бурчала громом, медленно приближаясь к карьеру. Зарницы ниточками мелькали в черноте между небом и землёй.
Арон смотрел на противника так внимательно, что это внимание маской скрывало все эмоции.
– Хочешь, чтобы я отпустил их? Тогда – поединок. – Лиар взялся за рукоять меча, и языки пламени отразились в обнажённом на полпальца клинке. – Победишь – освобожу всех. Нет – мне решать, что с вами делать.
Вместо ответа Арон протянул руку за спину.
Амадэи не могли обратить свои силы друг против друга. Но мечи – пожалуйста.
Клинки они обнажили одновременно. Одинаково беззвучно. Только двуручный меч Воина оказался куда массивнее оружия Зрящего.
– Неплохо ты всё спланировал. Не могу не признать. – Отшвырнув поодаль пустые ножны, Арон наконец взглянул в Ташину сторону. Не на неё: на тех двоих, что стояли рядом. – Кажется, мы знакомы?
В горле Рейна заклокотал глухой рык. Другой оборотень нервно переминался с ноги на ногу.
– И долго им пришлось латать раны? Я не больно-то вежливо с ними обошёлся. – Лезвие клинка Зрящего золотилось в темноте. – Пришлось мечом, увы. С твоей стороны было весьма предусмотрительно снабдить их такими же безделушками, какую ты оставил Таше. В каждую заключил частицу себя?.. Не самый сложный обряд, зато мои силы оказываются бесполезны.
– Не мог же я допустить, чтобы ты не остался без лошади, не задержался в трактире и не встретил нашу девочку, которую я вёл навстречу тебе. Сейчас они в форме, не беспокойся. Целительные мази творят чудеса.
– Да, ты можешь позволить это для своих наёмников.
– К твоему сожалению.
Они посмотрели друг другу в глаза: одна непроницаемая серая сталь против другой.
Когда мечи скрестились, с клинка Зрящего в воздух выбился сноп золотых искр.
– …а теперь, Таша-лэн, прошу доложить обстановку.
Она вздрогнула – не то от молнии, вспышкой хлестнувшей её по глазам, не то от шёпота в самое ухо. С трудом отведя взгляд от амадэев, повернула голову; светлые волосы, давно освободившиеся от лент, волной скрыли лицо Алексаса.
– И давно вы не спите? – прошептала она ему в самое ухо.
– Достаточно. Двоедушники отходят от многих заклятий легче обычных людей. Сделайте вид, что плачете. – Его шёпот больше походил на свистящие выдохи – и, сообразив, что это поможет замаскировать переговоры, Таша послушно задрожала в притворных рыданиях. – Кто нас стережёт?
– Четыре наёмника. – Вздрагивать,  думала Таша. Не забывать, что ты плачешь.  – Двое оборотней. Есть идеи?
Мгновения, которые он искал ответ, отдавались в её ушах песней скрещённых клинков. Она даже различала слова – точнее, слово. Всего одно.
«Убей». 
– Атакуйте их.
Таша изумлённо распахнула глаза:
– Что?
– Атакуйте. Или бегите. Отвлеките их. Вас они не убьют, а мне нужно время, чтобы встать и достать оружие. Они ведь шпагу не отобрали?
– Нет…
– Отлично. Тогда действуйте.
Песня мечей ускоряла темп.
Таша коротко вдохнула – и, скатившись наземь, прошмыгнула между ног Рейна. Зайцем кинулась к лесу, поскальзываясь на глине, не успевшей высохнуть после дождя.
– Держи её!
…удар.
У самых деревьев невидимая преграда отбросила Ташу назад, в руки одному из четверых. Её сгребли в охапку, зажав рот ладонью, но она брыкнулась, в отчаянной ярости прокусив прижатую к губам руку.
– Ааа, тварь! – горло царапнуло лезвие меча. – Будешь брыкаться, драть, сама себе глотку вспоре…
Вдруг вскрикнув, наёмник выронил клинок, точно тот раскалился докрасна. Ни один из амадэев даже не повернулся в их сторону – были слишком заняты поединком, – но Таша растерянно застыла в державших её руках, не зная, кого из двух благодарить за неожиданную помощь.
Хотя, миг спустя вспомнив слова Арона о «безделушках», поняла: всё-таки тёмного.
– Болван! – рявкнул Дэйв, опасливо оглянувшись на Воина. – С головы девчонки и волоса чтоб не упало!
Таша прикрыла глаза, сосредоточилась… и шею снова обожгло: не холодом стали – огнём золота. Раскалившейся вдруг цепочки на шее. Стоило Таше притихнуть, отказавшись от мыслей о смене ипостаси, как боль мгновенно утихомирилась вместе с ней.
…кажется, теперь она понимала, почему Воин не советовал ей перекидываться.
В любом случае она уже сделала всё, что от неё требовалось.
Задорный окрик заставил наёмников обернуться. Алексас стоял, вскинув голову, сжимая шпагу в опущенной руке; сброшенный плащ валялся чуть поодаль. На наёмников юноша смотрел спокойно, чуть прищурившись, словно следящий за мышью кот.
– Как насчёт встречи с противником, который хотя бы не ниже вас на две головы? – предложил он, перекрикивая звон чужих клинков.
– Очнулся, значит. – Дэйв осклабился. – Зря ты нас окликнул, мальчик.
– Не в моих правилах со спины нападать, – безмятежно ответил Алексас.
Двое кинулись ему наперерез, занося мечи, но юноша метнулся вперёд белой тенью. Сшиб с ног двоих, что встали у него на пути, непринуждённо увернулся от атаки третьего – и стремительным перекатом очутился за спиной того, кто держал Ташу. Наёмник вздрогнул и захрипел прежде, чем успел отпустить её или обернуться, – и Алексас выдернул девушку из его рук раньше, чем она рухнула наземь вместе с бездыханным телом.
– Стойте здесь, – коротко велел он, прежде чем рвануть навстречу оставшимся наёмникам, кинувшимся к ним с яростным блеском в холодных глазах убийц.
Одного Алексас стреножил – так быстро, что глаз едва успевал улавливать движения. Пока враг не поднялся, юноша пнул его мыском сапога в висок, и тот затих. Нырком уйдя от нацеленного в спину меча другого, перекатился к самому краю глиняного обрыва, легко отразив посыпавшиеся на него удары. Подрубив ногу второму противнику, одним метким пинком скинул его с обрыва; вьюном повернувшись к третьему, поднырнул под его руку, коротким уверенным движением вогнал меч в горло снизу…
Когда тот упал, защищаться было больше не от кого.
– Уже? – Алексас резко опустил руку со шпагой – кровь брызнула с лезвия на глину алыми бусинами; оттащил Ташу от тела, лежавшего лицом вниз. – И начать-то толком не успели.
Она смотрела, как под мёртвым наёмником растекается, пропитывая хвою, кровавая лужа.
Как это просто, оказывается, – убивать…
– Вы в порядке?
Таша кивнула. Дыша часто и неглубоко, но всё равно чувствуя разлившийся в воздухе тошнотворный металл, прижала руки к шее там, где ободом ныл ожог от цепочки.
…Воин сделал всё, чтобы она не могла убежать. Чтобы ей не причинили вреда. Зато до наёмников ему не было никакого дела. Желай он их защитить, поединок не стал бы ему помехой.
Да только к чему защищать ненужные больше пешки?..
– Что дальше? – глядя на амадэев, спросил Алексас.
Кое-как сумев оторвать взгляд от тела на земле, Таша посмотрела туда же.
Воин и Зрящий скользили по глине быстрее и бесшумнее ветра. Один наступал, танцуя вокруг противника, жаля клинком со всех сторон; другой парировал, держа безукоризненную оборону. В темноте их фигуры обернулись смутными очертаниями, клинок Арона – золотистой вспышкой, другой меч – редкими отблесками белого зарева молний. Удар, удар: с разворота, из-под низу, прямой, обманный. Глаз не смог бы определить движений, ведь на каждое уходил не миг, а доля мига. Выпад – отскок, удар – блок…
«Убей, убей, убей»,  – пели клинки россыпью золотистых искр.
Таша всегда думала, что сердце не может двигаться по грудной клетке, но сейчас оно падало вниз.
Как бы хорошо Арон ни владел мечом, он не был Воином. Рано или поздно он допустит ошибку – Таша знала это; и расплатой за эту ошибку будут их жизни, их судьбы. А она должна просто стоять и смотреть, бессильная предпринять что-либо.
…бессильная…
Таша смотрела на амадэев, схлестнувшихся в схватке.
Когда клинок вылетел из руки Арона, допустившего ту самую ошибку, – проигнорировав бездну, от этого зрелища разверзшуюся в животе, и слабость, сковавшую ноги, сорвалась с места и побежала.
– Таша!..
Ей почудилось, что к крику Алексаса примешался крик Арона, но она уже была у обрыва – и, оттолкнувшись от глины, прыгнула вперёд.
Пустота распахнула свои объятия. Таша зависла над чёрной пропастью в блаженном, хорошо знакомом ощущении невесомого полёта, в томительном миге перед началом падения: будто она вновь в черноте между жизнью и смертью, готовится шагнуть вперёд и упасть, чтобы вернуться… но в миг, когда она действительно  начала падать, невидимая рука больно перехватила её за талию, рванув обратно.
Таша кубарем прокатилась по глине, жмурясь, чтобы хвоя не попала в глаза. Замерев, незамедлительно вздёрнула ресницы вверх.
– И что это было? – холодно осведомился Палач. – Только не говори, что ты забыла, что не сможешь перекинуться.
Оба амадэя застыли в неподвижности. Тёмный – с клинком, будто рвущимся из его вытянутой руки, целя в горло обезоруженного Арона. Светлый – глядя на неё в немом изумлении. Алексас стоял в стороне: то ли не в силах, то ли не смея вмешаться.
Рывком сев на колени, Таша рассмеялась хриплым, каким-то чужеродным смехом:
– Ты ведь не хочешь моей смерти, верно? Тогда отпусти нас. Всех. И мою сестру. Или я убью себя.
Меч Зрящего золотился на земле прямо перед ней.
Гром зарокотал где-то над её макушкой.
– Я ведь нужна тебе. Ради того, чтобы посадить меня на престол, или ради каких-то других твоих планов, но я нужна тебе. Живой. – Таша смотрела в глаза Палача. Страха не было, лишь отчаянная уверенность в том, что так надо. – Ты не можешь посадить меня в клетку и вечно не спускать с меня глаз. Рано или поздно я сделаю это, и тогда можешь попрощаться со всеми своими хитрыми планами и замкнутыми кругами.
– Убьёшь себя – и обречёшь сестру на смерть?
– Ты хочешь сказать, что когда-нибудь отпустишь её? Если с её помощью можно управлять мной?
– А как же твои рыцари?
– Умереть за меня – их долг.
Она ответила это куда легче, чем ей, наверное, хотелось бы.
…страха не было, и сомнений – тоже. Если ей не дадут свободы, она возьмёт её сама.
Свободу от игрушечной жизни, свободу, которую у неё больше никто не сможет отнять.
– Ты этого не сделаешь, – голос Палача казался спокойным.
– Сделаю. Уже умирала, не так и страшно.
Она не знала, отчего эти слова заставили его лицо так измениться. Возможно, потому что наконец заставили понять: это не пустые угрозы.
– Таша, не надо. – Оклик Арона вынудил её посмотреть в лицо тому, кого она любила и ненавидела. Любила ли? Она и этого не знала. – Это не выход. Никогда не выход.
…ненавидела ли?..
Белая вспышка на миг лишила возможности видеть. Ещё прежде, чем её догнал гром, Таша услышала вскрик, глухой удар…
Затем темнота, рассеиваемая костром, вернула ей способность видеть – и крик застыл на её губах.
– Значит, ты хочешь свободы. – Воин царапнул клинком горло Зрящего, повергнутого на колени. – Тебе, сестре и мальчишкам, я правильно понял? – Кивнув на меч Арона, лежавший на глине, он за волосы вздёрнул голову брата выше. – Тогда – убей его.
Таша уставилась на него.
– Убей его, – повторил Палач, – и, клянусь, я сниму заклятие с твоей сестры. Убей его, и, клянусь, я отпущу тебя и твоих друзей на все четыре стороны. Клянусь. И если я нарушу клятву, да оборвётся моя жизнь на этом самом месте.
…даже Таша знала: клятвы магов всегда принимались к учёту. Не нужно было никаких заклятий – каждое слово, следовавшее после «клянусь», само по себе было заклятием.
Он предлагал это всерьёз.
– Перед тобой три дороги. Умри – следом за тобой умрут все, кто тебе дорог. Скажи «нет» – я отпущу тебя, ибо ты права: твоей смерти я хочу меньше всего. Но отказом ты не спасёшь ни моего дорогого брата, ни крошку Лив. Скажи «да» – и вы будете жить, свободные и счастливые, насколько возможно. Все, кроме Арона.
Он говорил неторопливо, бесстрастно, очень рассудительно.
– Зачем? – только и смогла вымолвить она.
– Считай, его смерть от твоей руки меня удовлетворит.
Арон не пытался вырваться: лишь со спокойным вниманием следил за Ташиным лицом.
Клинок Зрящего перед ней слабо золотился, притягивая взгляд.
– Этот меч не так прост, как кажется. Он сделает всё сам, тебе останется лишь направить его. Один укол, больше не надо. – Слова Палача растекались по сердцу, как яд: шёпотом сомнений, неведомыми ранее чувствами. – Подумай… Это Арон не пресёк игру в самом начале, пожелав в который раз свести счёты. Это он скрылся под маской, не решившись показать, кто он на самом деле. И ты готова пожертвовать всем, что осталось у тебя настоящего,  ради него?
Его слова ломали что-то. В ней. А сквозь трещины просачивалось нечто непривычное, страшное, поднимавшееся в душе змеёй из высокой травы, захлёстывая чем-то жёстким, холодным…
…один укол. Всё, что требовалось, чтобы обрезать нити, связавшие её по рукам и ногам. Это ведь кажется не таким сложным – убить. Уступить зверю в себе. И шанс отомстить за всё, что с ней сделали – перед ней: так просто, до боли просто…
Когда Ташины пальцы сомкнулись на рукояти меча, клинок показался ей не тяжелее палок, которыми они фехтовали с Гастом.
Поднявшись тихо, как покидающая тело душа, она шагнула вперёд. Не оглядываясь на Алексаса, встала прямо напротив амадэев: один ждал, преклонив колени, другой сжимал в пальцах пряди чужих русых волос, опустив двуручник. Подняла меч, держа его обеими руками – строго перед собой, так, что лезвие словно рассекло её бледное лицо на две половинки.
Больше не было слов. Осталась лишь улыбка Палача да тихое равнодушие Арона, следившего за приблизившейся смертью. Лишь где-то глубоко, на самом дне зрачков за этим равнодушием можно было различить отчаяние; отчаяние человека, которого предали.
Таша прошептала одно-единственное слово – только по движению губ можно было угадать «прости». Направила клинок так, чтобы кончик лезвия почти коснулся креста на чёрной фортэнье; крепко сжимая кожаную рукоять, отвела меч назад.
Улыбка Палача померкла.
– Таша, нет!.. 
Клинок нанёс удар – и крик Алексаса оборвался.
Клинок нанёс удар. Тому, кого ненавидела та, что направила его. Тому, чьей смерти она отчаянно желала.
И нацелен он был не вниз, а вверх.
Когда лезвие пронзило Палача, тот пошатнулся. Миг спустя двуручник, выпав из пальцев амадэя, хлюпнул об глину под глухое бурчание удаляющегося грома.
Таша замерла, не смея пошевелиться.
Неужели… 
…всё произошло в один миг, как вспышка отдаляющейся грозы. Вот Воин бросил вперёд свободную руку, вот ухватил чужой меч за лезвие, толкнул, дёрнул – и навершие рукояти пихнуло Ташу в грудь, заставив отступить, а потом вырвалось из пальцев и взлетело вверх.
Так и не выпустив из другой руки пряди русых волос, разрезанной до кости ладонью Палач поймал подкинутый меч брата за эфес.
– Хорошая попытка. Жаль, не удалась. Скользнуло по ребру, прошло под кожей и выскочило. К подобным царапинам я привычный. – Лицо Лиара казалось восковой маской. – Жаль…
Сначала она услышала. Противный хруст и судорожный, прерванный выдох.
Потом увидела, как Арон вздрогнул.
Выдернув клинок, вонзённый брату в спину, Палач швырнул чужой меч на землю. Его собственный двуручник истаял чёрным дымом, как и плащ; алые огни, сквозившие в лесной чаще, растворились в ночи.
– Жаль, – повторил Лиар, прежде чем исчезнуть во мгле.
Таша смотрела на багрянец, расплывавшийся по лезвию золотистого клинка. Смотрела, как Арон заваливается набок.
Смотрела, не в силах поверить тому, что видит.
– Арон…
Он взглянул на неё. Улыбнулся: через силу, но даже сейчас – тепло.
От уголка его губ по подбородку пробежала струйка крови.
– Арон! – рухнув на землю подле него, Таша лихорадочно коснулась ладонью его щеки. – Нет, нет, пожалуйста! Ты… ты не можешь…
Подоспевший Алексас стиснул пальцами её плечо.
Улыбка Арона погасла, голова со встрёпанными русыми волосами откинулась назад – и в светлых глазах амадэя отразилась тьма неба, которого он уже не мог узреть.

Глава шестая
Дорогами заговора

Небо светлело медленно и неохотно: рассвет с трудом плавил свинец туч.
Джеми кинул в костёр ещё пару веток – пламя, раздуваемое ветром, нёсшим вкрадчивый холод, заглотило хворост с жадным потрескиваньем – и посмотрел на тёмную фигурку по ту сторону огня.
– Таша…
Ответа он не дождался.
– Таша, скажи что-нибудь.
Она даже не моргала.
…она не сразу поняла, что произошло. Алексас уже закрыл Арону безжизненные глаза, а она всё ещё стояла на коленях, пытаясь что-то прошептать. Осознание случившегося отказывалось приходить, какое-то время позволяя Тарише Бьорк – она же Тариша Фаргори и Тариша Кармайкл – милосердно надеяться, что ничего непоправимого не случилось.
Потом – всё же пришло.
Алексас крепко держал Ташу, пока она рвалась куда-то, даже не плача – воя, как раненый зверь, до хрипоты, почти без слёз. Он прижимал её к себе, говорил что-то мягко и успокаивающе, и в конце концов она будто бы успокоилась – во всяком случае, не плакала больше, только дрожала, как в ознобе. Тогда Джеми, наконец перехватив контроль, решил оттащить тела наёмников в лесок; трогать тело амадэя он не осмелился, но на всякий случай забрал его меч и нашептал кое-что, чтобы Таша не смогла подойти к обрыву.
Опасения были напрасными. Когда он вернулся, заодно набрав хвороста, девушка просто сидела подле Арона, обняв руками колени, глядя в лицо, казавшееся спящим. Молча подпалив магией хворост, Джеми сел напротив неё и, скрывшись за языками пламени, стал ждать.
Но за всё то время, что он ждал – ждал, когда она очнётся от своей боли, – она даже не шевельнулась.
– Таша. – Джеми обошёл костёр и, присев на корточки, коснулся её руки. – Посмотри на меня.
Ресницы её дрогнули, и она посмотрела. Без вопроса, без участия. Пустыми глазами.
Глазами того, кто умер вместе с лежащим на земле.
– Нельзя так. Нельзя, – голос сорвался на хрип. – Я… я тоже не верю, что всё закончилось так. Но мы должны идти дальше. Без него.
Не ответив, она вновь опустила взгляд.
Умирающий костёр трещал в пламенных судорогах.
…он сам злился на Арона Кармайкла. Злился – ещё несколько часов назад, когда зеркало врага открыло им с братом глаза на истину. И от злости не мог ни найти слов, ни вмешаться, пока Алексас говорил с Ташей – да и не находил нужным вмешиваться. Потому что Джеми верил  Арону, верил так же, как верила она, и оставаться рядом с ним после случившегося ему самому казалось невозможным.
Но после того, как Арон Кармайкл пришёл на эту поляну, чтобы попытаться спасти их ценой своей жизни, Джеми понял одно: какую бы игру ни вёл умерший Зрящий, ему не были безразличны дети, которых он называл своими.
– Пусти меня, – сказал Алексас.
Вздох, с которым Джеми прикрыл глаза, вышел из их общей груди болезненным толчком.
– Таша, он погиб. – Алексас положил ладонь на девичье плечо. Когда он вымолвил её имя, два слога прозвучали мягко, словно шуршание бархата. – Примите… прими это. От того, что ты отказываешься в это верить, от того, что сидишь рядом, ничего не изменится.
Какое-то время он слушал тишину.
Сплюнув в сторону, отстранился и вскинул руку.
Боль хлёсткого удара по лицу заставила её вздрогнуть. Наконец взглянув на него, изумлённо прижать ладонь к горящей щеке.
– Прошу прощения, – произнёс Алексас, – но если ты собираешься сидеть так вечно, боюсь, у нас с братом на тебя иные планы. Как твой рыцарь, я забочусь о твоей безопасности, и долг велит мне вернуть тебя к жизни. Любой ценой.
Отведя глаза, Таша вновь устремила взгляд на лицо с тонкой тёмной линией, протянувшейся по щеке от угла приоткрытых губ.
…слёз не было. Она не могла плакать. Не было ненависти. Не было боли.
Была только пустота.
– Я хотела бы уснуть, но не могу, – шёпот её был сухим, как мёртвые листья. – Я хотела бы проснуться, но не могу.
– Это не сон. – Голос Алексаса был непривычно жёстким. – Он мёртв. А ты сидишь и ждёшь, что вот сейчас он откроет глаза и улыбнётся тебе, и всё станет, как было, но этого не будет.
Она не откликнулась.
…пустота, куда она падала теперь, была страшнее той, из которой её выдернул Воин. Эта пустота разверзлась внутри неё: чёрная, бесконечная, страшная. Пропасть без границ, без дна; место, где раньше был Арон – и где теперь его не было.
– Вспомни о сестре. – Взяв её руки в свои, Алексас сжал пальцами её тонкие, перепачканные красным ладони. – Она ждёт тебя. Признай, что Арона больше нет, что теперь мы сами по себе, и борись дальше. Ради неё.
Таша смотрела на чёрную фортэнью.
– Он мёртв, – повторила она, слушая себя со стороны, пытаясь поверить тому, что говорит. – Мёртв.
Голос казался бесконечно далёким. Слова – лишёнными смысла.
– Его больше нет…
…его. Больше. Нет. 
И вдруг со всей отчаянной ясностью она поняла: он никогда не очнётся, никогда больше не улыбнётся ей, никогда не скажет «идём со мной», никогда, никогда, никогд…
Алексас следил, как она плачет – давясь слезами, согнувшись пополам, уткнувшись лбом в его пальцы, содрогаясь всем телом. Глухо, страшно. Следил молча, держа её руки так, будто она могла вот-вот исчезнуть.
Когда она затихла – так резко, словно слёзы вдруг разом закончились, – утёр манжетами рубашки её мокрые щёки и, встав, направился к шестёрке всё ещё привязанных лошадей.
Вернулся уже Джеми, ведя под уздцы Принца и Серогривку. Первый рванул было к хозяйке, но тело посреди поляны заставило коня шарахнуться в сторону.
– Вот… остальных я отвязал и отпустил, – зачем-то пробормотал Джеми, подходя к Таше. – Надеюсь, они сами из леса выберутся…
Она стояла у края обрыва. Больше не плакала – просто стояла, скрестив руки на груди, вскинув голову, тонко и прямо возвышаясь над пропастью. Сквозь тучи выглядывал осторожный, рассеянный утренний свет, и зелёное поле, покрывшее дно карьера, волновалось на ветру: казалось, кто-то налил в громадную глиняную чашу озеро изумрудной травы.
– Давай… поедем, – хрипло предложил Джеми. – Доберёмся до трактира. Там видно будет.
Таша смотрела, как разгорается на горизонте кострище рассвета.
– Его надо похоронить.
Голос её прошелестел невыразительно, как шорох полуистлевшего шёлка.
– А, это я… на себя беру. Никто и ничто до него не доберётся. Ты давай, забирайся… просто я… мы… – Джеми неопределённо махнул рукой. – Не надо тебе на это смотреть.
Не возразив, не кивнув, не ответив, Таша развернулась и пошла к коню. Глядя прямо перед собой, но краем глаза всё равно замечая, как в лужах под её ногами разбиваются отражения облаков.
Ломаются, как что-то внутри неё.
Позволив Принцу ткнуться носом в ладонь, Таша вспрыгнула на коня и, не оглядываясь, направила его в чащу. Когда Джеми нагнал их, она снова была в льняных штанах и рубашке; изгвазданное чёрное платье тряпкой валялось на земле. Жестом предложив своим рыцарям ехать первыми, девушка последовала за ними, – и лишь на миг, прежде чем пришпорить Принца, обернулась.
После она уже смотрела вперёд и только вперёд. Но в тот краткий миг, что Таша смотрела назад – она увидела, как в просвете меж елями блестит в рассветном перламутре хрусталь.

* * *

– Добрый вечер, – зевая, поприветствовал конюший очередных путников, нагрянувших в «Золотого дракона» затемно. – Идите в трактир, а я отведу ваших… ох, это вы?!
Улыбка Шерона, узнавшего Ташу, была столь широка, что, казалось, ещё немного, и верхняя часть головы мальчишки просто отвалится.
– Ох, госпожа, вы вернулись! А я уж думал, чего же вы так долго обратно не едете? Вдруг чего…
– Добрый вечер, – перебила его Таша, с лёгкой улыбкой передавая мальчишке поводья.
Когда она направилась к трактирному крыльцу, неслышно шагая по брусчатому двору сквозь душистый вечер, Шерон проводил недоумённым взглядом её спину.
– Вы сестрёнку-то нашли? – всё-таки рискнул крикнуть он вслед.
– Да, – бросила Таша через плечо, не замедлив шага.
Мрачный Джеми, спрыгнув наземь, в свою очередь всучил конюшему повод:
– Госпожа немного не в себе, – буркнул он. – Вы что, знакомы?
– Вроде как. – Шерон смотрел вслед Таше, поднимавшейся на крыльцо. Улыбка медленно стекала с его лица. – Она была здесь пару шестидневок назад, уехала потом с одним дэем и…
Хлопнувшая дверь скрыла девушку из виду. Вывеска с золотым драконом качнулась на ветру.
Опустив голову, Шерон побрёл с лошадьми в сумерки, – и Джеми, тяжело вздохнув, взвалил обе сумки на плечи и поторопился в трактир.
…нет, когда Таша сидела у костра, отказываясь верить своим глазам, это было неправильно. Потом она расплакалась, и казалось, что теперь-то всё верно; что она приняла горе и понесёт его, как положено. Но она приняла горе и…
Успокоилась. 
Она не взглянула на гробницу, которую он возвёл из преобразованной глины. Не пожелала сказать мёртвому последнее «прости». Переоделась в свежую одежду. А ещё обратила внимание на ручей, который бежал неподалёку от дороги при выезде из леса. И остановила Принца, и подошла к ручью, и умылась – одной рукой, аккуратно, по-кошачьи.
Она думала о чистоте. 
Ещё по дороге она разговаривала о погоде. И улыбалась. Что ему, что этому конюху – улыбалась ведь; только видеть эту улыбку было страшнее, чем если б она рвала на себе волосы и раздирала ногтями лицо. То была улыбка человека, который говорит себе «нужно улыбнуться» и кое-как кривит безжизненные губы. И её глаза… глаза того, кто пережил свою персональную Бездну и сейчас взирает на тебя оттуда. Из мрака, из пропасти.
Глаза мертвеца.
– С этим мы уже ничего не сделаем, братишка, – тихо проговорил Алексас. – Такие раны лечит только время.
Джеми понурым пинком отворил дверь.
Таша вполголоса отдавала распоряжения старику-трактирщику; тот листал гостевую книгу под наблюдением мрачности, облокотившейся на стойку неподалёку. Мрачностями Джеми сокращённо именовал «мрачных личностей» – людей и нелюдей в тёмных плащах, скрывавших лица в тени широких капюшонов, – и относился к ним подозрительно, пускай сам драконью долю своей недолгой жизни провёл в подобном плаще. Заговорщицкая профессия обязывала.
– Таша, – покосившись на мрачность, нерешительно произнёс Джеми, – мы ужинать будем…
На звук его голоса мрачность обернулась так резко, будто её дёрнули за веревочку, – и когда Джеми разглядел её лицо, то от изумления поперхнулся воздухом.
– Не может быть, – выдохнул Алексас. – Герланд?..

Изумлённая тишина расползлась по холлу, окутав трактирщика, застывшего с ключом в руке, и Ташу, уронившую с кончика пера чернильную каплю, растёкшуюся по бумаге чёрными щупальцами.
Она посмотрела на вытянутое лицо Джеми. Проследив за его взглядом, подалась вперёд, скосив глаза на незнакомца у стойки.
Ему можно было дать лет двадцать пять, если судить по лицу: юному, продолговатому, с бледной до полупрозрачности кожей и высокими скулами. Выражение этого лица, однако, разом надбавляло пару десятков прожитых лет – за четверть века попросту не успеешь накопить в себе столько цинизма. Ещё сотню добавляли глаза: отражения пронзительной синевы осеннего неба в бездонном колодце. В них даже звёзды были – едва заметные серебристые искры притаились на дне зрачков, и Таша готова была поклясться, что это не было отражением постороннего света. От незнакомца стойко пахло свежескошенной травой, и Таша вдруг поняла, что щурится, силясь разглядеть что-то, скрывавшееся за расплывчатой дымкой ускользающей материальности.
…на один короткий миг она всё-таки увидела . То, как за его спиной дрогнули два огромных прозрачных крыла, проявившись миражом, эфемерным видением – и тут же исчезнув.
Этого было достаточно, чтобы не оставить сомнений, кто именно предстал перед ней.
Простой смертный никогда не увидит альвийские крылья. Маги могут увидеть, лишь очень того захотев. Но оборотням, как Таша уже убедилась, не составляло труда прозревать нечто, недоступное остальным.
Альв, невесть что забывший в Срединном королевстве, равнодушно отвернулся. Вскинув руку, стряхнув невидимую пылинку со своего плеча, поправил капюшон и, взметнув плащом, удалился. Вверх по лестнице, неслышно, словно не касаясь ногами ступеней – и едва ли то была лишь фигура речи: альвы не считались с такими глупыми условностями, как законы материального мира.
– …Фаргори-лэн?
Таша запоздало осознала, что трактирщик – старый знакомый господин Рикон – настойчиво суёт ключ ей в руку.
– Простите, – сказала она, выкладывая медяки. – Просто заинтересовал ваш гость.
– С вас что, не хватило двух странных личностей на вашей шее? И это лишь те, которых видел я, – усмехнулся старик, сгребая монетки. – Хотя ваше возвращение намекает, что хоть с одной из этих личностей удалось расстаться безболезненно. Чему я, признаться, искренне рад.
Кончик пера ткнулся в чернильницу с такой силой, что чуть не продырявил стекло.
Ухватив Джеми за руку, Таша поволокла наверх мальчишку, который побрёл за ней с покорной неосознанностью лунатика.
– Рассказывай, – втащив его в комнату, велела Таша, когда зажгла свет и заперла дверь изнутри.
– Что рассказывать?
– Альв у стойки. Это ваш учитель? О котором говорил Алексас?
Наблюдая, как она кидает ключ на стол, словно дротик, Джеми сглотнул.
– Сняла бы ты уже эту штуку с шеи, – вяло посоветовал он.
– Я пробовала, – сказала Таша бесстрастно, касаясь зеркальца, спрятанного под рубашкой. – Она не снимается. Если я пытаюсь, цепочка раскаляется и начинает сжиматься.
– Может, я попробую…
– Боюсь, ты снимешь её с моего трупа. – Таша скрестила руки на груди. – И сейчас я хочу говорить об альвах, а не о зеркалах.
…альвы. Звёздные Люди. О них было известно очень много и ничтожно мало. Знали, что правит ими Королева; что магия альвов иного рода, чем волшебство магов или эйрдалей; что сами они существа иного рода, и даже материальностью обладают исключительно по собственному желанию. Что крылья альва увидеть почти невозможно, а вот звёзды в зрачках не скроешь. Также альвы были непревзойдёнными воинами – хотя бы потому, что сложно сражаться с существом, которое расхаживает по воздуху и может пропустить твой клинок сквозь себя, словно через туман. Так что людям крупно повезло, что Звёздные Люди считали ниже своего достоинства уничтожать разумных существ, к каковым они причисляли людей, зверей и деревья. Альвы никогда не вмешивались в людские распри: они не принимали участия ни в одной войне, а Лесное королевство любые войны обходили стороной. Никто бы не рискнул заявиться в альвийские леса с какой-либо миссией, кроме дипломатической.
А ещё альвы крайне неохотно покидали эти леса. Были послы и члены посольства, но они путешествовали в открытую, со всеми полагающимися почестями – пусть даже у альвов были специфические взгляды на политику и придворный этикет. И едва ли Таша с Джеми могли случайно  встретить в приграничном трактире Равнинной альва, желающего сохранить инкогнито.
Джеми нервно похрустел костяшками. Оглянулся на дверь. Пропел пару колдовских фраз, и в комнате воцарилась идеальная тишина: полное отсутствие каких-либо звуков, даже звона в ушах. Таша поспешила щёлкнуть пальцами, и только благонадёжно слышимый щелчок уверил её, что она не оглохла.
Чары от подслушивания?..
– Да, – едва слышно произнёс Джеми. – Это наш учитель и опекун. И когда он узнает, что мы с Алексасом рассказали тебе об этом и о Венце, мы будем к смерти гораздо ближе, чем тем вечером на Белой Топи.
Таша в ошеломлении опустилась на противоположную кровать.
– Ясно, – в голосе её, однако, особой ясности не слышалось. – Значит, он тебя нашёл… или ты его… в общем, вы друг друга нашли. И что дальше? Пойдёшь к нему?
– Он сам ко мне придёт, – довольно-таки безрадостно пробормотал Джеми. – Он сказал, чтобы я ждал его прихода в комнате.
– Сказал?..
– Условные знаки. – Джеми в точности воспроизвёл небрежные движения альва: стряхнул с плеча невидимые пылинки и поправил не накинутый, но подразумевающийся капюшон. – Система разучивается годами.
Таша нервно разгладила складки штанов.
– И когда он придёт?
– Ну, – отчего-то совсем невесело ответил Джеми, – вроде бы обещал…
Альв шагнул сквозь стену, будто не заметив её. Следом за ним, взмахивая руками, точно желая разогнать тучи, проплыл сквозь дерево молодой человек в чёрной мантии колдуна.
– …сейчас, – закончил Джеми, вскакивая между Ташей и незваными гостями.
Капюшоны оба накинуть не соизволили, а потому зрелище представляли собой весьма любопытное. Альв сверкал холодной красой зимней звезды; чернота длинных волос лишь отчётливее оттеняла белизну его кожи. Колдуна Богиня одарила крупными чертами приветливого лица, ямочками на щетинистых щеках, коротким ёжиком русой шевелюры и смешинками доброжелательности в тёмно-серых глазах.
Только вот почему колдун этот казался Таше таким знакомым?..
– Это правда вы, – выдохнул он, сердечно обнимая мальчишку. – Богиня, как же я рад, что вы с братом живы!
– Кажется, я велел тебе позаботиться о своей спутнице, – произнёс альв так холодно, точно понимание слова «сердечность» было знакомо ему исключительно по чужому опыту. – Вернее, о её отсутствии.
…впрочем, называть «холодным» этот мелодичный, полный завораживающих гармоник голос было несколько неправильным. Он скорее напоминал бриллиант: прекрасный – и очень  остро огранённый.
– Но, Герланд-энтаро, она… она ведь…
Таша следила, как Джеми перетряхивает ящики своей памяти в поисках нужных слов. Понимая, что не отказалась бы, чтобы слова эти нашлись поскорее.
Когда в тебя вот так всматривается бездна альвийских глаз, ты вдруг испытываешь смутное ощущение, что жизнь твоя подвешена на чём-то очень и очень тонком: куда более тонком, чем волос или даже паутинка.
– Забавно, – изрёк альв. – Мы раньше не встречались.
Из уст любого человека подобное высказывание в подобном случае прозвучало бы вопросом. Однако альв не только утверждал, что раньше они не встречались; в его словах легко читалось, что они совершенно точно  не встречались, ибо он помнит всех, когда-либо им встреченных. Даже людей. Даже таких незначительных людей, как человеческая девчонка шестнадцати лет от роду.
Таша не отвела взгляд. Что-то подсказывало ей, что сейчас каждый её поступок взвешивается на невидимых весах, и бросать на эти весы собственную слабость ей не хотелось.
– И тем не менее мне знакомо твоё лицо, – продолжил альв.
Музыка в его голосе морозила слух.
– Мне тоже, как ни странно, – добавил колдун, не выпуская Джеми из отеческих объятий. – Мы с юной лэн определённо где-то виделись.
Его голос тоже прозвучал знакомо… и Ташино сознание, лихорадочно рывшееся в сусеках памяти, всё же обнаружило необходимое.
– Прадмунт, этой зимой! – слова сорвались с губ почти помимо воли. – Вы изгнали оттуда мага крови!
– Прадмунт… деревенька у границы Озёрной с Окраинной?
– Да!
– Ах да. Было дело. – Колдун взглянул на неё с удивлением. – Тоже мне маг крови, невежда и насильник с драной книгой заклинаний… Надеюсь, его дар достался более достойному. Значит, ты из Прадмунта?
– Вы к нам заходили! Наш пастырь велел маме отдать вам бутылку лучшего сидра!
– Так ты старшая дочка Фаргори-лэн? – лицо колдуна наконец озарила улыбка, до того лишь прятавшаяся где-то в глубине усталых глаз с залегшими под ними тенями. – Вот так встреча, нечего сказать! Что же тебя привело в общество нашего мальчика? И как давно, позволь спросить, ты пребываешь в его обществе?
Эта улыбка прямо-таки лучилась радостью: казалось, Таша сообщила ему нечто необыкновенно хорошее. Она откликалась на губах, проникала в душу, распускала боль, свернувшуюся тугим узлом…
– Хватит, Найдж! – Джеми грозным петухом толкнул колдуна в грудь, заставляя отступить на шаг. – Не смей использовать свой дар на ней! 
– Назови мне хоть одну причину, по которой мы не должны в лучшем случае стереть ей память обо всём, что случилось с момента знакомства с тобой, – голос альва проскальзывал в уши ледяным ветром. – Хотя лично я вижу другой способ решения проблемы, куда более эффективный и простой. От тела избавиться проще, чем от того, кто ещё жив.
– Потому что…
Захлебнувшись всеми возможными объяснениями, стоя между друзьями-заговорщиками и законной наследницей престола Срединного королевства, Джеми оглянулся на Ташу.
Он наверняка не хуже Алексаса помнил, о чём она просила, прежде чем принять их рыцарскую присягу.
Решение заняло у Таши всего миг.
– …потому что я – Тариша Бьорк, – сказала она. – Дочь Тариша Морли и Ленмариэль Бьорк. И мне нужна помощь Венца.
Колдун закашлялся. Джеми бессильно сжал кулаки.
Альв улыбнулся: улыбкой, которую увидеть вновь хотелось бы очень и очень нескоро.
…она очень  не хотела делать то, что ей, скорее всего, придётся делать после этих слов. Но речь шла о жизни Лив, – и потому она не имела права ни на гордость, ни на капризы, каковыми можно было считать её симпатию к Шейлиреару Дарфуллу.
В битве с амадэем ей не выстоять одной. И даже вместе с братьями Сэмперами.
– Вот оно что, – изрёк альв так, словно это признание было далеко не самым интересным из всего, что он слышал за свою многосотлетнюю жизнь – и, скорее всего, так оно и было. – В таком случае у меня есть предложение спуститься в таверну. Кажется, разговор нам предстоит долгий, и такие разговоры с уставшими путниками на пустой желудок не затевают.

* * *

– «Белый Дракон», будьте добры.
– Чай… ромашковый.
– Молоко. С мёдом. Тёплое.
– И фиалковое вино, – заключил альв.
– Еда? – подсказала подавальщица.
– По тарелке мясного жаркого детям. – Герланд дождался, пока девица удалится, истекая дежурной приветливостью – и, скрестив пальцы, поверх них посмотрел на Ташу. – Если оно здесь несъедобно, придётся потерпеть.
Таверна была не лучше и не хуже других: просторный зальчик с бревенчатыми стенами и невысоким потолком, уставленный дубовыми столами. За барной стойкой зевал пузатый мужичок в пёстрой рубахе, протирая платком гранёный стакан; на сквозняке покачивалась всякая съестная ерунда вроде пучков трав и луковых венков, свисавших с балок. Разномастная публика ужинала или просто выпивала, неподалёку праздновала что-то шумная крестьянская компания, сдвинув три стола. В дальнем углу шушукалась компания мрачностей, надвинувших капюшоны по самые подбородки: судя по всему, для конфиденциального разговора сюда перебрались не только заговорщики.
– А всё-таки, – произнёс Джеми, – зачем мы сюда…
– Лучшее место для пряток – то, что у всех на виду. Пора бы и запомнить. – Герланд не сводил взора с Ташиного лица. – И иных врагов умнее провоцировать, чем прятаться от них.
– И, естественно, я принял меры безопасности, – допев что-то себе под нос, добавил Найдж с огнём воодушевления в глазах, искрившимся так ярко, что даже тени под нижними веками слегка посветлели. Альв чуть удовлетворил его любопытство, бросив пару фраз по дороге в таверну, но колдун жаждал продолжения истории из её собственных уст.
– Почему вы так легко мне поверили? – спросила Таша.
– Я хорошо знал и Ленмариэль, и Тариша. Ты копия своего отца, только в женском обличье, – альв говорил размеренно, без намёка на эмоции. – К тому же у нас были подозрения, что в Прадмунте укрылся кто-то из Бьорков.
Это стало новостью даже для Джеми, но Таша ничем не выразила удивления.
– Так вы не случайно заглянули этой зимой в Прадмунт, – повернувшись к Найджу, констатировала она.
– Мы узнали, что там живёт некая девушка, которая, по слухам, в Кровеснежную ночь бежала из столицы. Я решил взглянуть на неё, и я говорил, что эта женщина может быть Ленмариэль Бьорк, – заметил колдун, торжествующе покосившись на альва. – Но Герланд меня слушать не стал. Ещё и самого заставил поверить, что это просто совпадение.
– Каждый может ошибаться, – равнодушно бросил тот.
Пчёлкой подлетев к столу, подавальщица выставила на стол две кружки, бокал, фужер и тарелки – и упорхнула обратно, по пути похлопывая себя по ушам, точно их заложило. Таша взяла кружку с молоком в ладони, но пить не стала; Джеми и Герланд тоже не спешили приступать к трапезе, зато Найдж одним махом осушил половину хрустального фужера, где кубики льда ворочались в белой, разящей спиртом жидкости.
– Полагаю, – подняв глаза на альва, сказала Таша, – вы ждёте от меня рассказа…
– Верно полагаешь.
– И какого именно?
– Можно начать с чудесной истории спасения твоей матери. После не помешало бы описать события последних дней – с момента, как ты встретила моих воспитанников.
– Последний грозится выйти ещё чудеснее первого. И гораздо дольше.
Разомкнув пальцы, Герланд протянул ей ладонь через стол:
– Руку.
Не подчиниться казалось невозможным, и потому Таша подчинилась. Альв взял её пальцы в свои – узкие, словно выточенные изо льда; подержал легонько, почти не сжимая.
Молча отпустил.
– А ты ещё любопытнее, чем кажешься, – проговорил альв. – Кажется, в недалёком прошлом ты имела близкое знакомство с амадэем?
Таша только кивнула.
– Он надёжно тебя защитил, надо сказать. Никто, кроме Зрящего, не может помешать альву прочесть человека через тактильный контакт.
– Прочесть… мысли?
– Мысли – для чтецов. Мы читаем в сердцах. Чувства. Воспоминания. Зрящий одарил тебя сильной защитой – явно заботился, чтобы никто не узнал, кто ты. Твоя память как в паутине.
– Не больно-то это помогло, – пробурчал Джеми, повесив нос. Алексас в его голове угрюмо молчал.
…как странно: ещё не так давно снова оказаться под крылом Герланда и Найджа было всем, чего они оба могли желать. Теперь, когда они вновь сидели с теми единственными, кого могли назвать семьёй, ничуть не изменившимися с той поры, когда они виделись в последний раз, это превратилось в изощрённую пытку.
Братья Сэмперы сдержали свой обет, не рассказав, кто предстал перед выжившими Основателями «Тёмного венца». Но можно ли считать их клятву действительно исполненной, если они не сумели защитить свою королеву от того, чего та отчаянно стремилась избежать?..
– Боюсь, всё же придётся рассказывать по старинке, – заключил альв. – Прошу… Ваше Высочество.
Таша как-то даже презрительно дёрнула плечом.
Сложив ладони домиком, положила подбородок на пальцы, нагретые о тёплую кружку, и заговорила.
К моменту, когда она закончила, за окнами плескалась ночная мгла, а в таверне почти никого не осталось: лишь сборище мрачностей в углу да крестьянская компания, распевавшая «Балладу о Вратах Бездны». Изрядно напившиеся мужики постоянно забывали слова, так что новый куплет неизменно заводил тоненьким голоском чей-то сынишка, юркий мальчонка лет десяти.

– И встал Ликбер, и молвил он:
«Пусть не увижу больше света,
Пусть сгину, не сдержав обета,
Что изгоню я тварей вон…»

– Повествование занятное, конечно, – заметил Герланд наконец, разбив долгое молчание. Затянулся вишнёвой трубкой – небольшой, с тонкой резьбой и изогнутым мундштуком; запрокинул голову и, не размениваясь на показные колечки, выдохнул струйку дыма в потолок. – Хоть и нерадостное.
Джеми посмотрел на альва, попыхивающего трубкой. На Ташу, ждавшую продолжения разговора с мертвенным спокойствием. Единственной персоной, пристойно реагирующей на происходящее, можно было считать Найджа, подозрительно тихо склонившегося над нетронутыми тарелками с едой – всем им в итоге оказалось не до того, чтобы утолять голод. Впрочем, выпив, колдун подчас становился даже излишне сентиментальным.
Понять бы ещё, что в данной ситуации задевало больше: реакция Герланда, за всё время рассказа не выразившего ни капли сочувствия, или сам рассказ, поведанный мерным певучим голосом менестреля. Порой Таша прерывалась, чтобы глотнуть молока, но немедля продолжала – будто книжку вслух зачитывала. Улыбалась, где надо, и о самых жутких вещах говорила спокойно.
…даже Джеминой чуткости хватало, чтобы понять: это успокоение отличается от упокоения только формальностями в виде лишней буквы и по какому-то недоразумению бьющегося сердца.
– Итак, твоя сестра всё ещё у цвергов, – молвил альв.
– Да.
– И где искать Воина, ты не знаешь.
– Нет.
Герланд лениво затянулся. Табак тоже был вишнёвым: некрепкий, сладкий, с пробивающимися сквозь вишню древесными и карамельными нотками.

– «И у открытого окна
Нет, нет, мой милый, я не плачу.
Свечу зажгу я на удачу
И буду ждать, не зная сна…»

– Мы можем помочь тебе его найти, – даже с трубкой в уголке рта альв безукоризненно чеканил слова. – И… обезвредить.
Её улыбка заставила Джеми поёжиться.
– А взамен? – спросила Таша.
Герланд усмехнулся:
– Необычная проницательность для столь юного создания.
– В последнее время я перестала уповать на чисто человеческое участие, – мягко откликнулась Таша. – Так что потребуется от меня?
Герланд всё-таки пустил аккуратное дымное колечко, следя, как оно тает под потолком; кое-кто из мрачностей, как подметил Джеми, тоже вскинул голову.
Отложив трубку, альв сложил пальцы перед губами в жесте, напоминающем молитвенный.
– Ты, – просто сказал он, глядя на Ташу даже пристальнее, чем раньше.
– Мои обязанности?
– Подчиняться.
– Забавное у вас понятие об обязанностях королев, – заметила она невыразительно.
– Когда мы возведём тебя на престол, ты станешь королевой, и тогда будут подчиняться тебе. Но пока ты – ничто. – Альв не оскорблял, он утверждал неопровержимое. – Знаешь ли ты, как пробить себе дорогу к трону? Сможешь ли хотя бы приблизиться к нему без посторонней помощи?
– Это никогда не входило в мои планы на будущее.
– Теперь это будет твоим единственным планом.
Таша сцепила руки в замок.
– Зачем вам это?
– Что ты имеешь в виду?
– Возвращать Бьорков на престол. Чем вам не угодил новый король?
– Хотя бы тем, как он прошёл к престолу, – произнёс Найдж.
– Хорошо. А кроме этого?
– Должно быть что-то кроме? – спросил Герланд с теми едва уловимыми полутонами, которые в его случае могли сойти за удивление.
– Может, он и жестокий человек, но хороший правитель. Вряд ли я когда-нибудь смогу стать таким же.
– Нельзя быть жестоким человеком и хорошим правителем одновременно. С годами он обязательно проявит свои… дурные наклонности.
– Тогда народ восстанет.
– Против него? Вряд ли. Привыкнут. Да и его чародейская мощь известна всем. Это тебе не беспечные Бьорки, не усмотревшие восстания под самым носом. Шейлиреар будет крепко держаться за престол, и со временем Аллигран превратится в его вотчину. А времени этого у него предостаточно.
– Потому что он колдун?
– Именно. Он будет жить дольше, чем любой из королей. Учитывая, что он не торопится жениться и обзаводиться наследником, в ближайшее время он явно не планирует уступать власть кому-либо.
– Но если я не хочу свергать его с престола?
Альв в замешательстве качнул стул на ножках.
– Он убил твою семью, – тихо напомнил Найдж.
– Не он, а народ. Народ, которым я, по вашему мнению, должна повелевать. – В Ташином голосе всё же скользнула горечь. – Той семьи я не знала. Тех, кого я считала семьёй, у меня отняли без всякого его вмешательства. Мне лично он ничего дурного не сделал. А вам? Причинил ли он вам то зло, на которое стоит ответить злом?
– А если я скажу, – молвил Герланд, – что Кровеснежной ночью убили всех моих товарищей, включая его родителей? – кивок в сторону Джеми.
– А если я скажу, – молвил Найдж, – что в разгромленном Венце погиб человек, заменивший мне отца, и девушка, которая приходилась дочерью Герланду, названой сестрой Джеми и возлюбленной мне?

– Ушёл герой далёких лет,
Столетий пылью быль сокрыта,
Но вот легенда не забыта
И почитается обет.

Песню мальчонка допел в гордом одиночестве и торжественной тишине, – и те из крестьян, что ещё не храпели на столах и под ними, принялись трубно сморкаться.
– Насчёт личных причин ничего не скажу, – начала Таша, – но, поскольку у нас с Лив нет особого…
Найдж, недослушав, вдруг обернулся на компанию мрачностей в углу. Герланд, проследив за взглядом, по-кошачьи сузил глаза.
В следующий миг альв сгрёб Джеми с Ташей за шиворот, отпрыгнув к стене, колдун кубарем откатился в другую сторону – и стал свет.
Таша зажмурилась ещё прежде, чем жаркий воздух обжёг лицо, но успела увидеть, как их стол пробил столп синего света. Слепящий и беспощадный, он сиял всего пару мгновений; когда же перед закрытыми веками воцарилась относительная чернота и Таша осмелилась открыть глаза, половина стола исчезла, а пол и потолок таверны были прожжены насквозь. Дерево по краям горело ободом синего огня, и через дыру в потолке виднелись искристые летние звёзды.
Найдж перекатился, чтобы вскочить рядом с Герландом. Альв хозяйским движением задвинул Ташу и Джеми себе за спину.
– Добрый вечер, господа, – вежливо сказал он.
Когда Таша выглянула из-за его плеча, она увидела четверых молодых людей, сбросивших плащи, державших ладони на рукоятях клинков. В тёмных куртках, наглухо застёгнутых, несмотря на тёплый летний вечер, с нашитыми на рукавах чёрными драконами в белых цветах. Каждое их движение сопровождал звук ; наверное, его можно было и не услышать, но оборотню не стоило труда различить позвякивание кольчуги под одеждой.
В сочетании с гербом Его Величества вывод напрашивался только один.
– И вам того же, – церемонно поклонился один из кеаров.
Дверной засов опустился сам собой, отрезая пути к отступлению.
Мальчонка-запевала сразу понял, что дело пахнет жареным (и, судя по дыре в потолке, не в переносном смысле этих слов). Он первым юркнул куда-то в подсобку вслед за хозяином таверны; большая часть остальных крестьян поспешила протрезветь и, утаскивая на плечах самых недееспособных товарищей, проследовала за ними.
Скрежет ключа оповестил о том, что долгожданной встрече королевских рыцарей и уцелевших заговорщиков никто не помешает.
– Бардэри Орглид к вашим услугам, – произнёс кеар так, словно явился на званый вечер. Открытое дружелюбное лицо могло принадлежать пекарю-сердцееду, который угощает девиц пирожными за красивые глаза; приятная улыбка вкупе с небрежно взъерошенными волосами лишь дополняла впечатление. – Нам бы очень хотелось обойтись без лишних жертв. Потому, господа, будем вам благодарны, если вы отпустите заложницу.
– Заложницу? – уточнил альв.
Неподалёку от них повисла в воздухе синяя дымка. Один из кеаров поморщился, зато Найдж сосредоточенно улыбнулся. Стало быть, среди рыцарей тоже есть колдун – и, пока идут переговоры, маги обмениваются невидимыми ударами…
– Мы знаем больше, чем вы думаете. Девочка с отцом по доброте душевной подобрали вашего мальчишку по дороге, а тот использовал их, как прикрытие. Мы выследили их в Пвилле, но решили подождать, пока нас не выведут на более крупную рыбу.
…жаль, что если хозяин трактира неподкупен, это не значит, что все слуги берут с него пример.
– Решили сопроводить нашего мальчика прямиком до штаб-квартиры? – альв одобрительно кивнул. – Умно.
– И предсказуемо, как выяснилось. Вы ведь потому и здесь, что хотели встретить парня подальше оттуда, верно? И сбить нас со следа, что вам удалось бы куда лучше, чем ему.
На пол неподалеку от них обрушился из ниоткуда поток чёрной воды. Кеар-колдун пошатнулся, и лицо его исказила судорога.
– Это и заставило вас изменить план действий? – поинтересовался альв педантично. – Дополнительные обстоятельства в нашем лице?
– Кое-что прибавилось, – уклончиво ответил Бардэри.
– Имеете в виду нас? Или, быть может, распоряжение немедленно освободить заложницу от нашего присутствия?
Кеар никак не отреагировал. Даже выражение лица не поменял.
– И что вам велели делать с ней после освобождения? Доставить во дворец? – продолжил Герланд. – Не спорю, она может рассказать вам что-нибудь полезное, да только…
Ещё прежде, чем обнажённый клинок блеснул в его руке, мгновенным до неуловимости движением скользнувшей за спину, Найдж обернулся к Таше, выпевая заклятие.
…рывок, головокружение, полёт в мареве красок, форм, звуков…
Таша кубарем покатилась по брусчатке, чистенькой после вчерашнего ливня. Замерла, глядя на дрожащие звёздные россыпи.
Когда созвездия утвердились в своих положениях на небосводе, она привстала, чтобы увидеть вывеску с золотым драконом.
Её перенесли в трактирный двор?.. Изобретательно. Впрочем, Таша понимала, что сковывает заговорщикам руки: она единственная, кто не может за себя постоять. С зеркалом на шее так точно. А думать о её безопасности в ближайшие моменты им будет недосуг.
В этот поздний час двор был абсолютно пуст. Свет в здании трактира почти не горел – все уже спали, – зато окна таверны, из которой не доносилось ни звука, озаряли разноцветные вспышки. Таша рискнула приблизиться к двери, но за шаг до порога уткнулась в невидимую стену. Спустя пару мгновений ближайшее к ней стекло рвануло сотней осколков, застывших в воздухе прямо у рамы, скалящейся прозрачными зубьями. Видимо, какой-то щит… не впускает и, более того, не выпускает. Никого и ничего, включая звук.
И что делать?..
Таша посмотрела на вспышки заклятий и мелькавшие в них смутные тени. Кто, где и против кого сражается, понять было невозможно.
Решив, что самое время забрать из комнаты их с братьями немногочисленные вещи, она развернулась, собираясь бежать к трактиру, – и нос к носу столкнулась с тем, кого никак не ожидала увидеть.
Оторопело глядя в светло-карие, янтарём отливающие глаза, странно ясно и неторопливо Таша вспоминала вчерашнее сражение. Кажется, из четверых наёмников Алексас убил троих и скинул с обрыва одного, и человек, конечно, не пережил бы такого падения…
– Кого я вижу. – Рейн расплылся в улыбке.
…но тот, кого он скинул, не был человеком.
Прежде, чем Таша успела увернуться, оборотень сгрёб её в охапку. Оторвав от земли, зажал рот рукой и потащил на задний двор: со света в тень, туда, где никто не увидит и не услышит. Она брыкалась, укусила его ладонь, заставив наёмника сдавленно ругнуться, закричала – но цепкие пальцы вцепились ей в горло, заставив замолчать. Таша дёргалась, пытаясь оторвать руку от своей шеи – тщетно; и пока нехватка воздуха рисовала перед глазами цветные пятна и обжигала лёгкие мучительной болью, могла думать только об одном.
Надо же – уйти от Воина и кеаров, чтобы попасться этому… этому…
Она затихла, сдаваясь подступающему обмороку – и ощутила, как её швыряют спиной на стену.
Мир перевернулся. Таша лежала, уставившись в небо, сонно мерцавшее в вышине. В затылке отбивала гулкий ритм кровь, сердце колотилось отчаянной птицей: сердце, которое не хотело останавливаться, которое вопреки всему хотело биться долго-долго…
– Что я там говорил насчёт своей работы? – подошвы сапог оборотня касались брусчатки с вкрадчивым, почти неслышным шорохом. – Что ж, теперь, когда наш чёрный друг позволил твоему приятелю убить моих  приятелей, когда бросил нас всех умирать… Кажется, я ему больше не нужен. Стало быть, наш контракт разорван. Все обязательства – тоже.
Таша слушала ветер и ночь. Слушала фырканье и копытный перестук за стеной конюшни, у которой лежала. Слушала шаги своего убийцы.
Никто не заметил её крика.
Может, оно и к лучшему?..
– Пожалуй, уведу твою лошадку и отвезу тебя туда, где нашему дивному свиданию никто не помешает. – Он опустился на одно колено; в темноте волчьи глаза отблескивали червонным золотом. – Вы с дружком ведь отпустили мою на вольный выпас… У тебя была лошадка, верно? Должно быть, она здесь?
Она не сопротивлялась. А он не торопился. Ему недостаточно было просто убить её – он хотел получить наслаждение. Продлить триумф охотника. Заставить жертву в полной мере понять, что её ждёт, увидеть страдание в её глазах…
Темнота справа разразилась громким топотом. Рейн лениво повернулся – и легко уклонился от атаки Шерона, который вылетел из конюшни, яростно пытаясь проткнуть оборотня вилами. Всадил мальчишке кулак в живот; дождавшись, пока тот согнётся пополам, выкрутил вилы из его рук – и, схватив конюшего за голову обеими руками, с размаху ударил о стену. Отпустил, позволяя безвольному телу сползти наземь, и, небрежно отряхнув руки, вновь повернулся к Таше.
Она не сразу поняла, почему оборотень с таким удивлением воззрился на собственные ноги.
И лишь мгновением позже различила тень за его спиной.
Почуяв что-то, Рейн обернулся. Увидев тень – сгустившуюся часть ночной черноты, очертаниями напоминавшую человека в плаще с капюшоном, – мигом обнажил клинок, ждавший в ножнах на поясе, и рубанул врага по шее, но лезвие бессильно прошло сквозь него. Дёрнулся, пытаясь избавиться от незримых пут, приковавших его к месту – так же отчаянно, как немногим раньше дёргалась Таша; когда его попытка не увенчалась успехом, зарычал.
Серебристое сияние плеснулось Таше в лицо.
Крупный коршун, возникший там, где только что был человек, тоже смог лишь безуспешно кричать да бить крыльями. Тень наблюдала за его попытками – пока неподвижно. Потом коршун уступил место огромному волку, который оскалился, пытаясь дотянуться до врага: видимо, осознал, что сбежать не получится. Пускай зверь едва ли мог сделать против Воина больше, чем человек, но Таша тоже была оборотнем – и знала, что такое решение первым пришло бы и в её голову.
…люди утверждают, что более всего оборотень уязвим в первые мгновения после перекидки. Мол, ещё не может понять, где он и что с ним сталось. Некоторое замешательство действительно имело место, но лишь тот миг, в который ты запирал проснувшегося зверя на задворках сознания. Даже за шестнадцать лет к этому привыкаешь так, что уже не замечаешь; что уж говорить о таких, как Рейн.
Казалось бы, меняя облик, он ровным счётом ничем не рисковал.
Казалось.
Когда тень, отвернувшись от волка, склонилась над Шероном, лежавшим в забытьи, Таша беспокойно дёрнулась, – но полупрозрачные руки лишь сорвали с шеи мальчишки серебряный крестик на грубой бечеве.
Когда те же бесстрастные руки воткнули крестик в волчий глаз, и ночь рассёк не то вой, не то визг, она зажмурилась. Чуть погодя всё же приоткрыла глаза, не желая выпускать врага из виду – но тень исчезла, растворившись в ночи, из которой пришла. Лишь волк бешеным волчком кружился на одном месте, пока крест дымился в его пустой глазнице, разъедая плоть. Странная реакция,  подумала Таша, пребывая во власти какой-то сонной отстранённости, ещё не осознавая до конца, что происходит и произошло. Странная…
…будь крест из обычного серебра.
Шерон пришёл в себя к моменту, когда волк упал набок, захлёбываясь воем. Кровь хлынула у оборотня из пасти; он бился в конвульсиях, но единственный жёлтый глаз всё же нашел взглядом другие глаза – серебристые, широко распахнутые.
Таша смотрела на чужую смерть, желая, но не в силах отвести взгляд.
С бульканьем втянув пастью воздух, волк дёрнулся ещё раз и затих.
– Госпожа?.. – сев, неуверенно пробормотал Шерон. – Это… это вы его так?
Она не ответила, глядя на кровавое пятно, расползавшееся по земле между ними. Хотя бы потому, что ей самой не хотелось верить в этот ответ.
…«ещё раз приблизишься к ней – убью»… 
– Шерон… откуда у тебя крест из цвергова серебра?
Голос был хриплым. Горло, на котором ещё горели следы от пальцев Рейна, болело, точно простуженное.
– От бабушки достался. – Конюший провёл ладонью по лицу. В темноте кровь из-под носа окрасила его пальцы чёрным. – Так он ещё и оборотнем был?..
Таша смотрела на тёмную лужу, подбиравшуюся к мысам её туфель.
Рывком поднявшись, кое-как устояла на пошатывающихся ногах и, обойдя лужу стороной, подошла к Шерону.
– Пойдём. – Она помогла конюшему подняться. – Тебе нужна помощь.
Мальчишку пошатывало ещё больше неё, так что к трактиру они побрели в обнимку, опираясь друг на дружку. Но дойти не успели.
Двери трактира и таверны распахнулись одновременно. Из первой, щурясь поверх прицела взведённого арбалета, выглянул господин Рикон. Из второй безмолвно выскочил хозяин таверны, полупьяные крестьяне и троица заговорщиков.
– В укрытие! – заорал Найдж старому трактирщику, лихорадочно размахивая руками на ходу. – Быстро! Ещё быстрее!
Господин Рикон без лишних слов захлопнул дверь, пока бегущие по двору рванули кто куда: часть к трактиру, другая часть, включая заговорщиков – к распахнутым дверям конюшни. Пробегая мимо, Джеми без лишних слов дёрнул за руку остолбеневшую Ташу, волоча её за собой. Когда они оказались среди стойл и лошадей, недоумённо взиравших на нежданных визитёров, Найдж поспешно затворил двери и велел «ложись!», подкрепив приказ решительным толчком ближайшего мужика. Тот рухнул на соседа, и вскоре все крестьяне лежали вповалку, закрыв головы руками.
Воцарилась тишина, в которой Таша посмотрела на альва, сжимавшего клинок в опущенной руке, бесстрастно наблюдавшего за дверью.
– Что происхо… – начала она – и сквозь крупные щели между досками двери увидела, как здание таверны в абсолютном беззвучии поглощает свет.
Свет растёкся в стороны озером белого огня. Сияющая стена помчалась к трактиру, к плетню, к сараям и амбарам – и замерла, уткнувшись в другую стену: незримую, прозрачную, словно заключившую белый шар в стеклянную сферу. Тогда свет нехотя обратился внутрь, свернувшись в относительно небольшой комок. Задумчиво поворочался.
Замер.
А следом взорвался, и ночь обратилась в день.
Свет заполнил всё. Сфера сдержала звук, но глухой гул отозвался дрожью в костях; стены тряслись, сама земля содрогнулась. Таша не могла чувствовать, но ей представлялся испепеляюще-жаркий ветер, вздымающий тучи пыли, ревущий, уничтожающий…
В следующий миг сфера сжалась, обратив свет крошечной белой точкой. А вскоре и она исчезла. Альв, первым вышедший наружу, без особого удивления посмотрел на чёрный выжженный кратер, пустевший там, где минуту назад было бревенчатое здание таверны.
Налюбовавшись исчезнувшим полем боя, он обратил взор кругом. Волчий труп в кровавой луже чрезвычайно его заинтересовал – и сопоставить кое-какие факты, видимо, труда не составило.
– Кто его так? – осведомился альв у Таши с Шероном, которые как раз выбрели наружу.
– Госпожа, – неуверенно откликнулся мальчишка.
Таша не стала возражать. Согласиться было проще, чем объяснять.
– Крестом? И чья побрякушка?
– Моя.
– А. Вот она, сила веры. – Альв сунул меч куда-то за спину, и тот исчез в невидимых ножнах. – Раз крест твой, что ж обратно не берёшь?
Шерон уставился на альва. На мёртвого волка, один вид которого заставил конюшего нервно сглотнуть.
– А вы, – тихо сказала Таша, пытаясь избавиться от ощущения, что остекленевший звериный взгляд направлен на неё, – не могли бы…
Альв смерил её взглядом. Таша уже заметила, что арсенал впечатляющих взглядов у него неограниченно широк, и этот вышел оценивающим: будто альв прикидывал, в каком уме и памяти пребывает тот, кто осмеливается просить о подобном одного из Звёздных Людей. Но она не опустила глаз – и альв, пожав плечами, подошёл к звериному трупу, не оставляя следов в алой луже.
Равнодушно вытащив крест, Герланд отёр «побрякушку» полой плаща. Вернувшись к ним, небрежно накинул поалевшую бечеву на шею мальчишки.
– Держи. Как новенький. – Альв снова взглянул на Ташу. – Неплохо вы его, Ваше Высочество.
В тоне и взгляде читалась насмешка, но она не ответила.
Найдж между тем пытался приободрить хозяина таверны, хватавшегося за лысую макушку от осознания, что хозяйствовать ему больше не над чем:
– Не расстраивайтесь, всё могло быть хуже!
– Куда хуже?! – горестно воскликнул тот.
– Начиная с того, что мы могли сгореть в таверне, и заканчивая тем, что мы могли сгореть в конюшне, – ответил колдун с убийственной честностью. – Вместе с трактиром и всем Приграничным.
Должно быть, хозяин представил вышеописанное, так как лицо его заметно повеселело.
– И почему мы не сгорели? – спросил он затем.
– Я поставил щит.
– А откуда вообще взялся огонь?
– Два заклятия, моё и противника, вступили в противодействие, – охотно пояснил Найдж, – но почему-то не ликвидировали друг друга, а сплелись. Хотя, если разбираться, заклятий было не два, а пять, потому что я воспользовался парализующим каскадом Вонга-Горильба-Лемба, а враг, в свою очередь, применил усиливающий щит Торельда и вплёл проклятие Норильданы, в результате чего…
…когда Таша увидела альва, ей стало отчасти ясно, с кого берёт пример Алексас, – но теперь она окончательно поняла, кто являлся Джеминым примером для подражания.
– Постой-ка. – Лоб хозяина несуществующей таверны нехорошо сморщился. – Вы дрались, так?
– Вы сами видели! Но когда дело запахло взрывом и я ослабил защиту здания, чтобы мы могли спастись, наши противники малодушно покинули поле боя и…
– И вас хотели повязать королевские рыцари?
Найдж осёкся.
Удручённо вздохнув, завершил беседу короткой певучей фразой на языке, что невозможно было занести ни в одну летопись.
– Кажется, друзья, нам пора, – сказал он, когда под действием заклятия окружающие застыли истуканами.
– Без тебя ни за что бы не догадались, – произнёс альв, появляясь откуда-то из темноты с сумками, шествуя к конюшне мимо заколдованных людей.
Беспомощно оглянувшись на остолбеневшего, ничего не понимающего Шерона, Таша поторопилась следом; хозяин таверны смотрел им вслед так, точно надеялся взглядом поджечь им пятки.
– Это нечестно, так удирать, – пробормотала она, выводя Принца из стойла. – Надо оставить им что-нибудь…
– Таша, на покрытие ущерба не хватит всех наших средств, вместе взятых, а препровождаться до ближайшей тюрьмы у меня нет никакого желания, – заметил Алексас, вспрыгивая на Серогривку. То, что младший из её рыцарей уступил место старшему, по интонациям угадывалось без труда. – Все претензии пусть предъявляют Его Величеству. Если б не он, этой прискорбной ситуации не было бы.
Четвёрка коней порысила к воротам трактира. Обитатели Приграничного, высыпавшие из домов после взрыва, и стражники из гарнизона, застывшие с оружием в руках, неподвижно наблюдали, как они едут к вратам поселения.
– Вы что, весь посёлок заморозили? – зрелище людей, похожих на живые статуи, заставляло Ташу чувствовать себя ещё более не по себе, чем полагалось в подобной ситуации.
– Иначе, боюсь, нам пришлось бы туго, – откликнулся Найдж. – Но лучше поторопиться. Я всё-таки не магистр, долго мои чары не продержатся.
– И куда мы теперь?
– В относительно безопасное место.
Спрашивать, что это за место, Таша не стала. Она и так знала, где беглецы вроде них могут быстро и надёжно укрыться от всех преследователей.
Когда кони с всадниками оставили ворота Приграничного позади, дубовые створки за ними сразу сомкнулись.
Когда же они разомкнулись вновь, выпуская наружу взбешённых стражников, заговорщики и их королева уже исчезли во мраке, облившем Равнину.

* * *

– Значит, – Альдрем педантично складывал поленья домиком, – она не подчинилась.
– Она разочаровала бы меня, если б подчинилась.
Он посмотрел на свечу, и фитиль расцвёл ровной каплей золотистого пламени.
– И вы всё же хотите это сделать? Даже когда она не подчинилась?
– У неё и без того достаточно причин меня ненавидеть, чтобы прибавлять к ним ещё одну.
Он откинул крышку зеркальца. Почти коснувшись пламени стеклянной гранью, дождался, пока зеркальная гладь пойдёт рябью, и легонько тряхнул рукой. По жидкому стеклу пробежалась волна, серебряная капля облила шипящий фитиль – и на миг он увидел за кромкой реальности потухшие щели алых глаз и четырёхлапые тени, бесследно растворившиеся в ночи.
– Раз, – сказал он, всматриваясь в белый дымок.
Под его взглядом тот вился змеевидными спиралями, кружился и менял форму, пока не сложился в зыбкие очертания крошечного детского лица; тогда, глядя на него, он произнёс три слова, что давно уже стоило бы произнести.
– Два, – добавил он, когда пламя вновь разгоревшейся свечи весело потянулось к потолку. Сжал в пальцах золотистый огонёк. – Все, в ком более нет нужды, свободны. Третья пускай освободит себя сама.
– И когда вы предоставите ей шанс освободиться?
– Всё зависит от неё. – Он задумчиво потёр кончики пальцев друг об друга, глядя на потухшую свечу. Ожог чувствоваться не мог – но порой ему казалось, что он чувствует. Чувствует… – Надеюсь, я не переборщил. Впрочем, если она сломается, игра не стоила свеч.
Альдрем, выпрямившись, отряхнул руки так, словно надеялся вместе с древесной пылью избавиться от угрызений совести.
– Она ведь будет жить? Даже в случае проигрыша?
– Она проиграет в любом случае, Альдрем. Но я правда  дам ей шанс. Всё должно быть честно, в конце концов. Хотя, учитывая, что она окружена со всех сторон…
…выбор есть всегда. В любом тупике. В жизни партию в аустэйн не заканчивают за шаг до конца, здесь королю – или тому, кто хочет его забрать, – всегда дают сделать последний ход.
Выбор смерти – тоже выбор.
Правда, не в их случае.
Вздох слуги эхом отразился от стен, прежде чем шаги его отдалились к выходу. Альдрем, Альдрем… В том, что он желал бедняжке Тарише Бьорк-Фаргори-Кармайкл не выигрышей и не проигрышей, а тихой спокойной жизни, сомневаться не приходилось. Жаль только, бедняжка родилась не под той звездой, чтобы подобное было для неё возможно.
Когда-то он уже спрашивал, что случится, оставь он её в покое.
Ответ был ровно таким, какого стоило ожидать, когда дело касается реального мира, редко воздающего людям и нелюдям по справедливости.
Он откинулся на спинку кресла, готовясь к ожиданию длиною в ночь. Прижав ладони к вискам, прикрыл глаза.
– Да помогут тебе Богини, девочка…

Глава седьмая
Там, где кончается тьма

– Вы уверены, что они не бросятся…
– В погоню? На Равнину? Ночью?
– И правда глупость сказала, – помолчав, признала Таша.
– С кем не бывает, – чуть улыбнулся Найдж.
На лице колдуна играл радужный свет: альв разжёг маленький костерок, когда они устроились на ночлег в стороне от тропы. Разжёг из пустоты, в воздухе – язычки пламени плясали в паре вершков над листьями одуванчиков. «Мы должны оставить всё после себя тем же, чем оно было прежде,  – сказал альв, заметив удивление в Ташином взгляде. – Равнина не терпит изменений в себе».  Сейчас Герланд с Алексасом наблюдали за Найджем, который, стоя на коленях рядом с Ташей, ощупывал её горло; краем глаза Таша видела, как ладони колдуна скользят по коже, но не чувствовала – обезболивающее заклятие лишило шею каких-либо ощущений.
– Лёгкие повреждения. Ничего страшного, – вынес вердикт колдун. Бережно накрыл рукой Ташино горло, и золотистое сияние с внутренней стороны ладони просветило его пальцы алым. – Порядок. Лучше?
– Намного. Спасибо.
– Уже хочу видеть тебя на троне. А то обычно королевы редко благодарят подданных за услуги, – весело заметил Найдж, поднимаясь с колен. – Еды, конечно, никто прихватить не удосужился.
– С тебя и «дракона» хватит, – сказал Алексас. – Всё равно не пьянеешь, сколько ни влей.
– Что есть, то есть. Хотя не пьянеть среди нас должен кое-кто другой. Верно, Звёздный Людь?
– Не думаю, что вас правда интересует моё мнение, – безразлично бросил альв.
– Прав, как всегда. Но нашу королеву точно не помешает накормить.
– Я не хочу есть.
– Кажется, твой живот утверждает обратное…
– Я не хочу. 
– Оставь её, – лениво приказал Герланд. – Девочка только что пережила первое убийство. При этом все немного нервничают.
Чувствуя, сколь внимателен наблюдающий за ней взгляд, Таша удержалась от того, чтобы вздрогнуть.
– Как-никак важнейший ритуал в жизни, – продолжил альв спустя какое-то время, – наряду с первой ночью любви…
– И получением первого боевого клинка, – добавил Алексас.
– И первым сотворённым заклятием, – в голосе Найджа прозвучала сладкая ностальгическая нотка.
– И даже среди них убийство стоит особняком. – Альв неторопливо откинулся на одуванчики, среди которых на сей раз Таша не видела ни жёлтых солнышек, ни белых шапочек. – Теперь спите, пока можете. Завтра предстоит нелёгкий путь.
– Предположим, никто не будет искать идиотов, которых понесло ночевать на Равнине, да к тому же свернувших с тропы, – проговорил Найдж, устраиваясь на зелёных листьях по соседству, – но мы сами-то снова тропу найдём?.. О, только не начинай песни о том, что ты Звёздный Людь, – добавил он, удостоившись взгляда, под которым кто угодно уже стремился бы отползти от альва подальше. – И глазками в меня стрелять не надо. Я просто спросил.
– Любопытство наказуемо, – ядовито ответил альв, прикрывая глаза.
Кое-как пристроившись на пятачке между щерившимися колючками чертополохами, Таша отвела взгляд от костра и посмотрела в небо, на котором не было звёзд. Чернота вверху казалась идеальной, обливая небосвод абсолютным мраком, будто явившимся из пропасти в её душе.
Во тьме, подступающей к одинокому костерку со всех сторон, ей снова слышались шепотки.
…ты потеряла мать… 
…ты потеряла  его… 
…ты. Убила. Их. 
День в мнимом несуществовании был почти хорош. Но за днём неизменно приходит ночь. И темнота.
И время всех потом .

…время, расплывшееся в жидком льду. Немеющее тело, боль в усталых руках. Меркнущий кружок над головой. 
Следом день закончился, и свет исчез. 
Таше казалось, что колодец стал глубже, а стены сблизились, чтобы в какой-то миг сомкнуться окончательно, навсегда похоронив её в темноте. Она даже упёрлась руками в камень, чтобы не дать ему сдвинуться, но в какой-то момент в голове её зазвучали странные шепотки. 
…зачем ты борешься? Всё тщетно, ты знаешь это сама… 
…конец всё равно настанет, прими его, как облегчение: ведь тебе больше не придётся прятаться, лгать, терпеть нелюбовь того, от кого ты так ждёшь любви… 
…всё закончится, и станет легче… 
В том колодце, куда её бросил умирать неродной отец, она почти сдалась. Но конец настать не успел. 
Её нашли мама и колдунья из Нордвуда. Мариэль уезжала, чтобы привезти чародейку в Прадмунт – нужно было наложить на яблони ежегодные заклятия плодородия, – и та годилась не только на заговаривание цветов. Колдунья без лишнего шума разыскала Ташу, вытащила её из колодца и облекла иллюзией одежды, а дома приготовила целебный отвар и сплела защитную паутинку, чтобы избежать осложнений. О том, что дочь пропала, мама сделала вывод сама: Альмона не обеспокоило, что та не возвращается, пропустив ужин и вечерний чай. 
Загуляла. Бывает. 
После Таша спросила у мамы, почему колдунья помогла ей, да ещё и не привлекая всеобщего внимания к её природе. «Потому что маги тоже отличаются от всех», – последовал ответ; и в тот день Таша впервые задумалась, что наделённым Даром живётся, возможно, немногим легче оборотней. А ещё с того дня она ненавидела темноту. 
Ведь именно в ней она впервые узнала, что такое «потом». 

…непрошеные воспоминания лезли в голову, пока Таша лежала, глядя во тьму, и время размывалось в этой тьме. Лежала – и впервые с ночи, когда она вернулась с того света, снова чувствовала сладостный зов небытия, с которым познакомилась в том колодце и который так часто сулил освобождение от боли, с тех пор как она покинула дом.
Лежала, пока не наступила тишина, отозвавшаяся звоном в ушах, и кто-то не коснулся её руки:
– Как ты?
– Ты должен спать, Алексас.
– Позволь мне решать, что я должен. – Краем глаза Таша видела, как он растягивается на чертополохе рядом с ней – на боку, подложив руку под голову, так, чтобы видеть её лицо. – Джеми наложил заклятие, но переговоры поручил мне. Можешь спрашивать что угодно, нас не услышат.
Таша смотрела вверх.
– Для начала можно задать пару вопросов касательно наших дальнейших планов и твоих новых знакомых. А там, глядишь, и разговор завяжется.
Таша едва слышно вздохнула.
– Он спас меня, Алексас. Воин. От оборотня. Это он убил его, не я. – Она сжала руку, которую поранила вчера. От раны уже не осталось и следа: целебная мазь, которой её так заботливо смазали, сделала своё дело. – И он всё ещё здесь. Рядом. Ищет меня.
Таша никогда не думала, что проявление чьей-то заботы может быть пыткой.
Как мало, оказывается, она знала о пытках.
– Откуда ты знаешь?
– Просто знаю. Чувствую.
Она и правда чувствовала его взгляд в окружающем мраке. Враг был где-то здесь: следил за ней, искал её, но не мог найти… пока.
– Ну конечно, – задумчиво пробормотал Алексас. – Амадэй должен это уметь.
– Что уметь?
– Покидать тело. Странствовать разумом. Я ещё подумал об этом, когда он так легко исчез… как будто он сотворил временное тело, а потом развеял чары.
– Значит, тот поединок изначально был нечестным?
– С чего ты взяла?
Алексас произнёс это с осторожностью человека, голыми руками касающегося открытой раны.
– Раз тело не настоящее… в таком состоянии магу наверняка ничего не угрожает.
– Нет. Если убьют временное тело, а маг не успеет его покинуть, его разум умрёт вместе с ним. И с настоящим телом случится удар. Кровоизлияние в мозг.
Таша помолчала.
Если это и могло её утешить, то не сильно.
– Мне казалось, на Равнине магия не действует, – нарочито спокойно произнесла она. – И тем не менее вы колдуете.
– Магия, несущая зло, на Ложных землях не действует. Или искажается. Мы же зла не несём. Зато магам крови лучше сюда не заглядывать. Единственное, что здесь имеет настоящую силу и вес – твоя душа: заклятия, оружие – всё второстепенно.
…возможно, это и было причиной, по которой Палачу приходилось проявлять осторожность в её поисках. Едва ли темнейшая душа в королевстве могла появиться здесь без опаски – даже при всём её чародейском могуществе.
Жаль только, Таша не могла поселиться на Равнине навечно.
– Мы наделали столько шума, – пробормотала она. – Не больно-то осмотрительно.
– Какая теперь разница? Кеары ведь знали, что мы здесь. Вот когда будем пробираться к порталу, тут придётся действовать тихо.
– К порталу?..
– В Арпагене ждёт наш человек. Оттуда есть налаженный ход в адамантскую штаб-квартиру.
– И с чего вы взяли, что её не постигнет участь Камнестольнской?
Таша понимала, что вопрос её далёк от деликатности. Но сейчас ей было не до того.
– Из «Тёмного венца» выжили мы четверо, – сказал Алексас, – и за нас я ручаюсь. В конце концов, не столь глуп предатель: ясное дело, что подозревать будут кого-то из выживших. Он один из тех, кто остался в штаб-квартире и погиб… якобы.
– Думаешь?
– Готов поклясться. Я знаю Герланда и знаю Найджа.
– Но в вашем сообществе есть не только человек короля, предавший вас, но и человек Палача, который помог нам встретиться. Если не сам Палач. Вы с братом должны это понимать.
– Тогда почему ты согласилась к нему присоединиться?
– У тебя есть что предложить мне в качестве альтернативного варианта? – равнодушно спросила Таша. – Втроём нам с амадэем не справиться. Хотя бы часть твоих сообщников будет на моей стороне – и только на моей.
– Не факт, что с Венцом исход не будет тем же, чем и без него. Если не хуже. – Алексас резко сел, заставив ковёр из одуванчиков захрустеть. – Я очень хорошо знаю Герланда. Я знаю, что стоит тебе переступить порог штаб-квартиры, и он будет диктовать каждый твой шаг. Все они… ты и шага без дозволения сделать не сможешь. Кто-то будет любить тебя, большинство – уважать, но в конечном счёте ты снова будешь разменной монетой, только в другой игре. Я сомневаюсь, что даже если все мы доживём до твоего вступления на трон, что-то изменится. Они никогда не оставят тебя в покое. И на престол хотят возвести с единственной целью: чтобы править самим.
– Я понимаю.
– И принимаешь это так спокойно?
Таша скатывала в пальцах кончики крупных, перистых, горечью пахших листьев.
– Чтобы спасти Лив, я готова…
– А если они не смогут её спасти?
Слова замерли на губах нитью, оборвавшейся посреди очередного стежка.
– Я уже говорил: я очень  хорошо знаю Герланда. Лучше, чем он думает. И то, как он говорил с тобой… Он не может спасти твою сестру. – Алексас говорил спокойно – и с той же горечью, что разливали в воздухе израненные одуванчики. – Ему об амадэях ведомо больше, чем мне, чем Найджу, чем кому бы то ни было. В Лесном Королевстве ещё живут те, кто был с ними знаком. Герланд знает, что ему не победить, да только ему и нет дела до твоей сестры: ему нужна ты. Только ты. А она – твоё слабое место. Ты пойдёшь за Венцом ради неё, а когда её не станет, сломаешься окончательно. И подчинишься любым приказам, потому что тебе будет всё равно.
– Тогда я умру.
– О, нет. Не умрёшь. Они этого не допустят. Есть много способов возродить в человеке желание жить. Красивые речи о тех, кто отдал свои жизни ради твоей. Напоминание о любимой матушке, которая желала бы тебе долгих счастливых лет, причём на троне. Они не остановятся ни перед чем, даже если придётся магически вмешаться в твоё сознание. Герланд ещё далеко не самый беспринципный в этой компании.
…у неё из-под ног выбили все опоры, и она летела вниз, цепляясь ногтями за случайные выступы, которые на миг замедляли падение – а потом выворачивались, ускользали из-под пальцев, вновь не оставляя ничего, кроме пустоты и неумолимо приближающегося дна. Её бросили одну в тёмном лабиринте, и сейчас она блуждала по бесконечным коридорам нескончаемого мрака; порой впереди мелькал свет, но в который раз она заходила в тупик, когда тот оказывался лишь губительным миражом.
В непроницаемой тьме ведь часто мерещится свет…
– Ты бывала здесь раньше?
– Да, – едва слышно откликнулась Таша, механически размыкая губы.
– И какой тогда была Равнина?
– Одуванчики – белыми. Небо – голубым.
Она не знала, зачем её спрашивают об этом. Старалась лишь не нырнуть слишком глубоко в память, немедля растянувшую перед глазами картинку плоского камня и сидящей на нём фигуры в фортэнье.
…сколь бы многого ни утаивал от неё Арон Кармайкл, хотя бы две вещи в итоге оказались правдой. Он любил её – как она его.
– Ложные Земли отражают души пришедших. Чувства, царящие в них. Они каждому видятся по-своему. – Алексас обвёл рукой темноту. – Какой ты видишь Равнину сейчас?
Таша подняла взгляд, посмотрев во мрак – и только сейчас осознала, насколько холоден ветер, скользивший по её лицу, и до чего колюч окружавший их чертополох.
– Так вот я не хочу, чтобы ты жила такой,  – сказал он, прочтя ответ в её лице.
– Алексас, если я не приму помощь Венца…
– Мы можем обратиться к Норманам. К Мастерам Школы.
– Не можем. Ты знаешь. Правда о том, кто я, рано или поздно всплывёт, и то будут уже не байки о последней Морли.
– Я знаю одно. Венец для тебя – неверный путь. И попробовал бы кто сказать мне об этом пару шестидневок назад, я бы рассмеялся ему в лицо. Но тогда я ещё не знал тебя так, как знаю сейчас.
Таша отшвырнула лиственный комок во тьму. Вспоминая всё, что услышала сейчас, и то, что видела и слышала когда-то.
«…его душа – свет. И чистота таит силу, какую зло не может даже представить. 
Пускай могущество врага стократ больше, сегодня Дракону не дано победить…» 
Слова с книжных страниц всплыли в сознании сами собой. Всего лишь глупые сказки для глупых девочек.
Или…
Таша взглянула в ночь. Сжала в пальцах зеркальце, прятавшееся под рубашкой. Равнина… Учитывая, что они с Ароном встретились неподалёку, можно считать, что здесь и началась игра. 
Забавно, но судьба любит всё закольцовывать.
– Джеми, – произнесла она наконец, пытаясь не думать об откровенном безумии того, что делает.
– Да? – спросил мальчишка мигом позже.
– Как думаешь, Равнина позволит ему  воплотить временное тело здесь?
Джеми не потребовалось уточнять, о ком идёт речь.
– Думаю, да, – поколебавшись, сказал он. – Но даже это ему будет даваться тяжелее обычного, и покинуть тело – тоже. Если вдруг вздумает явиться, окажется заперт в магической оболочке… хотя бы на время. – Он попытался улыбнуться: – Таша, тебе нечего бояться. Даже если он придёт, Найдж и Герланд…
– К слову, о них. У тебя есть средство, которое позволит мне пройти мимо них незамеченной? Подозреваю, они не оставят без внимания моё желание прогуляться по Равнине, стоит мне встать.
Джеми пытливо уставился на неё.
– Таша, что…
– Я должна встретиться с Палачом. Лицом к лицу. Снова. Так есть или нет?
…терять ей всё равно нечего. Блефовать бессмысленно, все карты открыты.
Остаётся сделать последнюю ставку – на всё.
– Ты…
– Он не причинит мне вреда, – сказала Таша. – Сам знаешь. Но насчёт вас с братом не уверена.
– Мы с тобой. До конца.
Она не стала возражать. Возможно потому, что сама этого хотела. Возможно потому, что в голосе мальчишки прозвучали особые нотки, ясно указавшие – возражения не примутся.
– Конец может быть не столь далёким, каким кажется, – только заметила Таша.
– Ты сама вчера сказала, что умереть за тебя – наш долг. – Легонько шевельнув пальцами, Джеми скользнул ладонью по воздуху, будто аккомпанируя на невидимых струнах заклятию, пролившемуся с его губ. – Идём?
– Так просто?..
– Они не ожидали удара. Не от меня. Хотя, если мы вдруг вернёмся, меня живьём съедят за то, что я остановил личное время беззащитных отдыхающих. Течения ближайших шести моментов они попросту не заметят, и за это время нам желательно оказаться достаточно далеко, чтобы нас не нашли.
– Здесь невозможно найти кого-то, если Равнина того не хочет, – сказала Таша, поднимаясь на ноги, почти повторив то, что слышала от Арона вечность назад.
Оставалось последнее.
– Поклянись мне… поклянитесь, что не будете вмешиваться, если я не попрошу. Вы знаете, чем это обернётся на Равнине. Для вас – в первую очередь.
– Но…
– Клянитесь. Иначе я отдам вам приказ остаться здесь. Или останусь сама, но едва ли это поможет мне в конечном счёте себя обезопасить, как Алексас любезно мне указал.
Его «клянусь» прозвучало так тихо, что почти слилось с голосом ветра. Но всё-таки прозвучало.
Таша шагнула вперёд по шуршащим одуванчикам, – и в ночь они двинулись вместе.

Джеми не знал, сколько они шли сквозь холодную серую мглу. Звёзд не было: во все стороны простирался лишь мрак. Не было тропы, не было направлений, осталось лишь бесконечное поле да чертополох, цепляющийся за ноги. Будущее струилось в прошедшее, пока Таша, не проронив ни звука, шла вперёд – уверенно, не сбиваясь с шага, будто её влекла непреодолимая сила.
Когда время приготовилось окончательно размыться в бесконечность, лицо обдул влажный ветер – и Джеми понял, что Таша замерла в паре шагов от реки.
Река появилась внезапно. Бурно ревущий поток плевался в лицо ледяными брызгами, мост, пересекающий его, был грубо сложен из кое-как наваленных каменных плит. Следом пришло внезапное осознание, что всё это отчётливо видно: ночь сменилась предрассветной серостью.
Говорят, темнее всего перед рассветом; но та предрассветная пора, когда солнце подбирается снизу к горизонту, не является самой тёмной. Она… серая.  Не свет, не тьма, что-то между ними.
Все маги знали: опаснее всего не абсолют – он устойчив и постоянен. Опаснее всего вещи на грани.
– Что ты видишь? – спросила Таша.
– Реку. – Джеми недоумённо посмотрел на неё. – А ты?
– Когда я была тут в прошлый раз, здесь тёк ручей. – Таша будто не расслышала вопроса. – С мостом коромыслом.
– А… наверное, ручей тоже отражает твою душу. И её состояние.
Таша не ответила.
Она стояла на краю бездны, где плескалась меж краёв сизая мгла. Она видела мост, тянувшийся над широкой полосой жадной черноты: верёвочный, ненадёжный, с хлипкими деревянными досками, местами треснувшими, местами сломанными… но порой Таше казалось, что вместо пропасти перед ней ручей, тускло посверкивающий в зарождающемся свете; что холодный ветер сменяется тёплым и мягким, что жёсткая колкость чертополоха уступает солнышкам цветущих одуванчиков, а на краю зрения мелькает резной парапет каменного коромысла.
Всё зависело лишь от того, как посмотреть. От того, какая Таша смотрела.
Та, что хотела поддаться зову всех своих потом  – или та, что хотела жить.
– Идём дальше?
– Нет. – Таша неотрывно смотрела на воду. – Мы должны встретиться здесь.
– А он как об этом узнает?
Вместо ответа Таша прикрыла глаза – и сжала зеркальце в кулаке.
– Палач…
Какое-то время она слушала, как шуршит чертополох.
– Палач.
Она слушала, как гудит ветер, гуляя между кромками каменистого обрыва.
– Лиар!
Она слушала, как тяжело и напряжённо дышит Джеми, ждавший в паре шагов.
«Не ожидал, что ты соскучишься так скоро».
Голос амадэя смехом раскатился в ушах, – и Таша сглотнула, смачивая пересохшее горло.
– Я хочу поговорить.
«Весь к твоим услугам».
– Я не буду разговаривать с призраком. Я хочу видеть твоё лицо. Хочу смотреть в твои глаза.
Ту пару мгновений, в которые ничего не происходило, Таша думала, что этого следовало ожидать. Что, естественно, амадэй не мог на это купиться.
Потом узнала чувство, которое уже испытала однажды – будто кто-то тянет нитку, привязанную к руке, – и, повернув голову, увидела, как к ней движется мрак.
Мрак был бесформенным, бесплотным. Сгусток черноты без очертаний, заставлявший свет на своём пути исчезать. Но чем ближе он становился, тем отчётливее Таша различала в нём нечто, напоминающее длинный плащ с капюшоном.
Таша смотрела, как приближается чёрная тень, облекавшаяся материальностью на её глазах, – и когда им остался друг до друга только шаг, Палач остановился, насмешливо вскинув безоружные руки, вглядываясь в её лицо.
– Что ж, – произнёс он, – смотри.
Таша расслышала судорожный вдох за своей спиной.
– Джеми, не вмешивайся.
– Таша…
– Ты поклялся мне!
Когда мальчишка отступил назад, Таша почти физически ощутила, как её окатывают волны гнева из-за постигшей его участи безмолвного зрителя.
Нет, Джеми. Здесь и сейчас – есть только я и он. 
– Полагаю, ты достаточно умна, чтобы не пытаться вершить месть на Ложных Землях, – сказал Лиар, опуская руки.
– Верно.
– Зачем звала?
– Поговорить.
– Идеальное место для переговоров? Моя магия здесь обернётся против меня, это верно. – Его улыбка была почти благосклонной. – О чём же?
– Что я должна сделать, чтобы положить всему этому конец?
Он рассмеялся так, что не барахтайся Таша уже в болоте безнадёжности, сейчас она рухнула бы в него с головой.
– Ты отомстил Арону, – проговорила она. – Чего ещё ты хочешь?
– Сложный вопрос. – Палач лениво склонил голову. – А ты уверена, что хочешь положить этому конец?
Ветер Равнины леденил её щёки.
– Ты была рождена для иной судьбы, чем ждала тебя, останься всё так, как было. Я знаю, тебе хочется верить, что ваша с матерью деревенская идиллия длилась бы вечно, но, поверь, она закончилась бы куда быстрее и куда трагичнее, – голос его звучал скорее печально, чем вкрадчиво. – Сколько ещё лет вам удавалось бы скрывать свои большие и маленькие тайны? Сколько лет, в которые Ленмариэль Бьорк беспрерывно тосковала бы о жизни до восстания, а ты – о жизни, которой никогда не знала и не смогла бы узнать?
– Я не просила об этом, – сказала Таша еле слышно. – Ни о чём из этого.
– Тем не менее в моих силах дать тебе всё, что ты хочешь. Стоит лишь перестать бороться и убегать. Подумай об этом.
Её ресницы дрогнули.
…она не могла видеть, но знала: Равнина распростёрла вокруг него бездну его собственной души. И она куда страшнее, чем бездна, которая открылась Таше вместо ручья.
Из лабиринта зла не бывает выхода. Чем отчаяннее ты пытаешься выбраться, чем больше мечешься во тьме, тем скорее отдаляешься от спасения и стремительнее тонешь во лжи самому себе. Ведь предпочтение одного тёмного пути другому тёмному пути – не выбор. Ты можешь достичь центра, ты можешь упасть на дно и оттолкнуться от него, но после уже бесполезно выбираться из мрака через мрак: нужно поднять голову и увидеть проход там, где над пеленой тьмы ждёт свет. Да только тот, кто стоял перед ней, слишком долго бродил по лабиринту собственной души. Бродил – и бродит до сих пор.
Теперь, наверное, неспособный увидеть солнце без того, чтобы оно не выжгло ему глаза.
…«тьму не изгонишь тьмой»… 
Когда Таша подняла глаза, посмотрев в лицо Палача – без ненависти, мягко, почти с состраданием, – под её ногами желтели одуванчики.
– Хорошо. – Медленно, медленно Таша шагнула к нему – и бездне за его спиной. Которой она больше не видела, но знала, что она есть. – Я больше не буду от тебя убегать. Ведь… это должно быть жутко, верно?
Когда Таша обняла его, Палач едва ощутимо вздрогнул.
– Это должно  быть жутко, – прошептала она, привстав на цыпочки, обвивая его шею руками. – Жить вечно и вечно оставаться одному. Один на один со своей ненавистью. Один на один с самим собой.
Он не двигался. Он этого не ждал.
Значит, не ждёт и того, что будет дальше.
Сжимая в пальцах чёрные одежды, Таша зажмурилась – и, оттолкнувшись от земли, боднув лбом в плечо, толкнув всем телом, заставила его потерять равновесие.
…«если вдруг вздумает явиться, окажется заперт в этом теле, хотя бы на время»… 
Миг они оба балансировали на краю. Потом амадэй, не устояв, беззвучно рухнул спиной назад – вместе с Ташей, лишь тогда осмелившейся разжать пальцы, чтобы упасть на резной камень, переброшенный через весело журчащую речку.
Она так и не увидела, как Палач тонет в объятьях бездонной сизой мглы, провалившись сквозь мост, которого для него не могло существовать.
Таша села на колени, глядя на мелкие камушки в весело бегущем ручье; первые солнечные лучи вызолотили её волосы. Сорвав с шеи зеркальце, кинула его в ручей.
Она не улыбалась. Ни сил, ни радости в ней не было.
– Всё, что я хочу… – протянув руку, Таша зачерпнула горсть не по-летнему ледяной воды, глядя, как та утекает сквозь пальцы. Подняла лицо к восходящему солнцу. – Я хочу, чтобы мне вернули тех, кого я любила и кого ты у меня отнял.
Вытерев руку о юбку, она встала.
Окинув взглядом золотящуюся одуванчиками Равнину, наконец обернулась, чтобы взглянуть в лицо Джеми.
– И что это было? – только и смог спросить тот.
– Магия Равнины. И самое обыкновенное чудо.
– А, – слабо отозвался мальчишка. – А… а ты знала, что не провалишься вместе с ним?
Таша помолчала недолго.
– Главное, теперь мы свободны, – сказала она потом. Перевела взгляд на что-то за его плечом. – О.
Джеми оглянулся – и сдавленно застонал.
– Даже интересно, – отстранённо заметила Таша, вглядываясь в далёкие фигурки всадников, – и почему подмога всегда приходит слишком поздно? Это что, некое обязательное условие, чтобы герой разбирался со злодеем один на один?.. – Приставив ко лбу ладонь козырьком, она сощурилась. – Хм… Почему-то мне кажется, что они сильно не в духе.
Джеми обречённо повесил голову.
– Кажется, – заключила Таша, опуская руку, – я всё-таки увижу исторический момент съедения тебя живьём.
– Кажется, – поправил её Алексас, расправляя плечи, – разговор предстоит серьёзный.

* * *

– …и он упал. И исчез.
– Просто упал.
– Да, просто упал. Вроде крыльев я у него не замечал, – добавил Алексас.
Невероятно,  подумала Таша. Он посмел подтравить голос иронией. 
Они сидели среди одуванчиков, пока Найдж созерцал их со смесью потрясения и суеверного ужаса. Альв же просто созерцал , – но равных ему в созерцании нужно было поискать.
– Забавно, – произнёс Герланд негромко, точно высказывая мысль вслух, – но это действительно могло сработать.
– Они убили Воина, – сказал Найдж. – Они убили Воина. Они  убили Воина…
– И они убили  Воина, – подвёл итог Герланд. Подперев подбородок скрещёнными пальцами, воззрился на Ташу ещё внимательнее, чем прежде, пока в глазах его искрился жидкий лёд. – Как я понимаю, в услугах Венца в таком случае ты больше не нуждаешься.
Она подтвердила предположение коротким кивком.
– И, как я понимаю, идти с нами не желаешь.
Ещё один кивок.
– А если мы заставим?
– Не заставите. Насилие – оружие Его Величества. Вы, освободители, действуете по-другому.
– Ещё чуть больше убедительности, и я сам в это поверю.
Таша предпочла не отвечать.
Порой молчание – самый удобный выход из ситуации.
Какое-то время альв безмолвствовал, вынуждая признать: держать паузы он умел не хуже, чем созерцать.
– Тебя будут искать, – констатировал наконец Герланд. Спокойно – альв умел проигрывать. – Тебя уже ищут.
– Я найду, где спрятаться.
– По твоим следам пойдут очень хорошие ищейки. Ты не сможешь спрятаться от них. Не без посторонней помощи.
– Если нам понадобится ваша  помощь, я знаю, как с вами связаться.
Герланд повернул голову – пытаясь поверить в то, что последние слова действительно произнёс Алексас.
– Мы присягнули ей, учитель, – сказал тот, не дожидаясь вопросов. – Мы должны быть с ней.
– Джеми не закончил своё обучение. И я тебя никуда не отпускал.
– Это не имеет значения. Я высказываю не только моё мнение.
– Моего мнения вначале спросить не пробовали? – спросила Таша, тронув его за рукав.
– Мы твои рыцари. Мы обязаны тебя защищать. До конца, помнишь?
– Я могу освободить вас от клятвы.
– Учитывая твой поразительный дар притягивать неприятности, я предпочту сделать вид, что оглох, как только ты откроешь рот.
Жёлтые ободки вокруг его зрачков светились маленькими солнышками.
– …что ж, я пыталась, – заключила Таша, поднимаясь с земли. – Кажется, Герланд-энтаро, мне всё же придётся отобрать у вас сыновей.
Когда альв в свою очередь встал, звёзды в его глазах мерцали беспощадной белизной: огнём, готовым стирать города в порошок.
– Ответите на последний вопрос, Ваше Высочество? – холодно промолвил он.
– Всегда к вашим услугам.
– Тогда, как я понимаю, вы не будете сильно возражать, если в дальнейшем эти услуги нам понадобятся.
Она почти усмехнулась.
– Конечно. Потерянная принцесса заговорщику – друг.
– Чудно. Не смею далее вас задерживать. – Скупым жестом альв указал на коней, жевавших одуванчики в стороне. – И советую объехать Приграничное стороной. Не думаю, что вам там сильно обрадуются.
Прежде чем последовать совету, Алексас всё же посмотрел на Найджа, наблюдавшего за мальчишкой взглядом, живо напоминавшим о побитых щенках.
– К нашей следующей встрече с Джеми сдача зачёта по связующим каскадам, – сказал колдун, помолчав. – Надеюсь, он её не пропустит.
…Таша за свою жизнь наблюдала немного прощаний. Но это при всей своей скупости, пожалуй, могло сравниться с самыми трогательными из тех, о которых она читала.
– Куда мы, моя королева? – спросил Алексас, когда двое коней потрусили по тропе на север, оставляя парочку заговорщиков в том, что теперь можно было считать прошлым.
– В Озёрную.
– Зачем?
– Мне нужно домой. Кое-кто меня там очень ждёт… надеюсь. – Таша обвила повод вокруг руки, словно узелок, который завязывают, чтобы тот исполнил желание. – Потом отправимся в Нордвуд и найдём там зеркальную контору. Через неё доберёмся до Камнестольного и заберём Лив.
Алексас поднял лицо к небу, столь пронзительно-голубому, что в зените оно казалось высеченным из каэрилия. Вдохнул одуванчиковый ветер.
– Вот теперь, Таша, – сказал он, – мы действительно свободны.

Глава восьмая
Дом, милый дом

Когда Таша поднялась по родному крыльцу, то проскрипело под ногами точно так же, как когда единоличная теперь хозяйка дома Фаргори делала это в последний раз.
С момента её отъезда ничто не изменилось. Сад шелестел во тьме, баюкая незрелые яблоки. Камень дорожки звенел под копытами коней. Ларь с овсом отзывался привычным треском рассохшегося дерева.
Ничто не изменилось – кроме неё самой.
– Значит, так живут королевы в изгнании, – вымолвил Джеми, когда они оказались на кухне.
– Приблизительно.
Он оглядел большой открытый очаг, печь, дубовый стол посредине и кучу шкафов по стенам. Присел на скамью – так трепетно, словно боялся, что она рассыплется от одного прикосновения того, кто не принадлежал к королевской семье.
– Так… по-деревенски.
– Представлял дворец? Прости, что не оправдали ожиданий, – сказала Таша, подбрасывая в холодный очаг пару поленьев.
– Я не…
– Поможешь?
Джеми смущённо вывел губами мотив нужного заклятия, заставив дерево вспыхнуть.
– Почему мы так спешили? – выговорил он, предпочтя сменить тему.
– Я хотела приехать затемно. – Подвесив над огнём дутый медный чайник, Таша подошла к окну. – Привести себя в порядок. Подготовиться к объяснениям. С ходу натолкнуться на соседей не хотелось – сейчас сенокос, а мимо лугов никак не проехать.
Джеми водил пальцем по столешнице, вырисовывая что-то на сосновых досках, исцарапанных во время трапез не одного поколения Фаргори.
– И с кем ты хотела здесь повидаться?
– С другом.
– А когда повидаешься?..
– Заберём Лив и вернёмся сюда. Будем продолжать дело семьи Фаргори. Как ты отнесёшься к профессии сидродела?
Говорила она бодро. Слишком бодро, чтобы можно было в это поверить.
– А как же кеары? – спросил Джеми осторожно. – Думаешь, здесь нас не найдут?
– Слежки я не заметила, настоящего имени моего они не знают, все города и деревни обыскать не могут, а светловолосых девиц по всему Аллиграну… в общем, много.
– Они могут объявить тебя в розыск.
– Не думаю, что он увенчается успехом.
– Но…
– В крайнем случае что-нибудь придумаем.
Последовало молчание, затянутость которого прервал лишь свист чайника.
Сняв с ближайшей полки пару глиняных чашек, Таша засыпала в них по щепотке травяного сбора и залила кипятком.
– Надо подождать немного.
– Ага…
Сев напротив Джеми, она сложила руки на столешнице, уставившись на чайник посреди стола.
Она не подняла взгляда, даже когда спустя какое-то время её ладони накрыла другая рука.
– С нами можешь не притворяться, что всё в порядке, – мягко сказал Алексас.
…всего три шестидневки назад они с Лив и Гастом пили здесь чай. Всего три шестидневки назад у Таши была счастливая семья. Всего три шестидневки назад она сталкивалась с эйрдалями, наёмниками, амадэями и заговорщиками только в книжках.
Всего три шестидневки назад она была лишь маленькой девочкой с двумя большими тайнами…
– Нет. Не в порядке. – Сбросив его руку, Таша потянулась за сахарницей. – Мне плохо, Алексас. Мне очень плохо. Мне страшно. Я думала, это будет несложно, вернуться к прежней жизни, но как?.. Как можно вернуться, когда всё изменилось?
– Таша…
– Я всегда знала, что делать. Не строя долгих планов, не думая о причинах и последствиях, порой подчиняясь другим и не спрашивая, зачем, но знала. А теперь не знаю.
– Таша, ты…
– Я думаю о том, как жить дальше – и боюсь. Я вернулась сюда к другу, но думаю остаться здесь потому, что больше мне некуда идти. И если останусь, то потому, что больше нигде не смогу задержаться.
– Таша… ты вот-вот положишь себе восьмой кусок сахара.
Она непонимающе уставилась на собственную руку.
Разжав пальцы, уронила сахар обратно в вазочку.
– Мы ещё не начинали жить дальше, – сказал Алексас. – Мы и с прошлым ещё не до конца разобрались. Даже Лив не забрали. Не стоит пока задумываться о будущем.
– Но я не могу так, Алексас. Теперь, когда я одна, я должна об этом задумываться, потому что больше никто не возьмёт меня за руку и не поведёт за собой. Я сама должна вести… себя, тебя, сестру.
– Ты не одна. А я вполне дойду сам.
Алексас следил, как она помешивает приторное варево в своей чашке и ложка глухо ударяется о глину. Следил, пока стук не смолк.
– Я не могу простить себя. – Медленно, отстранённо Таша вытащила ложечку из чашки. – За то, что убежала тогда из Клаусхебера.
– Ты не виновата. Ты испугалась, и это нормально. Арон должен был открыть тебе всё сам.
– А этот спектакль на поляне? Если бы я его не устроила, вдруг… каким-то образом…
– Не надо, Таша. Они оба мертвы. Ты живёшь дальше. Твои сожаления, твои домыслы ничего не изменят.
Её ослабевшая рука опустилась на столешницу.
– Арон бы маме понравился. Возможно, когда-нибудь я бы и не лгала, называя его отцом…
…когда Таша закрыла лицо дрожащими ладонями, ложка упала на пол.
Она не плакала: просто высшая степень отчаяния бросила её в жар, заставив жмуриться и трястись, как в ознобе.
– Тише. – Алексас опустился на скамью рядом с ней. – Не вини себя. – Руки, закрытые тёмным бархатом изрядно потрепавшейся куртки, обняли её, заставив уткнуться лбом в его плечо. – Ты не могла не убежать, потому что Воин хотел, чтобы ты убежала. Он добился бы этого так или иначе. При встрече с тобой Арон фактически уже был мёртв, только ещё ходил. Его смерть оставалась вопросом времени, потому что Воин не остановился бы. И рано или поздно бы победил, ибо по определению сильнее.
– Последнее, что я сказала ему – что я его презираю, – голос её звучал глухо и надтреснуто, как стекло, бьющееся под подушкой. – Он умер за меня, а это было всем, что он услышал от меня на прощание.
– Таша, ты не должна…
– Но я не могу не винить себя. Не могу.
– Он обманывал тебя. Он играл тобой. Не забывай. Ты сбежала от него поэтому.
Обманывал. Играл. Внушал, использовал…
…какой ерундой кажется всё это в сравнении с тем, что ты никогда больше не перебросишься с ним словом.
Какой ерундой кажутся все обиды, когда важным становится лишь то, что ты не успела сказать.
– Идём. – Вдруг отстранившись, Алексас взял её за руки и потянул за собой. – Думаю, ты позволишь мне преклонить колени перед могилой Её Высочества Ленмариэль.
Метод отвлечения, выбивающий из одного горя напоминанием о другом, был сомнителен – но на Таше сработал. Во всяком случае, мысль о том, что ей стоит навестить маму (только не думать о том, что лежит под землёй), заставила её кивнуть и, безразлично отвернувшись от нетронутого чая, повести своего рыцаря прочь из кухни.
Спускаясь в сад и поворачивая на задний двор, она думала, успело ли последнее пристанище Ленмариэль Бьорк чем-нибудь порасти.
Застыла – не дойдя до разрытой могилы, подле которой чёрным шрамом зияло пепелище костра.
…странное ощущение в затылке предварило прыгнувшие в глаза лиловые круги. Спустя миг после того, как Таша вспомнила и о кровавой луже, неосмотрительно оставленной ею на полу, и о том, что свежую могилу очень легко разрыть, и о других следах, по которым прадмунтцы без труда могли догадаться, что за нечисть шестнадцать лет назад приютило под своей крышей семейство Фаргори.
Но было уже безнадёжно поздно.

* * *

– Очнись.
Жар.
Боль.
Солёный привкус, стынущий на губах.
Таша открыла глаза, чтобы увидеть мыски лаковых туфель, попиравших грязный дощатый пол – и эти туфли она узнала бы, даже не видя падавшей на них чёрной суконной юбки.
Она повернулась на спину, вдавливая в пыль скованные за спиной руки.
– Приветствую, святой отец, – выплюнула она, снизу вверх глядя на прадмунтского пастыря. – Так вы ещё и маг, оказывается?
– Я предпочёл служить Богине иным способом, не оскорбляя Её ярмарочными фокусами, но даже мой слабый Дар порой помогает мне воплощать в жизнь слово Её. – Отец Дармиори отступил на шаг, сохраняя на длинном лице почти скорбное выражение. – Перекидываться не советую. По крайней мере, если хочешь встретить конец со всеми конечностями.
Каламбур, однако,  отстранённо подумала Таша. Смешно.  Цвергово серебро, значит… то-то ей наручники показались горячими. Впрочем, вначале подумала, что кровь застоялась – оковы, похоже, ещё и верёвкой поверх обмотали для надёжности.
– С чего вы взяли…
– Отродья оборотня обычно наследуют проклятье суки, их породившей. И, благо, от предшественников мне достались предметы, позволяющие это проверить. – Дэй разглядывал её задумчиво, как жука, редкость которого не перевешивает вызванного им омерзения. – Столько лет скрываться под моим носом… Дрянь.
– Такие слова да от вас. – Таша не без усилия скривила в усмешке разбитые губы. – А как же справедливый суд и всё такое?
– Над такими, как вы, суда быть не может. Вы – ошибка творения. Ошибки следует исправлять.
И, как это ни было жутко, Таша знала: он сделает с ней всё, что захочет. Потому что в таких деревнях, как Прадмунт, самосуд – не только над нечистью – всё ещё был обычным делом. Полвека назад он бы даже имел абсолютно законное право вынести ей приговор и привести его в исполнение, а сейчас…
Никто из городской стражи не хватится ни Ленмариэль Фаргори, ни её дочерей, пропавших почти месяц назад. Никто даже не узнает, что Таша возвращалась домой – или в место, которое она так наивно, так опрометчиво осмеливалась ещё считать домом.
– Полагаю, мне положено знать, в чём меня обвиняют, – выдохнула она, понимая, что отец Дармиори горит желанием рассказать, как поймал её: иначе он бы здесь не стоял. – Помимо того, что я порождение Мирк, конечно.
– Когда никто из вас не пришёл на сенокос, я явился в ваш дом. Мне не открыли. Я велел выломать дверь, мы обошли все комнаты и увидели кровь. А потом кто-то углядел могилу на заднем дворе и, – его глаза сузились, – крест…
– Это я сделала, – подтвердила Таша, оглядываясь.
Сквозь прохудившуюся крышу сочился солнечный свет, озаряя серые бревенчатые стены, полусгнившую койку и полки с пыльными банками. Заброшенная изба… Таша несколько раз лазала сюда и с Гастом, и в кошачьем обличье, так что узнать это место было несложно.
Только зачем…
– Недолго твоё святотатство продержалось, – заметил дэй злорадно. – Мы разрыли могилу. Там понять, что случилось, уже труда не составило.
– И что, по-вашему…
– Вы с сестрой убили мать. И сбежали.
– Вы спятили?! – Таша даже привстала от изумления. – Мы с Лив о-ох…
– Лежать, – произнёс дэй, всадив мысок туфли ей в живот, наблюдая, как она крючится на полу. – Мне ли не знать, как звери грызутся между собой. Впрочем, ты права, не все смогли в это поверить. Гаст в том числе. Он сбежал в тот же день – оставил записку, что поехал в Нордвуд за магом, который помог бы тебя отыскать. И домой не вернулся.
…видение, когда-то подсмотренное в зеркальце, теперь покоившемся на дне волшебного ручья, разом поставило всё на свои места.
Так вот  оно что. Это даже не просто расправа с порождением Мирк.
Это месть.
– Мы сожгли тело, как положено, развеяли пепел по ветру на перекрёстке и принялись ждать вас. Конечно, я не надеялся, что кто-то из вас окажется так глуп, чтобы вернуться, но на всякий случай велел соседям приглядывать. И этой ночью мне донесли, что в окне у Фаргори горит свет… Благо, магическую ловушку в саду я расставил заранее. В комнатах тоже, но они не потребовались.
Отдышавшись, Таша повернула голову. Алексас лежал рядом: мертвенно-бледный, в крови, с закованными руками. Наручники были медными, с мелкой рунной вязью.
Противомагические?..
– Послушайте…
– Хорошо, что вместе с моим званием мне достались орудия, помогающие сладить и с оборотнями, и с колдунами. Чего только в храме Её не найдётся, с кем только слуги Богини не сталкиваются в служении Ей… В конце концов, наручники завороженные. Не расплавятся.
По спине её прополз липкий холод.
– Что вы…
– Не знаю, где и как ты нашла себе пособника в злодеяниях, но, как сказано в Писании, всё обернётся пеплом. – Дэй отступил на шаг. – Я бы сделал это на главной площади, но кое-кто изъявил протест. Впрочем, здесь даже лучше.
…только тут Таша услышала, как снаружи глухим прибоем шумит толпа.
– Вы не можете! – она всё-таки сорвалась на крик. – Я… Наёмники убили маму и похитили Лив, я отправилась за ней, я…
– Отпущения грехов тебе не положено, но помолиться ты можешь. Это никому не воспрещается. – Дэй отвернулся и двинулся к единственному, что сохранилось в избе на редкость хорошо – к двери. – Покой праху твоему, Тариша Фаргори. Да найдёт твоя душа благополучно путь в Бездну.
– Нет, стойте, пожалуйста, НЕТ!
Таша рванулась, и боль обожгла запястья: наручники оказались кандалами, прикованными к ножке кровати.
Дверь захлопнулась. Стукнул засов.
– Подоприте и поджигайте.
Что-то скрипнуло. Заскрежетало. Следом раздались шаги, голоса и потрескиванье факела.
– Я невиновна! – Таша яростно рвалась к двери, невзирая на боль, выворачивая руки, сдирая в кровь кожу на кистях. – Мы никого не убивали!
– Смерть нечистому порождению Мирк!
– Да послушайте же вы! Маму убили наёмники, они… пожалуйста, умоляю, я…
– Сжечь тварь!
– В огонь!
– Сжечь зверя!
Таша осеклась, слушая, как клич разносится по толпе.
Треск. Шипение: огонь не хотел заниматься. Вот кто-то радостно закричал, но смолк – заплясавшие было язычки пламени сникли и погасли.
– Плеснуть масла!
Широко распахнутыми глазами Таша смотрела на запертую дверь.
…«ваша деревенская идиллия закончилась бы куда трагичнее»… 
Когда-то у этой самой избы она избежала смерти. Наверное, избежать её нельзя: можно лишь выиграть отсрочку. И она одолела виспа из Белой Топи, вернулась с того света и одержала верх над амадэем, чтобы быть сожжённой заживо в родной деревне – людьми, среди которых она росла, которые учили её и улыбались ей, с чьими детьми она играла и соперничала.
Обидная смерть. Глупая.
Расплата за другую глупость?..
Хворост затрещал. Толпа торжествующе взревела. Воистину нет ничего страшнее толпы… В ней не найдётся ни одного, кто услышит, ни одного, кто проявит милосердие, ни одного, кто просто подумает .
Всего-навсего за то, что она не такая, как они…
Языки пламени взлетели под самые окна, заглядывая внутрь. Оранжевые струи пластично тянулись ввысь, разбрызгивали искры, обволакивали дерево оконных рам.
Таша смотрела на огонь, думая о том, что не стоило всё-таки братьям Сэмперам идти с ней. Особенно до конца. И не заплакала, даже когда стена огня замкнулась и поползла вверх. Старые балки крыши сопротивлялись, сколько могли, но силы были неравны.
Всё обернётся пеплом…
Едкое марево обжигало лёгкие: дым сочился сквозь каждую щель. Комната пропадала в сизой мгле. Интересно, это дым или перед глазами всё плывёт? Голова кружится… а, впрочем, какая разница. Наплывающее беспамятство – это совсем не плохо. Так, наверное, ничего не почувствуешь… или проснёшься от боли?.. Сон, всё это – кошмарный сон…
Балки затрещали. Крыша обещала скоро рухнуть, закончив всё.
…теперь они с Ароном будут квиты.
Прости, Лив,  подумала Таша, и мысль мгновенно исчезла в головокружительном тумане. Прости. Я солгала. 
Я не вернусь …
Балки треснули в последний раз.
Во тьме гаснущего сознания она услышала знакомый голос, потом мелькнуло ясное небо, солнечный свет окутал её тёплой пеленой – и всё померкло.

Эпилог

Таша не сразу поняла, что проснулась. Во сне она бежала куда-то по солнечному лучу, а в один момент оказалось, что луч уже не сонный, а явный: он струился из окна, играя пылинками, и обливал закатным золотом белый камень потолка.
Таша повернула голову – и улыбнулась:
– Так и думала почему-то, что на том свете первым делом встречу тебя.
Арон сидел в кресле подле кровати, без улыбки вглядываясь в её лицо.
Таша приподнялась на постели. Комната была небольшой и светлой; стена с окном изгибалась полукругом, зеркало у двери отражало скромное убранство.
– Мама, надеюсь, тоже где-то здесь?
Он не ответил – просто смотрел. И под его взглядом урывками приходили воспоминания: разрозненными обожжёнными лоскутами, не утруждая себя должным порядком или связыванием воедино.
…металлический свист, вспышка, лязг металла… 
…«остановите его!»… 
…чистый воздух… 
…«единственные звери здесь – вы»… 
Таша опустила взгляд на свои руки.
Там, где кисти стёрли наручники, виднелась нежная розовая кожица.
– Я… жива?
– Да.
– Но ты ведь мёртв.
– Нет.
Таша села, и босые ноги ощутили пушистый ворс светлого ковра – слишком отчётливо для бесплотной души, лишённой земных оков.
– Я… видела, как тебя убили. Джеми похоронил тебя. В стеклянной гробнице.
– Что создало мне немало проблем. Хорошо, что он положил туда меч – не то, боюсь, мне пришлось бы коротать вечность похороненным заживо. Не знаю, счёл бы это Лиар достойным возмездием… Впрочем, разрубить мечом крышку гробницы, имея лишь пару вершков замаха и собственную грудь в качестве препятствия, тоже не так легко. Пусть даже меч непрост.
– Хочешь сказать, что ты жив.
– Как и ты.
– И где же мы тогда?
– В деревне Фар-Лойл. Моё пастырство. Я говорил тебе.
Таша встала. Оглядела своё отражение, облачённое в незнакомое светлое платье с широкой юбкой до колен.
Пошатываясь, добрела до окна.
Окно оказалось расположенным на большой высоте. Оно открывало вид на луга, присыпанные пёстрой цветочной пудрой, предгорные холмы и позолоченную гладь огромного озера в ложбине.
– Деревню отсюда не увидишь. Башня стоит на окраине, а дома лепятся к горе.
– Башня?..
– Башня звездочёта. Друга, который милостиво меня приютил.
Таша, не щурясь, смотрела на вечернее солнце.
– Я видела, как меч пронзил твоё сердце. Я видела твоё тело. Я просидела подле него до рассвета.
– И если бы выждала ещё час, узнала много интересного. В себя приходишь не сразу. – Шелест фортэньи прозвучал до боли знакомо. – На какое-то время я действительно умер. Был близок к смерти настолько, насколько это возможно, оставаясь живым. Сон на самой грани. Неприятное ощущение, должен сказать.
– Но…
– Амадэя может убить только другой амадэй. Только собственной рукой. Никто из смертных на это не способен. Нас может убить лишь равный нам. – Арон стоял прямо за её спиной. – Во временном теле прикончить меня навсегда не может даже Лиар. Только в настоящем, материальном.
…«ему об амадэях ведомо больше, чем кому бы то ни было»… 
…«они убили Воина»… 
Кусочки мозаики из разрозненных фраз складывались во что-то большее.
– Тогда… тогда получается, что и он…
– Да. Лиар жив.
Это не вызвало у неё ни удивления, ни огорчения, ни злости.
В сердце, выжженном всем произошедшим, не осталось места для столь сильных чувств.
– И он знал, что не убьёт тебя?
– Конечно.
– Тогда зачем…
– Если бы ты подчинилась его воле и предала меня, он бы победил. В том и был смысл: чтобы я привязался к тебе, а ты вонзила мне нож в спину. Или меч в грудь. Расстанься мы тогда, когда ты была мне безразлична – и хотя бы части его планов не суждено было бы осуществиться. Чем отчаяннее я пытался тебя защитить, тем большей опасности подвергал. Чем изобретательнее пробовал обмануть его ожидания, тем вернее следовал по уготованному им пути.
– Но я не подчинилась. И что будет теперь?
– Я не знаю.
Таша опустила взгляд на сад у подножия башни, огороженный низкой каменной стеной. Закат подкрашивал золотистой карамелью зелень вишнёвых крон, верёвочные качели, подвешенные на одну из ветвей, и одинокую фигурку на них – с тёмной макушкой-одуванчиком.
Джеми.
– Значит, ты снова нас спас?
– Без ожогов не обошлось, но верно.
– И как ты узнал, где я?
– Я могу найти тебя, где бы ты ни была, – сказал Арон просто. – Я должен был прийти раньше, но пришлось доделывать одно дело. Я не смог сразу пуститься вдогонку. К тому же…
– Что? – спросила Таша, когда молчание затянулось.
– Я думал, не лучше ли будет держаться вдали от тебя. Лиар же наверняка рассчитывал, что мы встретимся вновь, когда я очнусь.
– Ты думал… не находить меня? Оставить с мыслью, что ты мёртв?
Он промолчал – и Таша обернулась, когда смутное сомнение тонкими коготками царапнуло душу.
– Скажи мне, Арон… скажи честно. Ты тоже знал, что не умрёшь?
Стало так тихо, что качельный скрип казался набатом.
В этой тишине она расслышала, как хрустнул воротничок его фортэньи, когда он утвердительно наклонил голову.
– И… почему же… не сказал мне?
– Хотел узнать, что ты выберешь.
Их молчание сыпало тиканье стрелок часов.
Лишь несколько звуков отделили момент, в который Таша смотрела на дэя, от того, в который она принялась колотить его по чему попало.
– Я доверилась ему! Я оплакиваю его! Я не хочу жить, я виню себя, а он… он… Он хотел посмотреть, что я выберу?!
– Таша…
– Обманщик! Лжец! Манипулятор!
Каждая фраза сопровождалась ударом.
– Прости. Я заслужил это, знаю. Мне очень стыдно.
– Ему стыдно!  И ты думаешь, этого достаточно, просто сказать «мне стыдно»?! Ты! Ты…
Слова захлебнулись, потерявшись на солёных губах.
– Ты…
Кулаки разжались сами собой.
– Я…
Таша всхлипнула – и уткнулась в складки чёрной накидки одновременно с тем, как он наконец коснулся её плеч.
– Не бросай меня больше, – прошептала она. – Пожалуйста.
– Не брошу. – Арон держал её, как ребёнка, плакавшего навзрыд так долго, что теперь он с трудом стоял на ногах. – Я уйду лишь тогда, когда ты этого захочешь.
– Не надо масок, не надо лжи, мне… мне всё равно, кто ты. Я просто хочу тебе доверять.
– Отныне не будет ни масок, ни лжи. Обещаю.
…но если он не отдал свою жизнь за тебя,  шептал знакомый тоненький голос, если он знал, что в том поединке ничем не рискует – ты ведь не можешь знать… 
Да только на сей раз Таше не было дела до сомнений.
Теперь она куда лучше понимала, какие вещи в этом мире для неё важнее любых сомнений. И одна из этих вещей была сейчас перед ней.
– Больше я никому не дам тебя в обиду, – сказал Арон.
– Но… Лиар…
– Никому, – повторил он.

* * *

Огонь в камине плёл кружево светотени, пока закатные лучи, силясь просочиться сквозь задёрнутые гардины, выхватывали из черноты фигуру в кресле.
Он наблюдал за пламенем, держа в руках фужер с бренди, согревая напиток теплом ладоней. Виски всё ещё слегка ныли: даже его тело не сразу могло оправиться от удара, для любого другого ставшего бы смертельным.
Сбор шестнадцатилетней давности… Год Белой Кошки, год начала новой игры…
Правда, тогда даже он ещё об этом не знал.
– Умеем ли мы любить кого-то кроме себя, Альдрем?
Слуга неуверенно приблизился к креслу.
– Простите?..
– Все мы хотим любви. Хотим, чтобы нас любили. Но кто мы? Эгоисты, каждый из которых думает лишь о себе. Даже любовь наша эгоистична. Мы делаем кого-то счастливым потому, что это делает счастливыми нас самих. Когда нас покидают, мы жалеем себя – бедных, несчастных, одиноких. Тот, кто готов жертвовать, кто умеет по-настоящему скорбеть, из-за чувств своих становится уязвим, чем окружающие эгоисты спешат воспользоваться. – Бокал к губам он подносил со смешком, прозвучавшим почти неловко. – Мир не может быть идеальным, пока в нём не живут идеальные люди. Но достаточно добавить в идеал всего одного эгоиста, и он обратит блаженство в кошмар.
Он думал обо всех играх, в которых проигрывал и побеждал. Обо всех ходах, которые делал и от которых удержался. Обо всех обманных финтах, что предстоят ей и ему теперь, когда противостояние выходит на новый уровень.
Обо всех разах, когда она пыталась убить его или себя – и убивала.
Альдрем сделал ещё один осторожный шаг.
– Заделываетесь лириком, хозяин.
…наказание, что ты избрал для неё и себя самого,  сказала ему зазеркальная тень.
Он редко признавался себе в том, что в действительности для него значит всё происходящее. И никогда бы не признался ей.
Но чьё наказание было в итоге более суровым, ещё вопрос.
– Знаете, – встав за спинкой кресла, произнёс Альдрем, – есть у меня один знакомый, который любит кого угодно, кроме себя. Который положил свою жизнь на то, чтобы защищать этот мир от вещей, от которых его никто больше не защитит. Который взвалил на свои плечи чудовищную ношу и до сих пор верен долгу, хотя давно мог бы забыть о нём и стать худшим из всех чудовищ. – Старый слуга взял бутыль, чтобы без спроса подлить бренди в его бокал – так же, как он делал это вот уже сотню лет. – Именно поэтому я ему служу.

* * *

– Я должна забрать Лив, – сказала Таша, глядя, как приминается под её ногами яркая, какая-то неправдоподобно-зелёная трава, пока они с Джеми и Ароном шли по вершине холма. – И найти Гаста.
В травянистом шёлке тут и там проглядывали красные капли мелкой дикой клубники. Вдали раздавалось ошалелое ржание, с которым мчались друг за дружкой по лугу, пьянея от свободы, двое коней.
– Тот друг, из-за которого мы чуть не сгорели? – пробормотал Джеми.
– Он не виноват. И он убежал из дома, чтобы мне помочь.
– Мы найдём его, – пообещал дэй. – Но сперва – хотя бы недолгий отдых, который вы заслужили.
Таша нагнулась, сорвав пару ягод под ногами. Очистив от листьев, отправила их в рот – клубника была не крупнее ногтя, но сахарно-сладкой. Облизав пальцы, которые клубника выпачкала кармином, плотнее закуталась в наброшенную на плечи шаль: горный ветер был прохладным даже в жаркий летний день.
Внизу, совсем рядом, озеро шуршало мелкой галькой и окатывало берег прозрачными волнами. Поодаль шумел лес; позади белая башня звездочёта возвышалась над россыпью деревянных домов.
– Мои друзья возражать не будут, – добавил Арон.
– Ты вроде говорил только о друге.
– Но у друга есть жена. Он звездочёт, она летописец. И собирательница легенд.
– Собирательница легенд?..
– В юности она была менестрелем. Много где побывала, много чего повидала. А когда вышла замуж и осела в Фар-Лойле, решила записать всё услышанное и увиденное. Думаю, вы с ней поладите.
– Хочешь сказать, теперь мы будем жить здесь?
– Как будто нам ещё есть куда идти, – буркнул Джеми.
Таша сощурилась от солнца, прячущегося за тёмную лесную полоску.
– Не думаю, что я смогу отдыхать, зная, что Палач жив, а игра  продолжается. С меня довольно бегства и пряток, Арон. Я хочу найти его. Положить этому конец.
– Спрятаться от амадэя всё равно невозможно. Не навсегда. Как бы мне ни хотелось обратного. Если мы не найдём Лиара, он сам найдёт нас, но сейчас ты слишком слаба и измотана, чтобы снова выступить против него. Дай себе и другим хоть немного времени на то, чтобы окрепнуть после всего пережитого.
Таша помолчала, пока они спускались с холма под перламутровым вечерним небом.
– Значит, передышка перед решающей встречей, – резюмировала она затем.
– Именно.
– Хорошо. Идёт.
Джеми, вполне удовлетворённый их сговором, приставил ко лбу ладонь козырьком, оглядывая озёрный берег.
– Знаете, святой отец, – изрёк он, – если не знать, где ты, легко можно подумать, что это и есть блаженный посмертный мир.
– Не без этого. – Таша мельком улыбнулась. – Думаю, Лив здесь тоже… – Она вдруг осеклась, и улыбка её разом померкла. – Арон, но если я не убила Палача, то чары на Лив…
– А, вот и они, – словно не заметив ужаса, всплеснувшегося в её глазах, сказал Арон, глядя на показавшиеся вдали маленькие фигурки. – Жена моего друга. Она ходила в лес собирать целебные травы.
– А что за ребёнок с ней? – спросил Джеми.
Таша всмотрелась в далёкие силуэты двоих, бредущих по берегу озера. Один, насколько она могла судить, принадлежал маленькой сухонькой старушке. Второй – действительно ребёнку, девочке в пёстром платьице.
Темноволосой девочке лет девяти…
Сердце упало, чтобы в следующий миг взлететь куда-то под горло.
– Арон, это…
– Собственно, то самое дело, которое мне пришлось доделать, прежде чем снова тебя найти. Из Пвилла я добрался до Арпагена и разыскал там зеркальную контору, чтобы быстро попасть в Камнестольный. Потом забрал Лив и договорился с зеркальщиком в Подгорье, чтобы он перенастроил один из проходов на Фар-Лойл. Учитывая, что у меня при себе не было кошеля, в конторах не очень-то хотели мне помогать, но в конечном счёте мы с ними поладили. Из Фар-Лойла до Прадмунта я добирался уже конным ходом. Расстояние не столь велико, но спасибо отцу Дармиори, что он решил погодить с казнью до полудня.
Таша стояла, глядя на Лив: та в свою очередь застыла на месте, недоверчиво всматриваясь в троицу на холме.
– Но чары… неужели Палач…
– Склонен думать, что я тоже кое-что могу, пусть это и заняло больше времени, чем я надеялся. Однако то, что Лиар отпустил её сам, тоже допускаю. – Арон коснулся её плеча, точно призывая не забывать дышать. – Извини, мне пришлось поработать с её памятью. Для ребёнка пережитое может иметь слишком тяжёлые последствия. Она думает, что Мариэль на время отправила вас к родственникам в Фар-Лойле, и правду, что её больше нет, откроет сама… со временем. Так бывает со всеми детьми.
Лив опрометью кинулась вперёд по берегу.
Когда Таша оглянулась на дэя, глаза её сияли.
– Спасибо.
Арон, улыбнувшись, легонько подтолкнул её в спину.
– Иди. Ну же.
Таша подалась вперёд – и побежала.
…однажды враг снова напомнит о себе. Однажды он вернётся. Однажды он изменит правила игры – и, возможно, она не будет готова.
Но всё это будет потом.
Сейчас Таша бежала навстречу сестре, и закатный ветер распускал медовую прохладу на её щеках.

* * *

– Они всё-таки выиграли, Альдрем, – слова были брошены задумчиво, почти бесстрастно. – Магия Ложных Земель, будь она неладна. – Он отставил бокал и оперся рукой на подлокотник, положив подбородок на тыльную сторону ладони. – Древняя магия, пара безбашенных детей, чистая душа… Этого оказалось достаточно, чтобы закончить сказочку.
Огонь ласкал червонное золото головёшек.
…считаным людям за вечность удавалось его обмануть. Ей – даже не единожды. Он знал, что его ждёт, когда она шагнула к нему на Равнине – и всё равно позволил себе обмануться. Просто ради того, чтобы на один короткий миг вспомнить другой бальный зал и другую девушку, когда-то давно спускавшуюся к гостям с княжеским венцом на челе.
Другую ли?..
– Они молодцы, – рассеянно заметил он. – Я даже почти не поддавался.
– И что дальше?
– На этом этапе победа осталась за ними. – Он взглянул в лицо слуги, и улыбка наконец вернулась на его губы. – Так что, как это ни банально… всё идёт по плану.

Благодарности

– Юлии Яковлевой  и Марии Поташковой 
за тёплые слова и поддержку, что дала мне силы и смелость вернуться к творчеству и себе самой.

– Моему чудесному мужу 
за любовь ко мне и любовь к Аллиграну.

– Кире Фроловой 
– замечательному и чуткому редактору, воплотившему мою мечту.

– Ане Лужецкой aka Аерин, 
оживившей моих героев магией, недоступной мне, и занявшей своё законное место на аллигранском небосводе.

– Риш 
за наставления в начале моего творческого пути, волшебные стихи и все книжки, с которыми я познакомилась благодаря тебе.

– Киру 
– моему строгому критику, первому читателю и лучшему советчику.

– Маше и Лёше Курилкиным-Вениковым, Светлане Песец, Алисе Огневой, Нике Веймар и всем, 
кто полюбил эту историю и верил в меня, когда я сама в себя не верила.

– Юлии Рубиной, 
которая помогла роману обрести бумажное воплощение и найти редактора, которого он заслуживает.

– Мудрому Александру Торопцеву, 
без чьих семинаров в Литинституте я вряд ли осознала бы себя писателем.

– Наташе Кокоревой, Жене Александровой, Владу Ларионову, Корину, Ирэн, Наталье Платоновой 
и всем, кто читал книгу в процессе создания и помогал ей стать лучше.

– Денису Павлушкину, Кате Жоровой и Диме Шепелёву 
за похвалы и замечания, отточившие моё перо.

– Саше Стрепетилову, Сергею Серебрянскому 
и всей редакции журнала «Мир Фантастики», без которого я не была бы тем, кто я есть сейчас.

– Ире, 
которая когда-то дала толчок к написанию этой книги,
Ксении Сергеевой, 
наблюдавшей, как она рождается,
и Маше Покусаевой, 
ставшей одной из лун моего мира.

– И, конечно, вам, мои дорогие читатели, 
которым нравятся и понравятся тёмные игры Лиара и злоключения Таши.